Хорошие дети попадают в Нарнию

      В ту ночь Джерард не пришёл домой. Ему хотелось вернуться, но уже не так сильно, как когда он только вышел на улицу. Видимо, Рита всё-таки сумела ему помочь и притупить кипящий в душе «вулкан страстей» и эмоций. Сейчас наступило облегчение, и мысли о том, что произошло, нервы, грусть и переживания ненадолго покинули разгорячённую голову. Когда они, уставшие и вымотанные, упали на кровать, наш красноволосый парень наконец вспомнил о недопитой банке пива, так и стоящей одиноко на журнальном столике. Он всё ещё дрожащей от слабости и схлынувшего возбуждения рукой взял эту банку, всё ещё холодную, и опрокинул в рот несколько глотков, но, как и полагается, половину случайно пролил на себя. Также ослабевшая, разрумянившаяся, тяжело дышащая Рита не преминула слизнуть эти горьковатые капли, стекавшие по шее и груди Джерарда. Тот поставил банку на стол, слегка вздрогнул, прикрыл глаза от удовольствия и слегка приобнял девчонку. Она доверчиво положила голову ему на грудь. Да, он был ей благодарен невзирая ни на что. Ведь она предлагала ему свою помощь, хоть и неискренне, и по-своему помогла. Маловероятно, конечно, что за личиной «шальной императрицы» скрывается добрая душа, но, чёрт возьми, не всем же такими быть. Это жизнь. Ей нельзя доверять. «А она не такая уж и тупая дура, как я раньше думал,» — почему-то подумал Джерард, хотя она ничего особо умного ещё не сделала. Но он хотя бы не пожалел, что сегодня пришёл именно сюда. Как будто угадав его мысли, девушка подняла голову и повернула к нему своё лицо, измазанное вокруг губ остатками помады, и с тёмными кругами под глазами от туши. Нет, никакого участия, искренности и великодушия эти глаза не выражали. Застенчиво улыбнулась: — Ну как ты? — Теперь лучше, — Джерард тоже спокойно и покровительственно улыбнулся, запустил руку в её густые светлые волосы, некогда тщательно уложенные с лаком в причудливую причёску. Потом немного подумал и спросил: — У тебя ведь нет сегодня свидания? — Нет, — Рита усмехнулась своим коронным смешком, который она использовала в совершенно разных ситуациях, но он обычно приходился к месту, — да и как мне идти-то теперь? Сил никаких нет… А ты, вообще-то, могёшь, могёшь! — добавила она с интонацией опытной женщины после небольшой паузы и в знак похвалы погладила Джерарда большим пальцем по подбородку. — Очень даже неплохо, молодец. Мне понравилось. Честно говоря, я не ожидала… У Джерарда на душе неприятно заскребло. Конечно, было бы бессмысленным ожидать чего-то большего от этой ветреной девчонки, почти чужой, которая наконец-таки дорвалась до желанного мужчины и поставила своего рода очередную «галочку», но всё равно немного противно, когда к тебе относятся, как к неживой игрушке. Всё-таки он сломался, поддался на её подкаты… Хотя, если бы не «колёса» и проблемы с Майки, он бы и внимания не обратил на эту сучку крашеную, кто знает? Но, опять-таки, не пожалел. Вот сама Рита уж в чём-в чём, а в сексе была чрезвычайно хороша. — Так-так… значит, у тебя сейчас нет парня? — Джер на всякий случай слегка отстранился. — Не-а, — Рита захихикала и стала длинным указательным пальцем с аккуратным наманикюренным ногтем выводить на торсе парня какие-то причудливые фигурки и завитушки, отчего у него опять непроизвольно напряглись мышцы внизу живота, а она заметила это и только продолжала. — Я девушка свободная. Отдыхаю. Отпуск такой, вроде, хи-хи-хи-хи. Вообще она подолгу ни с кем не встречалась и не заводила долгих и серьёзных отношений — максимум полгода. Жила по принципам «похуй, молодая» и «бери от жизни всё». Но такая жизнь её вполне устраивала, а вот в глазах серьёзных и более взрослых, что ли, людей выглядела бредятиной, а может, даже чем-то аморальным. К таким людям как раз и относился Джерард. Он не мог просто так расставаться с человеком, с которым имел близкий контакт, не мог встречаться со всеми подряд, в отличие от своей знакомой, специально «охмурять» девушек. Ему совсем не импонировала Рита как человек, тем более как вторая половинка. Но после расставания с любимой девушкой и крупной ссоры с любимым парнем, после связанной с болезнью Майки депрессией он просто не знал, чем заполнить чёрную дыру в душе. Поэтому здесь, казалось, подошёл бы любой вариант, даже легкомысленная Рита Хадсон. — Хм, хм, — заухмылялся Джерард, уже в который раз изучая