Проклятые любовью

      Любовную лихорадку не брало время. Этот вывод Дженсен вынужден был сделать спустя неделю безудержного разнузданного секса, самого эмоционального в его жизни и в то же время самого опустошающего, выжирающего его изнутри всего, оставляя к утру лишь тенью передвигающуюся оболочку.       Желание не слабело, и все никак не наступала привычная пресыщенность, когда новизна отношений стирается о время. Каждый раз сладко ухало в груди, стоило лишь перехватить случайный взгляд или невзначай коснуться руки. Тело прошивало электричеством даже от нечаянно мелькнувшего кончика языка между четко очерченных губ, хоть не смотри на него совсем! И еще эта предательская дрожь, которую невозможно было подавить и за которую было стыдно, потому что, ну в самом деле, трепетать перед объектом вожделения, как юный мальчишка, у которого еще никогда не было секса — это как-то не солидно в его возрасте. И каждый раз хотелось, как в первый, словно счет снова и снова обнулялся.       Дожив до своих лет, Дженсен оказался совершенно незнаком с собственным телом, и каждая близость с Мишей рождала волну нового восторженного изумления. Он и не подозревал о большей части своих эрогенных зон; даже не предполагал, что мужчина способен на множественные оргазмы, безостановочно кончая на сухую уже полувялым членом от виртуозной стимуляции простаты. Он ощущал себя очень редким, ненастроенным инструментом, пылившимся без надобности долгие годы в силу отсутствия маэстро, способного раскрыть потенциал артефакта, настроить его под себя и заставить звучать. Инструментом, который ожил в умелых руках. И переставало существовать все вокруг, кроме этих сильных, уверенных рук, горячих губ и оплавляющего душу взгляда.       Вселенная начиналась с него и замыкалась на нем. Это пугало, потому что Дженсен осознавал, что становится одержим. Так хотелось сделать зависимым Мишу, а стал зависим сам. От своих чувств к нему, от удовольствия, которое голодное тело требовало снова и снова, от щекочущих нервы эмоций, которые Миша с легкостью будил в его душе. Они вызывали восторг и бесконечную эйфорию, их хотелось проживать снова и снова, и, раз вкусив, он больше не мог остановиться. Ему требовалось вновь ощущать то, что давал ему Коллинз, то, что он никогда ни с кем не испытывал раньше и что совершенно точно ему не даст больше никто. Ощущать пронзительную дрожь от его прикосновений, чувствовать, как в сладкой судороге сжимаются мышцы, как волнительно колотится сердце в груди, разгоняя в крови чистый головокружительный кайф. Чувствовать невесомость от его поцелуев, завихряющееся в животе непроходящее возбуждение, каждый раз такое острое и интенсивное, что было практически невозможно оставаться в сознании. И оргазм — как смерть! Еще и еще! Уже не мог без этого. Как чертов наркоман. Понимал, что чем дольше это длится, тем сильнее он вязнет, но противиться не было сил. Чревато продолжать, но невозможно прекратить. Слишком глубокая зависимость от удовольствия. Зависимость от секса.       Миша стал его слабостью, его болезнью.       Страсть могла их застигнуть где угодно, и это перестало быть проблемой, когда оба сдались и уступили своей природе, от раза к разу проявляя все меньше осторожности. То ли везло, но в сеть пока еще не просочились компрометирующие материалы, будь то фото или видео, сделанные пронырливыми фанатами, хотя Дженсен краем глаза не раз замечал нацеленные на них объективы в моменты, когда его язык находился глубоко в гландах Миши. Шепотки в соцсетях гуляли, но, не подкрепленные ничем, они выглядели не более чем пикантными сплетнями. Дженсену было глубоко плевать. Инстинкты самосохранения отключались, и по венам текла расплавленная вязкая похоть. Он словно находился постоянно на дозе эндорфинов: руки тряслись, сердце пропускало удары, а дыхание застревало где-то в ребрах, но он шел к нему, как заговоренный, закрывая глаза на осторожность, зная, что потом его будет точить злость на собственное малодушие и неспособность противостоять соблазну вопреки разуму. Взять себя в руки и контролировать ситуацию, как это было всегда прежде — с Мишей эта установка не работала. Он ступил в горную реку, чтобы смело перейти ее вброд, но его сбило с ног стремительным течением и понесло бурным потоком с бешеной скоростью, затапливая, придавливая и швыряя об острые камни, когда начинал сопротивляться. Совершенно без шансов выбраться на берег.       Потому что нельзя недооценивать силу течения. Нельзя тонуть в чувствах настолько, чтобы терять себя. Нельзя растворяться в том, кто тебе не принадлежит. Нельзя забывать о том, что у Коллинза есть семья…       Нет, о таком не забудешь. Мише есть куда возвращаться, есть дом, где его всегда ждут, где его примут любым. Таким, какой он есть. Миша никогда не будет принадлежать только ему одному.       Мысль о том, что Миша не одинок, что есть еще люди, близкие ему и родные, занозой сидела в сердце. И даже когда совсем не думал об этом, ноющая надоедливая боль не оставляла, отравляла ему моменты, когда он был абсолютно, казалось бы, счастлив.       Да, это было глупо — ревновать к Викки и уж тем более к детям, но ловил себя на том, что у него дрожат руки от иррациональной обиды, что есть еще кто-то, к кому Миша может относиться с таким трепетом. Чувства, бушующие внутри, не поддавались контролю и плевать хотели на голос разума, твердивший, что ревность к детям — это вообще повод задуматься об эмоциональной нестабильности и критически низкой самооценке.       