My reasons for love

Ты не представляешь, как я обожаю тебя смущающегося из-за всякой ерунды. Буквально из-за всякой — будь то глупый комплимент или моя рука, что лежит на твоей коленке. Мне нравится, как ты краснеешь и тупо смотришь перед собой, когда происходит что-то подобное. Мне нравится даже то, как ты можешь вскочить с места и, обозвав меня идиотом, спрятаться в комнате, чтобы я не видел твою пылающую мордашку… Ладно, прости, но ты правда мило реагируешь на все это, Мик. К примеру, я помню самый первый раз, когда это произошло. И боже, это не была какая-то романтическая херня, нет. Я просто сказал, что у тебя клевая задница, вот и все. Тогда мы только начали встречаться (я пытаюсь избегать такого звания, как «дружок по траху», так что… да, встречались). — Я… — именно, я так тяжело дышал тогда, что еле мог выговорить предложение с первого раза, — я должен сказать, что… — да, все было настолько плохо, но знаешь, сложно говорить и делать с тобою всякое — это отвлекает, — … у тебя действительно ахуенная задница, Мик, — я до сих пор помню, что рассмеялся как ненормальный, чтобы скрыть свое волнение. — … П-пошел ты, — ты так тихо сказал это, что я еле расслышал, но я видел, как ты спрятал собственное лицо в подушке. Тогда то я и понял, что не все твое «иди нахуй» означает одно и тоже… иногда ты просто слишком смущен, чтобы ответить мне, при этом не оскорбляя. Хотя, иногда ты можешь просто промолчать, и это выглядит не менее очаровательно, я клянусь. Одним вечером у нас отключили весь свет, потому что мы не заплатили за электричество — просто-напросто не успели, так что отложили это на завтра. Тогда нам пришлось зажечь те херовые свечи, которые пролежали в шкафчике, наверное, лет сто. Но было романтично, если уж по-честному… Нет, даже не так, было просто… уютно, спокойно. И правда… такая тишина тогда стояла во всем доме, это было действительно успокаивающе. Еще я помню, что нам было нечем заняться и мы провели почти весь вечер, разговаривая о моей семье. Ты с интересом слушал меня, пока лежал рядом, положив свои ноги мне на колени, а голову на ручку дивана. Но на середине рассказа ты уже начал засыпать, что я, конечно же, заметил и улыбнулся. Ты так чудесно выглядишь при свечах, ты бы только видел себя. Я мягко убрал твои ноги с меня, вставая с дивана, а после, встав на колени, склонился к твоему лицу, разглядывая. И ты проснулся, как только я чуть коснулся тебя. Тогда ты пододвинулся, приглашая лечь рядом, что я и сделал, а потом снова закрыл глаза, пытаясь уснуть, пока я продолжал таращиться. — Мик, ты… ты очень красивый, знаешь? — я чуть усмехнулся, глядя, как ты резко открыл глаза и глянул на меня… мне кажется, ты никогда не привыкнешь к подобному. — Это просто пиздец, — я чуть рассмеялся и кивнул тебе, когда ты нахмурился, будто не веря, что я говорю это тебе. А потом ты хотел что-то сказать, но в итоге промолчал и, прикрыв глаза, уткнулся лицом мне в грудь. И я точно чувствовал твою улыбку кожей, честное слово. Или вот еще: тогда мы собрались со всеми остальными Галлагерами на очередном вечере кино, «чтобы сблизится», как говорит Фиона (по ее мнению мы все проводим мало времени вместе). Помнишь тот вечер? Я прекрасно помню его. Мы смотрели комедию «Евротур», когда я, не задумываясь, положил руку тебе на плечо. Я практически мог почувствовать, как ты моментально напрягся, но ничего не сказал. Повернувшись к тебе, я даже в темноте комнаты увидел, как твои щеки порозовели. Это было так, блядь, мило, что я, почти мечтательно вздохнув, уставился на тебя с идиотской улыбкой. Ты же мельком взглянул на меня и тут же опустил голову, покраснев еще больше, но так ничего и не сказав. О, еще помню, как я сказал о том, что у тебя маленькие ладошки. Не знаю почему, но ты так смутился, когда я прижал её к своей, чтобы сравнить их. — Нет, ну серьезно, просто крошечные, — я схватил тогда твою руку и прижал их к своим губам, отчего твои глаза распахнулись и ты тут же выдернул её. — … Иди ты. Это просто у тебя лапы, как у великана, придурок, — и спрятался у себя в комнате. Прячься сколько хочешь, я все равно буду считать это чертовски милым, как и твои крошки-ладошки. Но пожалуй, одна их самых милых вещей в тебе — твоя улыбка. Я просто обожаю её, обожаю видеть тебя таким, Мик. И когда ты в очередной раз улыбаешься, то я, не думая, шепчу: — Такой милый, — и сейчас ты смотришь на меня с этим непонимающим выражением лица, которое я обожаю не меньше. — Что ты сказал? — тихо спрашиваешь ты, и я, улыбаясь, обхватываю твое лицо. — Я сказал, что ты милый, — почти по слогам повторяю я тебе и, не давая ничего сказать или отвернуться — не давая сделать ничего — целую в губы, сильно прижимая тебя к себе… и когда я отрываюсь от тебя, то снова мягко улыбаюсь, смотря на розовые от смущения щечки. — Чертовски милый. И как бы тебе было не по себе от этого, Микки, просто знай — я люблю, когда ты краснеешь из-за меня. Я люблю, когда ты пытаешься просто спрятаться от меня, когда я говорю тебе о том, что мне нравится твой голос или что с тобой у меня самый лучший секс. Я люблю твои невинные глаза, что смотрят на меня с чистым непониманием, когда говорю тебе о том, какой ты умный или смешной, или какой ты на самом деле чудесный. Я всегда буду обожать то, как ты пытаешься не обращать внимания на мои прикосновения — что иногда и правда бывают такими смущающими — но на самом деле ты всегда чуть ли не дрожишь из-за них. Я люблю даже то, как ты скрываешь свое истинное смущение под грубостью и сарказмом, когда я говорю тебе о том, какой ты сексуальный или как мне нравятся твои бедра — знаю, что странно, но так и есть. Я безумно люблю тебя за это, Микки — за всё это — так что я просто не могу не назвать это очередной причиной.