глазами видимую часть фигуры Риты, не желая ей всё-таки ничего рассказывать про свои проблемы и личную жизнь. Вряд ли у него были серьёзные намерения на неё — всё равно убежит, сучка — но попробовать можно. Однако, что у этой девушки было отменно развито — так это женская интуиция. Она поняла его без слов и опять засмеялась. — Вот ты, Джерард, встречался с каждым человеком, с которым спал, скажи мне, м? — Да… нет, — Джерард растерялся, пытаясь припомнить количество своих половых партнёрок так, чтобы не ударить в грязь лицом перед глупой, но опытной Ритой, которая уже потеряла счёт не только своим мужчинам, но, может быть, и девушкам. Действительно, несмотря на привлекательность Джерарда, девушек было у него весьма немного. Самой первой у него оказалась одноклассница Николь, с которой он тогда встречался и в пятнадцать лет потерял невинность в школьном туалете; потом, после долгого перерыва и отношений без интима, была пара-тройка случаев на вписках с другими девушками, которых он уже и не помнил почти (впрочем, с одной из них, жгучей металлисткой Джоан, он успел провстречаться около полугода). Ну, а последней партнёршей, не считая Риту, была Линдси, которой он свято верил и не изменял все те два с половиной года, пока они состояли в отношениях. Так что похвастаться бурной половой жизнью ему в любом случае не удалось бы. — Или ты спал только с Линдси? А, малыш? — съехидничала Рита, снова трогая его за подбородок. — Нет, не только. Ещё кое с кем бывали случаи. Скорее, наоборот: я спал не со всеми, с кем встречаюсь…лся, — быстро исправился он, и его лицо слегка помрачнело. Мозг и сердце опять уколола мысль о брате. — А-а-а… Сочувствую, сочувствую, и такое бывает. Странно, конечно. Но ты же симпатичный пацан, всё ещё впереди, может быть, — Хадсон не скрывала иронию. — Ладно, не будем залёживаться. Наверное, она хотела пофилософствовать на тему молодости, лучших годов жизни и того, что Джерард многое уже упустил, но не обладала достаточным словарным запасом для этого, поэтому, сев на диване, издала ещё один смешок. Рита нашла в себе силы потянуться, перебраться через Джерарда, надеть домашний халатик, подойти к зеркалу и начать расчёсывать и кокетливо рассыпать по плечам спутавшиеся волосы, всем своим видом показывая, что «спектакль окончен». Похоже, что и «симпатичному парню» пора было выметаться. Но лень. Джерард, поднимая с пола брошенные и смятые в порыве страсти брюки, бросил взгляд на часы — они показывали уже почти десять вечера. Как правило, в это время молодёжная жизнь только начинается. Надо думать, что делать дальше. Только не идти домой, иначе с ума сойти можно. — Рита, ты что, куда-то собираешься? — В смы-ы-ысле? Я ещё от вчерашнего не отошла! — воскликнула она, как обычно растягивая гласные. — А тебе какая разница? — Да так… никакой, — он, так и не застегнув брюки, пожирая глазами красивые формы очередной своей девчонки, подошёл к ней вплотную. — Хах, ну вот, — сказала Рита, делая шаг в сторону. — Рита, можно я у тебя на ночь останусь? — Ну… останься, — девушка легкомысленно, как бы между прочим, пожала плечами и отступила назад. Даже не задала вопрос, который иногда, пусть и шутя, задавала Линдси: «У тебя разве своего дома нет?» Джерард провёл пальцем по её щеке, а она лишь смотрела на него наивными глазками и хлопала длинными ресницами. Такое по-детски невинное выражение лица только злило и возбуждало парня. Ведь она прекрасно знает, чего он хочет, только прикидывается. Спускаясь ниже, он резко схватил и рывком дёрнул ткань Ритиного халата, которая тут же громко затрещала. — Ах, зачем? Ты что?.. — на выдохе пискнула девушка, состроив умильную грустную рожицу. На самом деле, халатик был с поясом, но Джерард, видимо, решил, что лучше испортить вещь, дабы показать свой пыл. Теперь он за этот самый поясок, всё ещё завязанный, притянул Риту к себе, стиснув зубы, намотал на кулак её длинные волосы и толкнул вниз так, чтобы она встала на колени…