И в эти моменты настигало болезненное понимание, что он — не его семья. Его семья — там, в теплой Калифорнии, и Мишино сердце всегда будет рядом с ними, а не здесь, не с Дженсеном.       И Дженс мог себе признаться, что завидует. Отчаянно, безрассудно. Той близости, которая есть в их семье, между Мишей и Викки — будучи любовниками, они смогли стать и самыми близкими друзьями, и что бы ни произошло в жизни каждого из них, даже если время остудит их постель, и костры страсти будут гореть отдельно друг от друга, из отношений никогда не пропадет искренняя забота и привязанность.       Он несколько раз заставал Коллинза в моменты, когда тот разговаривал с семьей по Skype. Нет, он не пытался подслушать разговор и сразу тактично уходил, но звонкий детский смех, льющийся из динамиков, мягкое журчание тихой ласковой женской речи и нежные интонации в любимом глубоком голосе успевали прочно осесть в памяти и продолжали звучать в голове, медленно убивая его. С такой теплотой разговаривают только с теми, кого искренне любят, кем дорожат и кто занимает в жизни важное место. Да, это другая любовь, но оттого она не менее сильная. А возможно, что и более крепкая и самоотверженная, ведь кровная связь — она особая.       Чувства Коллинза к нему, Дженсену, и к семье — не равноценные, их нельзя сравнивать, но если, не дай Бог, обстоятельства сложатся так, что Мише придется выбирать… Дженсен не был уверен, что выиграет этот бой.       В рабочие часы они пересекались не часто. Миша взял на себя большую часть организационных вопросов и теперь мотался в Манагуа практически ежедневно. Но вопреки усталости, здравому смыслу и частенько дождливой погоде, неизменно возвращался в Сан-Хуан-дель-Сур. К нему. Чтобы побыть несколько часов из таких внезапно маленьких суток вместе, вдвоем, когда, наконец, опускалась ночь и скрывала то, что было не предназначено для чужих глаз. Чтобы принадлежать всю ночь. Задыхаться от запредельных чувств, вновь и вновь проверяя на прочность собственные тела. Ощущать близость друг друга всеми нервными окончаниями, вспыхивать струящимся по крови восторгом. А с утра — за руль, и снова километры дороги, встречи с нужными людьми, дежурные улыбки во все тридцать два, от которых потом болели скулы.       Это была плата за короткие моменты полного единения, и Дженсен, стиснув зубы и затолкав поглубже собственнические инстинкты, разбушевавшиеся не на шутку от слишком активной социальной жизни Коллинза, вынужден был из-под полуприкрытых век наблюдать за тем, как непосредственно Миша общается с незнакомыми людьми, как терпеливо выслушивает надоедливых фанатов, уже посменно дежуривших возле ворот отеля и на подъездах к строительной площадке, как легко находит общий язык с суровыми чиновниками и умеет расположить к себе и очаровать настолько, что с легкостью добивается нужных результатов, будь то решение вопросов по землеотводу в департаменте Манагуа, утверждение расширенного проекта строительства, согласование на финансирование прокладки подъездных путей к социальным объектам или банально скорость отгрузки материалов. Его коммуникативные способности были поразительны, он в любых обстоятельствах излучал доброжелательность, с ним было легко, и да — нельзя отрицать, что он был настоящей находкой для этого проекта.       Конечно, популярность помогала: его узнавали, ему заведомо были рады, но больше обезоруживало природное обаяние. И харизма. К Мише тянуло людей, он был как магнит. Его любили все. Да и как не любить. За пару дней Миша знал всех сотрудников отеля по именам, от поваров до горничных. У него хватало времени интересоваться здоровьем внуков старого садовника, словно они были знакомы годы, и обсуждать с ним особенности ухода за какими-то там суперкапризными розами. Прорабы разливались в кисель, стоило Коллинзу появиться на площадке, а простые, обычно замкнутые работяги-строители, все как по команде бежали жать руку, ослепляя своими по-южному белозубыми улыбками, крайне непривычными на обычно мрачных загорелых лицах. Персонал отеля рьяно кидался исполнять малейшие просьбы, да что там, вся команда Дженсена была готова бегать у Коллинза на побегушках.       Пожалуй, только он сам, да Энди Тейлор встали в оппозицию к повальному обожанию Коллинза. На Тейлора не действовал магический Мишин магнетизм, а звездный статус новоявленного коллеги и бурные проявления всеобщего поклонения вызывали на юном лице гримасу отвращения. При появлении Коллинза Энди кривился, словно от зубной боли, и, если позволяли обстоятельства, спешил уйти с глаз долой. В деловом общении строго соблюдал субординацию, но каменное лицо и легкое презрение во взгляде выдавали его истинное отношение. Он больше не пытался провоцировать, не делал никаких глупостей и вообще всячески избегал любого контакта с Коллинзом, что было не так уж и плохо, учитывая странную реакцию на него у Миши.       Дженсену же не на что было жаловаться, Энди практически был собой прежним: ненавязчивым, учтивым и приветливым, да и вроде бы спокойно принял тот факт, что в личной жизни босса произошли изменения, по крайней мере, не искал встреч, не пытался остаться наедине, из общения пропали флирт и кокетство. Это более чем устраивало. И лишь иногда Эклз ловил на себе долгие взгляды мальчика, и ему казалось, что он видит безнадежную тоску в его глазах. И иногда — странную отчаянную решимость.       