***

      Да, Джерард не пришёл домой ночевать. И на следующий день его не было. Вернее, он пришёл только часам к четырём после полудня, а я уже чуть не начал волноваться. Хотя дал себе слово не париться. Тяжело, не спорю: с утра я только и делал, что думал о том, что сейчас делает Джерард. Ищет новую работу? Учится? Вряд ли. Зная его характер, я могу с уверенностью сказать, что он не настолько серьёзный человек, чтобы, однажды бросив учёбу, снова хвататься за голову и возвращаться к ней. Кантуется у кого-нибудь из своих друзей? Снова пытается сколотить группу? Вот это более вероятно, но если он хоть сколько-нибудь переживает о нашей ссоре, трезвая творческая работа в студии практически невозможна. Значит, бухает, не дай Боже, опять жрёт ЛСД или нюхает кокаин? Реально ли, что он уже в сознательном возрасте станет наркоманом? Вполне, ведь это так просто… и ужасно. Он, как никто другой, хорошо знал последствия употребления сей дряни. Прошлым летом знакомый моего брата, музыкант, хороший гитарист, умер от передозировки… На похоронах присутствовал чуть ли не весь город — этого парня многие уважали и знали как неплохого и надёжного человека, всегда отвечающего за свои слова и поступки, но вот — не удержался, сорвался. Джерард и я тоже пришли. Его мать там упала в обморок, да так, что пришлось вызывать скорую, врачи долго откачать не могли… С дрожью всё это дерьмо вспоминаю, как будто вчера было. Неужели Джерард так быстро всё забыл? Неужели мои слова его ну совсем никак не задели? А мне бы этого ох как не хотелось. Вдруг это всё… из-за меня? Не только из-за ссоры, но и из-за болезни? Нет, при таком раскладе его странное поведение ничем невозможно объяснить. Что ещё может делать вне дома такой человек, как Джерард? Клеиться к девушкам? Да, вероятно… Даже мысли об этом были мне до жути неприятны. Я почувствовал доселе незнакомый сильный укол ревности, поразивший меня в самое сердце. Сомневаюсь что-то в его верности, хотя он же говорил, что любит меня. И Линдси своей никогда не изменял, ну, по крайней мере, я не слышал. Ладно, лучше не думать об этом: надо будет — всё само всплывёт. Когда он ненадолго возвращался домой, мы не разговаривали и жили как совсем чужие люди. Те два дня, которые мне остались до первого собрания общества поддержки, я потратил на общение с весьма малочисленными знакомыми и в основном на работу. Я буквально завалил себя работой, но скоро обнаружил, что чрезмерные нагрузки негативно влияют на мой организм. Начинаются бесконечные мигрени, головокружения — за это время я сожрал полпачки обезболивающих. Кроме того, заметил, что моя память тоже изрядно подпорчена болезнью, и пришлось её изо всех сил напрягать, а также «сёрфить Интернет», чтобы проложить маршрут от Бельвиля до Грейлока на общественном транспорте, ведь Джерард меня стопудово на своей машине не повезёт. А у меня нет своей машины, да и водить мне нельзя по понятным причинам. Прокладывать этот маршрут оказалось очень непросто: на Богом забытой Махамен роад нет никаких автобусных остановок и железнодорожных станций, куда приходят пригородные поезда, поэтому немалую часть пути придётся топать пешком. Ну что же, хочешь жить — умей вертеться. Вот и пятница. Джерард как ушёл с утра на работу, так ещё и не вернулся, хотя в этот день по графику он работает до двух часов. В принципе, я мог бы выехать и раньше, но мне не хотелось в гордом одиночестве рассекать просторы незнакомого Грейлока, да ещё и в страхе опоздать на и без того редкий автобус. Я не люблю гулять, общаться с людьми, потому что мне больше по душе личное пространство, одиночество и Вейси, но как бы там ни было, человек — существо социальное, поэтому даже мне за эти пару дней стало совсем скучно без людей. Я даже хотел было попробовать вернуться в Нарнию, но вспомнил, что лежу там с зудящими ссадинами и ноющими синяками на холодном полу темницы, да и без приглашения мне туда не попасть, поэтому лучше не надо… Без приглашения? Если верить Раманду, то меня может вызвать только Аслан. Значит, на допрос меня вызывал тоже Аслан? Или инициативу подхватил кто-то другой, кому было необходимо меня убрать? И не только меня, но и Люси, Каспиана и Эдмунда? В таком случае всё гораздо хуже, чем я думал. И кто это может быть, неужели Люцифер? Нет, Люцифер — слишком серьёзный экземпляр для того, чтобы бороться подобными методами с какими-то там детьми. Для него это мелочи… Дальше думать я не смог — голова предательски закружилась, впрочем, как и всегда, когда я пытался думать о Нарнии. Что ж, проблемы нужно решать по мере их поступления. Я ещё раз прокрутил в мозгу маршрут, который мне придётся проделать, и даже записал его в заметках в телефоне, чтобы внезапно не забыть, и медленно побрёл на автобусную остановку.