После той отвратительной утренней сцены, когда Коллинз раскроил Энди губы, любое упоминание Тейлора вне работы стало для них с Мишей табу. Возможно, каждый остался при своем мнении, но, чтобы не злить другого и не портить и без того нестабильные отношения их выяснением, они негласно сошлись на нейтральном игнорировании ситуации. Дженсен делал вид, что не было никаких эксцессов с участием парня, а Миша делал вид, что парня нет вообще. Шаткое равновесие. Такое шаткое, что нарушить его можно было любым неосторожным действием. И Дженсену казалось, что он блуждает по минному полю — не знаешь, когда оступишься, и рванет.       Напряжение накапливалось, и для этого и без Тейлора хватало поводов. Дженс чувствовал себя препаршиво оттого, что приходилось бороться за внимание Миши, а вернее — что должен делить его внимание с десятками посторонних людей, соперничать за право получить улыбку.       Чувствовал, что его собственническая натура рано или поздно затребует Коллинза в полное и безоговорочное пользование, когда любые контакты Миши с другими людьми будут без шуток восприниматься как открытая угроза, и вот тогда начнется его личный ад — потому что Миша никогда не сможет принадлежать только ему одному: у него есть дети, у него есть работа, у него были и будут поклонники. Издержки профессии. Но Миша любит свою жизнь, каждую ее часть, которая как мозаика — складывается в красивую картину только когда она собрана полностью, и каждая ее часть важна, и без даже одной мелкой детали не будет для него полной и гармоничной.       И почему сейчас нет рабства? Дженсен бы увез Мишу, спрятал ото всех и владел бы им безгранично. Но этого не будет. И продолжаться так дальше тоже не может. Его чувства живые, они развиваются, и то, чего ему хватало еще вчера, уже завтра будет катастрофически мало. А еще через месяц он будет царапать ногтями стены и дергаться в судорогах от невозможности остановить то колесо, в котором крутится Коллинз, выдернуть его оттуда. Еще немного, и он начнет кидаться на людей, которые глянули на Мишу с интересом, и убивать тех, на кого кинул взгляд сам Коллинз. Не правы те, кто говорит, что ревность добавляет огня. Она душит. И отравляет каждый сладкий миг терпкой горечью.       Это было так паршиво — ревновать даже к прошлому, что Дженс себя чувствовал долбанным параноиком, но не мог с собой справиться, не мог не думать о том, сколько рук касалось его так же, как он, скольким он позволял себя целовать, сколько оргазмов ему подарили другие, скольких он хотел. Он ревновал Мишу к прошлому так отчаянно, что это портило ему настоящее, и каждая близость была для него с тонким налётом душевной боли — он до чертиков боялся потерять то, что у него есть сейчас, боялся наскучить и остаться лишь ярким эпизодом в его жизни, боялся не удержать в руках и увидеть, как любимый ускользает сквозь пальцы, словно песок, боялся, что не сможет дать Мише то, к чему он привык, не сможет заменить одним лишь собой тысячи его обожателей. Был ли он неуверен в себе или неуверен в Мише — разбираться не хотелось, но при всей той невероятной эмоциональной близости, которой не испытывал ни с кем прежде, ощущал зыбкость и неустойчивость этих непростых отношений. Словно из реальной жизни его выбросило в нереальный, придуманный мир, и каждую секунду он боялся очнуться.       Здесь, в жарком Никарагуа, где, кажется, сам воздух напоен страстью, и ласковый океан брошен к ногам, очень просто потеряться в чувствах. Вечное лето, легкость, отрешенность от проблем — словно другой мир, где они оба существуют как единое целое. Но то, что происходит вокруг — это не его привычная жизнь, и не жизнь Миши. Вернувшись домой, всего этого не будет. Это как курортный роман, который непременно должен закончиться, и каждый возвратится в свою жизнь, в которой, может, и нет места друг другу. Такие отношения, как и весь проект в Никарагуа, не могут длиться вечно. Кампус будет достроен, проект сдан, и Миша покинет страну, вернется к семье, вновь окунется в круговерть съемок, конвенций, шоу. Частые перелеты, несовпадение графиков, катастрофическое отсутствие свободного времени. И сможет ли Дженсен удержаться в его настоящей жизни, стать ее частью? Что это могут быть за отношения дальше? И нужны ли они будут Мише вообще? Да, их связывали безудержное влечение и секс… ладно, пусть и наиохрененнейший секс в жизни, но Дженс хотел больше. Хотел его всего: его мысли, его желания, его мечты, его воздух. Хотел, чтобы Миша думал о нём как о части себя. И чтобы это никогда не менялось. Ни здесь, ни там, за пределами этой страны. Ведь страсть пройдет. И этот безумный секс, на грани животных инстинктов — тоже пройдет, отпустит. И самое важное — это то, что останется после него. После этой одержимости.

***

Несколько раз они брали напрокат борды и выбирались вечерами в Playa Maderas. Миша не хотел прекращать тренировки, а Дженсен был рад обучить любимого тому, что знал сам. Первая вылазка на серфспот после того памятного вечера была неловкой. Оба отчетливо помнили, что произошло в прошлый раз на этом же месте, осознавали, что ситуация зависла в воздухе, но не были готовы обсуждать это снова. Они вообще больше не говорили о своей связи, о необъяснимых вещах, которые творились с ними. Дженсен боялся поднимать эту тему, да и не был уверен — надо ли? А Миша просто молчал и делал вид, что не было того разговора на берегу океана.       Спустя какое-то время Дженсен отчетливо понял, что они оба всеми способами пытаются избежать тем, способных эмоционально трясти. Они не решали проблемы, они уворачивались от них, словно выполняли сложные фигуры танца. Долго ли они смогут так вальсировать? До первой ошибки? И тяжелой свинцовой тучей сгущалась недосказанность, страх перед реальностью, от которой они так легко сбегали, прячась в объятьях друг друга от самих себя. Все разногласия и претензии теряли смысл, когда они оказывались наедине, и если они грызлись, кусались и цапались в течение дня во время рабочего процесса, отстаивая каждый свою позицию, то, оставшись вдвоем, без слов целовали, лизали и сосали прощение друг у друга.       Со временем совместные вылазки в Playa Maderas наполнились другими воспоминаниями: восторженными эмоциями от первой покоренной волны, когда Миша преодолел свой страх и впервые смог удержаться на гребне; сияющими счастьем и гордостью глазами наставника, опьяненного первыми успехами своего ученика; жгучими поцелуями, прямо там, посреди лайн-апа, когда возбужденный гуляющим в крови адреналином, раскрасневшийся Дженсен повалил Коллинза прямо на лонгборде, прижав сверху своим горячим телом, и упоительно пил его губы, а мягкие волны качали их; и неторопливым тягучим сексом у подножья скал, скрывающих забывшихся друг в друге любовников от всего мира.       Дженсен ценил каждое мгновение, проведенное рядом, и бережно складывал все воспоминания в шкатулку памяти: его улыбки, такие разные — лукавые, нежные, широкие, восторженные, капризные, сонные, чувственные. Будто желал запомнить его всего, отпечатать его образ на внутреннем веке, чтобы, закрывая глаза, продолжать видеть. Как он обнимает чашку с утренним кофе; как неосознанно крутит кольцо на безымянном пальце; как вставляет наушники в уши и коротко целует на ходу, выбегая за дверь на утреннюю пробежку; как хмурит брови, когда сосредоточен; как летний бриз зарывается в его мягкие волосы, вызывая желание дотронуться и отвести непослушную прядь со лба; как ведет машину, удерживая руль одной рукой, локтем второй облокотившись о дверь и задумчиво покусывая костяшки пальцев; как смеется, запрокинув голову назад и закрыв глаза; как жестикулирует, разговаривая по телефону, часто притрагиваясь к своей переносице или поглаживая подбородок; как смешно отфыркивается, наглотавшись воды на их занятиях; как сияют его глаза за мгновение до поцелуя. Его осанку, его походку, его мимику, его голос.       Зачем он все это бесконечно прокручивал в голове, словно хотел надышаться им впрок? Надо бы остановиться и перевести дыхание, но не мог. Словно отказали тормоза. И им овладевала абсолютная иллюзия того, что он несется на бешеной скорости по встречной, по узкой серпантинной дороге, не замечая предупреждающих знаков. С одного края — отвесные скалы, с другого — пропасть. Эта поездка в один конец, он неминуемо разобьется, либо не справившись с управлением, либо столкнувшись в лоб с первой же встречкой. И поэтому, пока жив, он хочет получить от этой сумасшедшей гонки максимум.

***

      Настойчивый стук в дверь не прекращался уже пару минут. Дженсен наспех заканчивал мытье, хотя так хотелось постоять под прохладным душем подольше — день был на редкость жарким, и он вернулся в отель насквозь липким от пота и грязным от строительной пыли. Но, понукаемый грохотом снизу (ногами Миша колотил, что ли?), торопливо смыл пену с волос и лишь ополоснул тело чистой водой. Искать одежду не было необходимости — наедине с Мишей она редко была нужна, поэтому, даже не вытираясь, обернул бедра белым пушистым полотенцем и бегом спустился с лестницы.       То, что за дверью Миша, он не сомневался — такие вещи они оба ощущали интуитивно. Стало привычным чувствовать друг друга даже на большом расстоянии, и сейчас Дженсен ощущал Мишино нетерпение и голод, причем, не смотря на то, что Миша, скорее всего, даже не обедал, не говоря уже об ужине, голод был явно не гастрономический. Впрочем, это уже не удивляло, а лишь вызывало легкую дрожь предвкушения.       Сегодняшний день Коллинз провел в Манагуа, и Дженсен действительно сочувствовал, что ему пришлось провести несколько часов за рулем на такой изнуряющей жаре, а до этого еще и вытерпеть выматывающие переговоры с приклеенной на лице улыбкой за деловым обедом, на котором есть было невозможно. В итоге Миша весьма задержался и, возвратившись в Сан-Хуан-дель-Сур, совершенно точно не потрудился заскочить в свою виллу, чтобы оставить вещи и документы, прямиком направившись к нему.       Усталый, выжатый как лимон, с расстегнутым воротом влажной от пота батистовой рубашки, болтающимся на шее полуразвязанным галстуком и перекинутым через плечо тонким льняным пиджаком, Коллинз стоял, привалившись плечом к косяку двери, сжимая в руке папку с документами и брелок с ключами от машины. Но, увидев Дженсена, мокрого, полуголого, он приосанился, отлипнув от косяка, его глаза зажглись, а в уголках губ притаилась хищная улыбка. Да, Дженсен знал этот взгляд.       — Ты бы позвонил заранее, я бы заказал ужин в номер, — с укором произнес он, недовольно оглядывая свою измочаленную любовь и игнорируя опасные искры в Мишиных глазах. А в груди уже мягко разливалось тепло, как было всегда, когда он был рядом. — Небось, снова давился батончиками и кофе из автомата.       Дженс отступил на шаг, пропуская Мишу внутрь, и оказался совершенно не готов к тому, что сильное тело влетело в него, сбивая с ног. Раздался глухой стук о стену, когда расслабленный Эклз с разгона впечатался в нее спиной, и его тихий болезненный стон. От сильного удара разом вышел весь воздух из легких, и ему даже не хватило сил выругаться или хоть как-то возмутиться.       Не давая опомниться, Миша потянул за полотенце, еще чудом не свалившееся к ногам, и с удовольствием отправил его на пол, а затем стремительно подхватил дезориентированного любовника под голые ягодицы, заставляя обхватить ногами его бедра.       