***

      После нескольких автобусов, стояний на ветреных остановках и прогулки пешком я, наконец, добрался до места назначения, но сначала, как водится, решил, что не туда попал. Под адресом, указанном на листовке, оказалась небольшая жёлтая епископальная или лютеранская церковь с низенькой чёрной резной оградой, четырёхконечным крестом на треугольной крыше, какими-то постерами с социальной рекламой у входа, скульптурами Божьей Матери и ангела, вделанными в стену и маленьким деревянным распятием над дверью. Позади этой часовни находилась давно не ремонтированная парковка с избитым асфальтом, где было припарковано несколько машин. Людей вокруг почти не было — церквушка находилась на отшибе, недалеко от населённого пункта, но всё же туда надо было ещё дойти. Честно говоря, я думал, что собрания для подростков проводятся в специально арендованных помещениях, может быть, клубах по интересам, актовых залах в школах или колледжах, но никак не в церквах. Я недоверчиво поглядел на эту церковь, сделал несколько кругов вокруг неё и, окончательно выбившись из сил, сел на небольшую скамейку у ограды, в конце концов, решил собрать волю в кулак и спросить у кого-нибудь из местных. Через некоторое время дверь церквушки приоткрылась, и оттуда показалась согбенная старушка в хорошей жилетке, белой блузке и длинной юбке того фасона, который теперь носят только дамы не младше семидесяти. Она осторожно спустилась по ступенькам, снова повернулась лицом ко входу и, смотря на распятие, согнулась ещё сильнее. Простояв так некоторое время и беззвучно прошептав что-то одними губами, старая леди снова развернулась и по тропинке медленно направилась к калитке. Я заволновался, поднялся со скамейки и хрипло окликнул её: — Простите, мэм… Мэм? Старушка заметила меня не сразу. Она, по-видимому, была глуховата. От неё резко пахнуло приторным запахом сладких конфетно-гвоздиковых духов. Сощурившись, посмотрела на меня подслеповатыми от старости глазами и не менее хрипло продребезжала: — Да? — Простите…, а общество поддержки для больных подростков здесь собирается, не подскажете?.. — я слегка запнулся перед словом «больных». — А… — старая леди не очень-то вежливо махнула рукой в сторону входа, — ну вообще я не знаю… наверное… Ясно. У этих бабуль лучше вообще ничего не спрашивать, они никогда ничего не знают, да и к тому же очень болтливы. — Спасибо большое, мэм. Спасибо, я понял. — До свидания, молодой человек, — старушка растянула большой рот в приветливой улыбке. Я кивнул и ответил ей тем же, хоть и моя улыбка была не особо приветливой. Моя собеседница неспешно направилась в сторону дороги, а я пожал плечами и направился к церкви. Была не была… и заметил у внутреннего входа постер с одуванчиковым полем и двумя руками, держащими сердце в ромашковом веночке, где между цветами иногда виднелись листочки и шипы — эмблемой Shine&Love. Этот плакат не был виден с дороги из-за внешней арки. Значит, я не ошибся, и собрания проходят именно здесь. Боже, какой я идиот.       Входя внутрь, я, по своему обыкновению, чуть не запутался в фиолетовой занавеске, закрывавшей вход и пропахшей ладаном, фиалками и ещё каким-то приятными благовониями. В церкви царил полумрак, небольшие окна, наполовину украшенные витражами, плохо пропускали свет. Но впоследствии, когда глаза более-менее привыкли, я понял, что здесь вовсе не темно. На противоположной стене висело большое объёмное деревянное распятие. К нему вело несколько длинных ступеней, на самой верхней из которых помещался длинный узкий стол, покрытый кружевной белой скатертью, а на нём стояли три толстые свечи, правда, не горевшие. Потолок над распятием скруглялся, образуя своеобразный свод или арку. С двух сторон от этого самого самого распятия, грозясь оторваться от стены, помещались две одинаковые белые скульптурки с немного облупившейся краской, изображавшие