Ногой закрыл дверь в виллу, небрежно переступил свой пиджак, бесформенной кучкой лежащий на натертом кафеле рядом с разбросанными документами — наверняка важными — и стремительно направился на поиски первой же горизонтальной поверхности.       — Миша, поставь меня на пол, я тяжелый, у тебя спина, — наконец подал голос Дженс, чуть пришедший в себя от наглого вторжения, но уже совершенно поплывший от одуряющего запаха захватчика — из смеси пота и парфюма, проникающего во все поры кожи. И если провести языком по яростно бьющейся на шее вене, она наверняка будет на вкус терпко-соленой.       — Я очень ценю твою заботу, а также полную осведомленность относительно состояния моего здоровья, но тебя я готов носить даже под страхом быть парализованным, — между делом Миша добрался до барной стойки и, смахнув рукой в сторону мешающие предметы, усадил любовника на холодную мраморную столешницу. Тот тихо охнул от температурного контраста и сжал ягодицы, отчего налитый член тяжело качнулся, привлекая внимание Миши и его самого.       Дженсен с удивлением смотрел на свой стояк. Когда успел? Хотя, почему с удивлением? Звон в ушах, свихнувшийся ритм сердца, узел, которым стянута вся грудина, запах, осязание взгляда и, собственно, перманентный стояк — все эти прелести его не отпускали все то время, что Коллинз находился рядом, и даже не обязательно было видеть, достаточно было знать, что он где-то поблизости.       Миша понимающе хмыкнул и опустил горячую ладонь ему на член, отчего Дженсен закрыл глаза, выгнулся и застонал надломленно.       — И я о том же, — Коллинз склонился над его ухом и сбивчиво зашептал: — Весь день хуй колом. Каждую минуту думаю о тебе. О том, какая ты ненасытная блядь, как раскинешь передо мной ноги, показывая всего себя так бесстыдно, как никто больше не видел. Как твоя дырка ждет меня, жаждет быть выебанной. Я не могу так работать! — воскликнул с укором и задышал тяжело, мягко двигая ладонью по скользкому от смазки члену любовника. — Еба-а-ать, у меня крышу сносит, хоть таскай тебя везде с собой, чтоб отсасывал под столом, пока я выбиваю финансирование на очередную хрень! Ты же так охуенно отсасываешь! — коснулся губами мочки уха, с удовольствием отмечая, как Дженсена штормит от прикосновений. — Делаю вид, что внимательно слушаю этих напыщенных индюков, киваю и улыбаюсь, а у самого руки тянутся вынуть хуй и отдрочить — это же не работа! Не могу так больше! Что ты, сука, творишь со мной?! Когда я смогу думать о тебе без стояка? Находиться рядом без желания натянуть твой рот?!       — Коллинз, ты псих! — прохрипел Дженсен, не открывая глаз.       — Ну, раз так, значит, ты не будешь против…       — Что?.. — плавающий в эротическом тумане, Дженсен не сразу сообразил, что Миша стащил его со столешницы и усадил на стоящий тут же барный стул. А когда пришел в себя, Коллинз уже заканчивал крутить своим галстуком узлы на его запястьях, сведя ему руки за спиной. Дженсен рефлекторно подергал — узлы оказались крепкими. Он неловко поерзал голой задницей по стулу и вопросительно взглянул на Мишу. Тот же отошел на пару шагов, с довольным хищным оскалом оглядывая развернувшуюся картину: голый, обездвиженный пленник, с заволоченными страстью глазами, тяжело вздымающейся грудью и торчащим в потолок членом. М-м-м, ожившая эротическая фантазия!       Не теряя зрительного контакта, Миша принялся медленно расстегивать рубашку.       — Скажи, тебя заводит, что я полностью одет, а ты голенький, как младенец? Быть может, мне оставить на себе одежду? Или снять ее медленно?       — Сделай музыку погромче и станцуй для меня, как делал это там, в Риме.       — Сеанс домашнего стриптиза? — поднял бровь. — Я могу несколько больше. То, чего там я не мог показать, — Коллинз направился к стереосистеме и принялся листать каналы.       — Помастурбируешь у меня на глазах? — совершенно серьезно поинтересовался пленник, склонив голову на бок. Миша оглянулся через плечо и хитро улыбнулся. Дженс уже знал, что Миша ему сейчас устроит шоу.       — И кончу тебе на лицо, — так же серьезно ответил он, выбрав трек, и развернулся к любовнику. — Тебе удобно? — кивнул на связанные руки.       — Необычно…       — Необычно… — эхом повторил Миша и сделал шаг вперед, плавно втекая в тягучий ритм, льющийся из динамиков, и начал едва уловимо раскачиваться. — Хочу навязать на тебе красивые узлы. Когда-нибудь я сделаю это. Не для того, чтобы преодолеть сопротивление, а чтобы усилить оргазм. Медленный оргазм при невозможности двигаться — изумительный опыт, ты оценишь, — его голос, густой, бархатный, с хриплыми мурлыкающими нотками, обволакивал практически осязаемо. Мишу хотелось слушать, на Мишу хотелось смотреть. — Я считаю такое безвредное выражение сексуальной агрессивности в высшей степени возбуждающим.       Не прекращая покачиваться в такт негромкой музыке, он взялся за наполовину расстегнутый ворот рубашки и принялся неторопливо освобождать оставшиеся пуговицы из петель. Дженсен неотрывно следил за его руками, сглатывая без конца собирающуюся во рту вязкую слюну. Когда Мишины пальцы остановились на последней, самой нижней пуговице, Дженс замер, но Коллинз лишь лениво вытянул полы рубашки из-под пояса брюк и распахнул ее на груди. Опустил взгляд на свои темные, маленькие соски, лизнул пальцы и потер ими вдруг сжавшиеся бусинки. На мгновение прикрыл глаза и испустил прерывистый выдох:       — М-м-м, как приятно. Я люблю, когда касаются сосков. А если вот так слегка прижать ногтями, — показал как, задышав чаще, — то острый импульс идет сразу туда, вниз, к члену. Если бы я был полностью раздет, ты бы увидел. Там, в Риме, у меня стоял, когда я так же трогал свои соски.       — Смею предположить, там, в Риме, у тебя стоял постоянно, — усмехнулся Дженсен.       Миша перехватил его взгляд и плотоядно улыбнулся.       — А у тебя? Хотел меня тогда, в Риме, когда я делал так же? — снова прикоснулся к своим соскам и плавно, очень эротично крутанул бедрами. — Ну же, хотел?       — Ты же знаешь, что да, — Дженс чуть съехал на стуле, умащиваясь поудобнее, и бесстыдно развел ноги в стороны. Тяжелый член качнулся и шлепнулся на живот.       Миша облизал губы, не переставая двигаться под музыку. Рука его легла на ширинку и с оттяжкой потерла выпирающую эрекцию, прежде чем пальцы коснулись пряжки ремня.       — Что именно ты хотел? Скажи.       — Не знаю. Тебя. Всего, — мысли путались, и их не хотелось формулировать. Дыхание сбивалось — это было невыносимо, смотреть на то, что Миша творит, не имея при этом возможности прикоснуться к нему, либо к себе, и только глазами поедать и фантазировать, что Миша сейчас опустится перед ним на колени и возьмет в рот, либо ударит своим членом ему по губам, которые тут же приглашающее распахнутся, а затем на затылке ощутит его властную руку, а на языке — приятную солоноватую тяжесть.       — Тебе нравилось то, что ты видел?       — Меня это возбуждало, но мне не нравилось то, что ты это делал для десятков глаз.       — Я танцевал для тебя, — Миша расстегнул ширинку и развел ее в стороны. Дженсен поднял бровь — белье на Мише было уже изрядно мокрым. Прослеживалось большое, уже подсохшее пятно, и рядом, со смещением, уже новое влажное. — Я же говорил, хотел тебя весь день. Думал, я шутил? — усмехнулся Коллинз.       Музыка набирала кульминацию. Миша с грацией ленивого хищника избавился от брюк и небрежно отбросил их в сторону. Раскрытая ладонь легла на живот, и кончики пальцев забрались под резинку брифов. Он неотрывно смотрел на Дженсена, такого возбужденного, поплывшего, и у него уже сердце выпрыгивало из груди. Эти ощущения, они были такими знакомыми, но в то же время каждый раз по-новому яркими. Каждый раз сладко сжималось нутро, и немели пальцы. И каждым миллиметром кожи он тянулся к нему.       Миша запустил руку под резинку полностью, легонько сжал яйца и провел ладонью снизу вверх по члену. Глаза непроизвольно закрылись, и голова откинулась назад. С губ сорвалось мягкое горловое урчание. Даже трогать себя в его присутствии было несравнимо круче, чем ощущения от самого отвязного секса из его прошлой жизни.       — Блять, Миша!       Дженсен нетерпеливо двинул бедрами, испытывая дичайшую потребность в прикосновении. Возбуждение достигало той точки, что достаточно было пером прикоснуться к члену, чтобы кончить, а ведь Миша еще толком даже ничего не сделал. Пока не сделал.       Коллинз с трудом сконцентрировал на нем взгляд, затуманенный желанием, плотоядный. На губах — ни тени улыбки. Только страсть, в каждом движении, в каждом вздохе. Опустил взгляд на свой пах и оттянул резинку вниз, обнажая полностью эрегированный член и яички. Рукой взялся за основание и слегка потрусил, а затем пошлепал о ладонь другой руки. Дженсен затаил дыхание, как в полусне наблюдая за манипуляциями. Во рту собралась слюна, он невольно отметил это и шумно сглотнул, кадык красноречиво проехался по горлу.       — Любишь его? — Мишин голос царапнул по самому нутру. Он не поднял на Дженсена взгляд, продолжая наблюдать за тем, как собственная рука мягко, неторопливо гладит член, иногда задевая влажную головку и размазывая по ней прозрачную смазку. — Он такой тяжелый… горячий, твердый. Посмотри на него — вот источник твоего удовольствия. Хочешь его? В рот или в свою жадную-жадную дырку? Что ты хочешь с ним сделать?       — Сука, Коллинз, ты сводишь меня с ума! — прорычал Дженсен, дернувшись на стуле, который с противным скрипом сдвинулся по кафелю. Он хотел, чтоб Миша сунул ему в рот, грубо и жестко, и чтоб он захлебывался слюной, пытаясь принять его размер в свое горло. Он бы сосал яростно, прикусывая и втягивая в себя, как Миша любит, а Коллинз бы крепко держал его за затылок, внимательно смотрел сверху вниз и глубоко дышал, приоткрыв свои блядские, сука, губы. Так было не раз.       Миша приблизился к нему, не настолько близко, чтоб Дженсен смог дотянуться ртом, но достаточно для того, чтоб он смог ощутить запах возбуждения.       Брифы упали к ногам, Миша переступил через них, оставив позади. На нем осталась лишь тонкая белая батистовая сорочка, расстегнутая и спущенная с одного плеча, и в целом это выглядело невероятно сексуально: высокий, загорелый, с рельефно прочерченными мышцами груди и живота, возбужденный и неспешно ласкающий себя. Он покачивался под музыку, тихо стонал, перебирал другой рукой яички, периодически сжимая их.       Движения руки на члене ускорились и стали жестче, Миша задышал чаще — Дженс понял, что он уже близко.       — Дай мне его облизать, — совершенно чужим, хриплым от зашкаливающих чувств голосом потребовал Дженсен.       — Нет! — жестко отрезал Коллинз. — Я не смогу остановиться, и все закончится тем, что я выебу тебя в рот. А у меня на тебя другие планы.       — Какие? — Дженс заворожено следил за тем, как уверенно и ритмично Мишин кулак прокручивается на члене, как появляется и исчезает влажная головка, и ему казалось, что он теряет связь с реальностью.       — Хочу, чтоб ты извелся от желания, от невозможности прикоснуться ни ко мне, ни к себе. Хочу кончить… тебе… на лицо, — на последних словах Коллинза выгнуло и затрясло, он глухо зарычал, и первые теплые капли брызнули Эклзу на скулы и губы. Дженсен прикрыл веки, чтобы сперма не попала в глаза, и, стиснув зубы, переждал оргазм любовника. Он чувствовал, что капает с бровей, течет по щекам и по подбородку.       — Ты гребаный ублюдок, Миша, — не открывая глаз, он облизнулся, слизывая щекотные капли.       — Ох, бля! — тихо выругался Коллинз. — Ты не представляешь, как ты сейчас выглядишь! Весь день об этом мечтал. Представлял это, отдрачивая себе в тесном туалете, позорно сбежав с переговоров. Потому что не мог больше терпеть этого блядского стояка.       — Поздравляю, ты осуществил свою мечту. Теперь — как на счет моей? — Дженсен осторожно разлепил веки, и зеленые колдовские глаза нагло уставились на Мишу.       Тот сыто улыбнулся:       — Не злись, детка, вечер только начался.       Отдышавшись, Коллинз потянулся рукой к лицу любовника, большим пальцем собрал свое семя со щеки и в довольно грубой манере размазал по его губам, втирая в нежную кожу. Дженсен тут же облизнулся.       — Еще? — шепотом выдохнул Миша, неотрывно глядя на губы.       — Тебя так заводят игры со спермой?       — Да, ты ведь знаешь, — Коллинз склонился к его лицу и прислонился губами к скуле. — Она — следствие страсти, доказательство удовольствия. И я люблю ее вкус, — широким мазком языка прочертил дорожку, слизывая встречные капли. Потом еще. И с другой щеки. Собрал губами все, что было на лице.       — Это так грязно, Миш, — севшим голосом прохрипел Эклз, закрывая глаза и уплывая от долгожданного тактильного контакта.       — Да, Дженс, — остановился в нескольких дюймах от губ и на секунду замер, словно растягивая, предвкушая удовольствие. Выдох, и влажный поцелуй с терпким специфическим вкусом, который ни с чем не спутаешь.       Когда губы коснулись губ, Дженсен вздрогнул всем телом и тихо простонал. Ответный стон вибрацией прошелся по его языку. Поцелуй, сначала нежный и будто бы ленивый, очень быстро перерос в страстный и яростный. Губы зажглись пожаром, языки сталкивались и сплетались, дикий первобытный голод сквозил в каждом движении.       Миша сгреб в кулак волосы любовника на загривке и с силой дернул назад, запрокидывая ему голову. Шея Эклза красиво выгнулась, Мишины губы соскользнули на подбородок и прочертили дорожку к кадыку, который тут же несильно сжали.       Дженсена затрясло крупной дрожью.       — У меня внутри все ухает от каждого прикосновения. Каждый раз. Я когда-нибудь привыкну? — просипел он.       Миша снова залепил его рот поцелуем, и Дженсен со стоном выгнулся, приподнимая бедра над стулом и безуспешно пытаясь дотянуться хоть до чего-нибудь своим исстрадавшимся членом. Были б у него свободными руки…       — Люблю твои губы, — Коллинз отстранился, разглядывая приоткрытые, припухшие губы напротив, такие сладкие, такие жадные. Его словно кружило в водовороте, отрезая от остального мира. Все мысли и чувства концентрировались в этом омуте, а что было за его чертой — ему было абсолютно наплевать.       — Только губы? — выдохнул Дженсен.       — Не только. Тебя люблю, — взгляды схлестнулись, и несколько бесконечных секунд они тонули друг в друге.       — Тогда не мучай меня. Помоги мне. Пожалуйста.       — В том и смысл, Дженсен. Трахнуть тебя я всегда успею.       Зубы Дженсена скрипнули, но Миша знал — ему нравится эта игра. Внешне такой суровый и требовательный, надменный и высокомерный, он хотел подчиняться каждому Мишиному жесту. Он доверял ему в постели полностью, покорялся и отдавался Мишиным желаниям со всей страстью. Идеальный любовник, темпераментный и агрессивный, но в то же время податливый, как пластилин — бери и лепи что хочешь. Такого трахать — кайф бесконечный.       — Передвинься на самый край стула, — спокойно попросил Миша и направился к барной стойке. Какое-то время он громыхал шкафчиками, явно что-то разыскивая, а затем вернулся к любовнику с маленькой бутылочкой лубриканта — да, спустя неделю беспрерывной ебли тюбики со смазкой без труда можно было найти в любой части виллы.       Дженсен ждал. От предвкушения уже сводило судорогой все мышцы. Он съехал на краешек стула так, что опора осталась лишь на копчик. От этого сильно выкручивало сведенные за спиной руки, но он готов был терпеть и больше, потому что знал, что сейчас ему будет хорошо. Миша умел сделать так, чтоб он улетал от каждого прикосновения, и тело уже настойчиво требовало новой дозы кайфа, которого он мог достигнуть только с ним.       Миша опустился перед ним на колени и похабно улыбнулся, разглядывая в деталях развратную картину.       — Упрись пятками мне в плечи и разведи колени в стороны.       Дженс выполнил. Промежность его раскрылась жадному взгляду. Помедлив, Миша щедро вылил маслянистой смазки ему на член и яички, отчего пленник весь мелко задрожал и тихо заскулил.       — Ты уже готов спустить, — Коллинз недовольно поцокал языком. Плеснул лубриканта на свой уже вновь окрепший член и медленно погладил его, а затем аккуратно растер смазку по промежности Дженсена, обходя вниманием член и анус. На мгновение сжал в руке яички, отчего Эклз захрипел и подбросил бедра вверх.       — Тс-с-с. Тише, тише, — смочил языком пересохшие губы и развел ягодицы в стороны, большими пальцами размазывая смазку вокруг входа в тело, но не задевая его.       Дженсен ерзал, шумно дышал, подставлялся под пальцы и тихо рычал, когда Миша не давал ему желаемого. Ему хотелось лечь, перевернуться на живот, прогнуться в пояснице, задирая задницу кверху, как гулящая кошка, и раздвинуть свои ягодицы руками, изнывая и постанывая, напрашиваясь на проникновение, чтоб от развратности позы у Коллинза снесло напрочь всю его хваленую выдержку. Он знал, что Миша сделает ему хорошо, но сил уже не было терпеть.       