полуголых ангелов. У этих ангелов правые руки были выставлены вперёд, и на них висели цепочки, а на цепочках — небольшие лампадки из красного стекла. В них огонёк тоже не горел. Пол в церкви красиво выложен разноцветными мозаичными плитками, изображающими, наверное, цветы или просто абстрактные рисунки. Лишние стулья и скамьи стояли вдоль стен, а большая их часть была составлена в круг посреди часовни. Я растерянно осматривался — всё-таки церковь я последний раз посещал минимум лет десять назад, когда меня иногда брала с собой бабушка, убеждённая лютеранка. На стульях и скамейках с высокими спинками сидели подростки, в основном худые и бледные. Их было немного. Когда занавеска зашелестела, они все, как по команде, повернули головы в сторону двери. Заметив меня, от «общей массы» отделилась невысокая полноватая брюнетка с очень добродушным выражением лица и направилась ко мне. — Приветствую! Это вы Майкл? — Да… я. Добрый день. — Простите, забыла представиться. Я Оливия Найт… Мне про вас сказали, что вы решили посещать наше общество. Это очень здорово, — она дружелюбно указала мне глазами на ребят, протянула руку, которую я пожал, и улыбнулась. — Проходите, пожалуйста, занимайте место, мы скоро начнём. Пока я искал местечко поукромнее, чтобы присесть, Оливия Найт ещё раз похвалила моё решение записаться в их «клуб». Ах, точно, ведь это же она председательница общества поддержки, мне о ней говорила женщина по телефону. Укромное местечко найти так и не удалось, поэтому я, поздоровавшись со всеми остальными, уселся на первый попавшийся стул и сделал вид, что копаюсь в телефоне. Иногда дверь стукала, шуршала занавеска, и внутрь входил очередной посетитель или посетительница. Одного мальчика лет пятнадцати вкатили на инвалидной коляске, кто-то вошёл с сопровождающим, держа его под руку, кто-то — на костылях. Да, Майки, наконец-то ты начинаешь познавать мир таким, какой он есть. Розовые очки дают трещину. Вот то, что тебя ждёт в относительно недалёком будущем. — Ну что же, друзья! Вот мы все и собрались здесь сегодня. Надеюсь, большинство из вас более или менее в порядке? — голос Оливии вернул меня к действительности. — Да, но сегодня Кае Роун должны делать операцию на глаза… уже сделали, наверное, — медленно и очень тихо проговорила девочка в очках с толстыми стёклами, очень бледная и худая, и голос её дрогнул. Её белокурые волосы были собраны в жиденькую косичку на затылке. В церкви было по-прежнему тихо. — Давайте помолимся за Каю, друзья. Бог должен услышать наши молитвы. Пусть эта девочка больше и не сможет видеть, но зато будет без признаков рака. Оливия говорила, вроде бы, официальные вещи, но с таким великодушием и участием, что её слова тронули даже мою чёрствую душу. Помолиться? Хм, я атеист, как вы уже знаете, но всё равно поднялся со своего стула, сложил руки пирамидкой конусом вверх, и мои теперь уже товарищи во главе с Оливией хором прошептали что-то вроде «Господи, помоги Кае, исцели и укрепи её, вразуми лечащих врачей, дай здоровья и сил ей и родственникам, продли её жизнь. Аминь.» Я не верил в это всё, в силу молитв, но вдруг что-то во мне шевельнулось. Оказывается, смерть — это очень легко, это совсем рядом, ближе, чем мы все думаем. — Ну, а теперь я хочу познакомить вас с новым членом нашего общества. Друзья, — обратилась ко всем Оливия, когда ребята снова заняли свои места, — сегодня к нам впервые присоединился этот человек, — она указала на мою скромную персону. — Майкл, представься, пожалуйста. — Что вы, можно и без этих формальностей. Моё имя Майкл Джеймс Уэй, — я нехотя оторвал пятую точку от стула и кивнул головой. Но все по-прежнему молчали, поэтому пришлось добавить свой возраст и на всякий случай болезнь. — Шестнадцать лет, рак головного мозга. Глиома*… или как её там. Видимо, мой диагноз здесь никого не удивил, и я с чистой совестью сел обратно. В глазах некоторых ребят затеплился слабый интерес к новому человеку на собрании, но большинство смотрели сквозь меня всё такими же скучающими и измученными глазами. Зачем только я сюда припёрся? — Расскажи о себе, чем ты увлекаешься? — вдруг попросила одна из девочек, та самая, что предложила помолиться за Каю Рейнольдс. Ненавижу рассказывать о себе, вот честно. — Да сложно сказать. В основном играю на бас-гитаре, слушаю музыку, смотрю фильмы, хотя это вредно. Я интроверт, поэтому редко когда выхожу, но для Shine&Love решил сделать исключение, — я усмехнулся, не ожидая, что здесь поддержат мой неудачный сарказм, но все заулыбались, а кто-то даже захлопал в ладоши. — Отлично! Что ж, мы польщены! — Оливия поднялась со своего места и начала ходить по кругу. — Надеюсь, ребята, вы сможете найти общий язык друг с другом, а вы, Майкл, найдёте тут себе хороших друзей! — Ладно вам, можно и на ты. — Как скажешь. А теперь я представлюсь уже, наверное, в стотысячный раз. Оливия Найт, девятнадцать, рак молочной железы. Сейчас официально БПР, но болезнь требует постоянного контроля, как вы знаете. И пошло-поехало. Ребята по очереди называли своё имя, возраст и диагноз. Мне это было совершенно не интересно, даже противно, и я просто скользил взглядом по каждому из них. Девочка, заинтересовавшаяся мной, болеет лейкемией, и от химиотерапии у неё стало стремительно падать зрение. Мальчик на костылях по имени Джейк Уотерс страдает остеосаркомой и учится ходить на протезе. Всего тут было не менее пятнадцати человек, причём сюда приходили не только те, кто сейчас болен, но и люди БПР — многие знали, что онкология редко когда уходит насовсем. Сначала члены общества пытались расшевелить меня и задали пару вопросов, но я почти ни в какие темы не встревал и беседу не поддерживал, поэтому они заговорили между собой. Кто как провёл дни, прошедшие после предыдущего собрания, обсуждали лечение, врачей, кто чем занимался и так далее. Оказывается, здесь не запрещено говорить и смерти, и это почему-то радовало. И никому не было скучно. Девушка с раком лёгких (я это определил по канюле с кислородом, стоящей рядом, и проводкам, идущим к носу) держала за руку Джейка Уотерса и мимоходом объявила, что они познакомились именно в этом обществе поддержки. Лица ребят оживали. Возможно, когда-нибудь и я сумею найти себе здесь друзей, ну, а пока буду просто присматриваться. Среди всех остальных я также приметил парня, который был не особо разговорчив, всё время пялился куда-то в окно и время от времени отпускал разные шутки, вставлял в беседу остальных короткие реплики, но явно заметно, что ему здесь скучно. Парень, кстати, обладал весьма симпатичной внешностью с — что меня, можно сказать, привлекло — явными намёками на неформальность. Узкие чёрные джинсы, превосходно подчёркивающие худобу ног, чёрная майка с большой волчьей мордой и вырезами под подмышками, тёмные жёсткие волосы до плеч, на которые, по-видимому, тратились усилия не одного парикмахера, чтобы поставить их в ирокез, как у Линдеманна, выровнять или уложить а-ля Роб Зомби или Оззи Осборн, но в итоге почти ничего не выходило. И обладатель таких непослушных волос решил ограничиться косой чёлкой с осветлёнными прядями, которая периодически падала на глаза, а он элегантным движением откидывал её в сторону. Глаза у этого парня были немного подведены, и вообще, он выглядел лет на двадцать. Хотя в этом обществе самой старшей оказалась Оливия. А этот индивид отказался представляться, сказал, что его тут и так все знают. В конце собрания все опять встали. Оливия взяла в руки большой, изрядно потрёпанный список и начала читать имена. Как оказалось, это были имена умерших ребят, бывших членов общества. Не знаю, как скоро меня сюда запишут? И запишут ли?.. Я, отмахиваясь от грустных и депрессивных мыслей, изучал витражи на окнах и молитву слушал вполуха. И тут мой слух резануло одной имя, очень знакомое — Бриджит Карветт... — Прости, Оливия, — остановил я председательницу собрания, когда она закончила читать, и все начали расходиться, — ты, когда читала имена умерших, назвала Бриджит Карветт… — Ты её знал? — перебила меня Найт. — О, она была замечательным человеком. Часто приходила на наши собрания… Потом реже, реже… Умерла совсем недавно, где-то полторы недели назад. В реанимации… — Ясно, — медленно произнёс я. Да, очень тяжело осознавать, что вот того человека, с которым ты общался лицом к лицу, разговаривал по душам, даже дружил — нет… Вот нет и всё. — Она моя знакомая, мы вместе лежали в онкоцентре. Мне жаль… Наитупейшая фраза просто сама сорвалась с языка. Оливия пожала плечами. — Нам всем очень жаль. Ты не представляешь, как трудно терять хороших знакомых… Ладно, — она вновь спрятала грустное лицо за ширму улыбки, — пока, Майкл, удачного вечера тебе! Часовня закрывается, мне пора. — Спасибо, и тебе, — я кивнул и вышел на улицу. Вечерело. Об этом свидетельствовали и лёгкие сумерки, опускающиеся на Грейлок, и нытьё в черепной коробке. Нет, до дома мне будет ох как трудно добраться. Я устало присел на скамейку, на которой давеча разговаривал со старушкой, и задумался. Почти все подростки уже разошлись, разъехались — на парковке осталась только одна машина. — Эй, парень. Курить есть? — услышал я чей-то нагловатый хриплый голос из-за спины и тут же поднял голову. Меня звал он, тот самый парень с косой чёлкой. — У меня, вообще-то, есть имя. И нет, я не курю. — Сссука! — выругался тот и смачно сплюнул на землю. Такие манеры мне приходилось наблюдать только у шпаны да «крутых парней», ведущих полубандитский образ жизни. Надеялся, что и этот сейчас свалит в закат, но не тут-то было. — Не куришь, значит, — он всё-таки выудил из глубокого кармана смятую пачку Мальборо, в которой чудом осталась единственная сигарета, закурил и отошёл в сторону. Значит, у него такой метод заведения новых знакомств. — А чего так? — Тебе так интересно? — я встал со скамьи и подошёл ближе. — Да нет, — он движением головы отбросил чёлку и уставился на меня своими большими тёмно-ореховыми глазами, — мне похуй, если честно. Вообще похуй. Точно «крутой парень», тут и к бабке не ходи. И я не умею с ними общаться, верно же? — Просто это вредно, особенно при моей болезни… — Я же сказал: мне похуй, — и после небольшой паузы, выговаривая каждую букву, добавил: — Майкл Уэй. Ух ты, он и имя моё запомнил. — Тогда за каким спрашиваешь? Кстати, а ты про себя так ничего и не рассказал. Может, представишься? У меня и знакомиться плохо получается, это же я. — Тебе так интересно? — парень передразнил меня и переступил с ноги на ногу. Наверное, он хотел сказать, что я ему, цензурно выражаясь, надоел, но по его глазам было видно, что это не так, и он жаждет общения. — Ну, допустим, — я смотрел ему прямо в глаза. — Ладненько. Если тебе интересно… Я Кот. Девятнадцать лет. Рак почки… когда-то был. — Кот? — переспросил я. Очень странное имя, однако. — Да, я Кот! — сердито ответил Кот, закатывая глаза. — Когда вы уже, блять, перестанете удивляться? Нет, у меня есть и официальное имя, но зовут меня так. Оʼкей? — Оʼкей, оʼкей. Просто я думал, это погоняло или что-то типа того… Кстати, при курении вероятность заболевания раком почек возрастает на пятьдесят процентов. Но тебе, наверное, тоже похуй. Странно, но в этот раз Кот не повторил своё любимое словечко «похуй». Только, опершись о церковную ограду, задумчиво поглядел вдаль, на заходящее солнце, и выпустил изо рта и носа белые клубы сигаретного дыма. — Ну не на сто же. Может, я и сам этого хочу. Не знаю. Какого чёрта вообще обо мне паришься? Ты какими судьбами очутился в этой, — он кивнул на церковь, — дыре? — Мне при выписке из больнички дали листовку. Сказали: хочешь — позвони. Я и позвонил, правда, сначала не хотел, но потом скучно стало. — Скучно, говоришь… по мне, здесь ещё скучнее. Меня сюда недавно знакомый, сосед по палате, приволок, так что я тоже из новеньких. Скучно, поговорить не с кем… Да и к тому же я БПР — мой рак, к счастью, обнаружили на первой стадии. Но пока хожу, может, что-нибудь интересненькое удастся нарулить. — А вот мне уже не выкарабкаться… — заныл было я, но вдруг наткнулся на взгляд внимательных тёмно-ореховых глаз. Он прямо-таки буравил меня ими, изучал, не отрываясь, отчего я непроизвольно поёжился. — Всё будет путём. Слушай, может, тебя подбросить? Ты где живёшь? — В Бельвиле. Да ладно, чего ты, неудобно тебя напрягать… Кот присвистнул. — Ого… Далеко, но мне по пути, если что, — он бросил на землю окурок и раздавил его, затем вытащил из кармана ключи от машины и подбросил их ввысь, а затем поймал. — Как хочешь. Он, не попрощавшись, двинулся к парковке, я же попробовал подняться и пойти в сторону остановки, но понял, что не дойду. Слабость сковала все члены, а перед глазами то и дело мельтешили «мушки». Кот, видимо, боковым зрением наблюдал за мной. — Точно не подбросить? — Подбрось, пожалуйста, если тебе не трудно, — выдохнул я. — Голову буквально сверлит… Парень за две секунды подбежал ко мне и даже помог дойти до машины. А он ничего, кстати. — До дома-то доедешь? — спросил он с опаской, когда я устроился на переднем сидении. Вряд ли он беспокоился о моём здоровье, просто никому не нужен трупак в машине и лишние проблемы. Да и я не горел особым желанием ехать в машине с малознакомым «апасным» парнем со странным именем Кот. Но перспектива опоздать на автобус и сдохнуть от боли без медицинской помощи казалась ещё менее привлекательной, поэтому мне было плевать. Будь что будет. — Доеду, доеду. — Вот и славненько, — Кот пристегнулся и спросил: — не охуенно из такой дали-то добираться, а? Я промолчал. — И машину не водишь? — Вообще-то, я умею водить, но на права так и не сдал. Да с моей болезнью нельзя и невозможно, сам видишь. Кот усмехнулся. В нём не было никакой жалости, снисхождения к больному человеку, сострадания. И это мне нравилось. — Вижу, не слепой. Что, и предки не могут отвезти? — Бля, нет у меня предков. Развелись и свалили. Больше он ничего обо мне и моей семье не спрашивал. Молча нажал какую-то кнопку на панели управления, и в автомобиле загремела музыка. Well I rocked over Italy and I rocked over Spain Rocked in Memphis, it was all the same. 'Till I rocked to Africa and rolled off the ship, Seen them natives do an odd looking skip. Parted the weeds and looked over the swamp, And I seen them cats doing the Ubangi Stomp.** Хм, Кот неспроста выглядит так «неформально». Он ещё и знает толк в музыке! Кот… Кот. Чёрт возьми, что-то очень знакомое. Моя странная память то проваливается неизвестно куда, то прокручивает эпизоды из детства. И правда: детство, поликлиника, Нарния… — Крутая у тебя музыка! В ответ на это Кот лишь улыбнулся краем губ и сделал из пальцев «козу». — Басист, выходит? — Слушай… Мне кажется, мы с тобой когда-то где-то виделись и даже знакомились, — когда ты болен, можно говорить любые вещи, даже когда голова в порядке, и никто не сочтёт тебя сумасшедшим. Кот снова уставился на меня: — Нет, не было такого. Я тебя вообще не помню, хотя на память не жалуюсь. — А ты же любишь книгу «Хроники Нарнии»? От неожиданности он ударил по тормозам, но не настолько, чтобы машина остановилась. — Причём здесь это? Ну… есть такая шняга. В детстве вообще не оторвать было… Из-за неё и читать научился рано. А тебе-то что? Я тихонько засмеялся. Возможно, когда-нибудь и узнает о моей тайне. По крайней мере, пока он мне кажется человеком, которому можно доверять. Но не всё сразу. — Ну как тебе сказать? Глюки — не глюки… Парень с косой чёлкой недоверчиво и с опаской поглядел на меня. — У тебя это… ну… мозг? — Ага.