Коллинз сосредоточенно гладил и мял его ягодицы, обходя дырочку стороной и совершенно не обращая внимания на провокационные действия своего перевозбужденного любовника. Сам он сбросил первое напряжение и теперь, к досаде Дженсена, мог заниматься этим долго.       Дженсен кусал губы и неотрывно смотрел вниз, туда, где гуляли Мишины пальцы. От предвкушения все тело сжалось пружиной и мелко дрожало, и когда Коллинз легонько ударил влажной подушечкой пальца по мягкой розочке ануса — его прострелило сладко-болезненным импульсом, и неестественно выгнуло, выворачивая связанные руки из суставов. Он громко застонал, откидывая голову назад и прикрывая глаза. Дженс чувствовал пульсацию в паху — признак приближающегося оргазма, который уже очень тяжело остановить.       — Миша, блять! Если ты протянешь ещё хоть минуту, я сам тебя трахну! — заорал, срываясь на рык.       — Мм-м-м, грозный такой! — Миша спрятал улыбку в уголках губ. — Я думаю, твоя нежная розовая дырочка очень расстроится, если не получит в себя мой толстый хуй. Я вижу, как она пульсирует, как открывается, как зовет, чтоб ее потрогали, полизали. А ты говоришь — «трахну»! Ты кончаешь простатой, милый, ты уже подсел на это. Не спорь даже.       Коллинз еще покружил немного вокруг входа, не задевая краев, и одним слитным движением ввел на полную длину средний палец, целенаправленно проезжаясь по сгустку нервных окончаний.       — Аа-а-арр! Су-у-у-ука, Миша! — кончая от легкого проникновения и трения о простату. — Ты, блять, сука, Коллинз! — рычал, забившись в судорогах, охвативших все тело.       Миша легко посмеивался.       — Ну никакой выносливости, Дженсен, — притворно разочарованно поцокал языком, любуясь ярким оргазмом любовника и добавляя ему ощущений, продолжая стимуляцию. Лишь когда Эклз затих и обмяк, вынул палец и двумя руками заботливо растер разбрызганную по животу сперму. Подумал слизать, но не стал — сразу после оргазма у Дженсена была очень чувствительная кожа, ласковые прикосновения к которой вызывали болезненные судороги. Он осторожно опустил ноги любовника на пол и поднялся сам, рассматривая расслабленное тело перед собой. Дженс тяжело дышал, закрыв глаза и откинувшись на стуле. Захотелось швырнуть его на диван и продолжить. И, в общем-то, он не видел повода отказывать себе в желаниях.       Он обошел стул и развязал руки. Дженсен сидел безвольной куклой и никак не реагировал, что ж, тем лучше. Не говоря ни слова, Миша перевалил безучастное тело через плечо и швырнул на диван, который, к счастью, был в паре шагов. Дженсен блаженно потянулся, расправляя запястья, и приоткрыл один глаз. Глядя на нависающего сверху любовника с красноречиво раскачивающейся эрекцией, расплющил и второй и лениво вздернул бровь:       — Что, даже чаю не попьем? — надменно-снисходительный изгиб губ был намеренной провокацией. Миша с глухим рыком навалился сверху, придавливая разомлевшего партнера, который тут же раскинул ноги, обнимая ими Коллинза за бедра. Поцелуй был больше похож на укус, но Дженсен позволял, лишь лениво отвечая. Миша просунул руку между телами, нащупал все еще опавший член любовника, сжал его в кулаке, и Дженс тут же замычал и протестующее задергался:       — Миша, мне нужно отдохнуть, — простонал с капризными нотами в голосе, отлепившись от губ.       — Отдыхай, кто тебе не дает. Я все сделаю сам, — но руку с его члена все же убрал, направив все свое внимание на собственный орган.       — Кто бы сомневался, похотливый ублюдок, — Дженсен расслабленно хмыкнул, перестав сопротивляться и смирившись с тем, что Миша не уступит. Коллинз — неутомимый любовник, жадный до секса и ненасытный, которому требовалось совсем немного времени после оргазма, чтоб быть снова в строю. И, может, поэтому эта сука несравнимо больше кончала — пока Дженсен смаковал один заход, Коллинз мог кончить дважды. Он любил играть со своим членом во время прелюдии, любил гладить членом любовника, он даже мылся так, как будто дрочил, и часто, после того как выходил из душа со стояком, ебал Дженсена в рот. Крайне похотливое создание. Член и телефон — вот две вещи, которые чаще всего оказывались в Мишиных руках.       Дженсен улыбнулся, подумав о таком сравнении, и подставил шею под очередной укус-поцелуй. В груди томилось сладкое волнение, а в животе уже все знакомо ухало. Сколько бы они не занимались сексом, Дженсен никогда не ощущал абсолютной сытости, и, даже когда тело уже бунтовало и отключалось, какая-то его часть продолжала испытывать голод и потребность. И по мере того, как проходило время, Дженс начинал сомневаться в том, что сможет вообще когда-либо насытить себя Мишей.       — Когда трахался с другими, закрывая глаза, представлял меня? Скажи, представлял меня? — жарко целуя влажную от пота шею, допытывался Коллинз.       — Миша, о чем ты, твою мать?! — мысли путались, хотелось его губ еще, на шее, на ключицах, на сосках. Думать не хотелось.       — Ответь мне.       — Да, — выдохнул, закатывая глаза и запрокидывая голову назад, подставляясь под жадные губы. В паху начинало приятно тяжелеть.       — Я тоже. Каждый мой секс последние три года был с тобой, только с тобой, хоть в моей постели был не ты.       Дженсен зажмурился, внутри что-то больно кольнуло. Сейчас он понимал, что быть с другими — так не правильно и так противоестественно. Чувствовал ли Миша то же? Опасная тема для разговора, которую совершенно точно не стоит вести в постели во время секса. Но не удержался от шпильки:       — Поэтому ты трахал все, что движется? Искал того, кто утолит твою страсть?       Миша приподнялся на локтях и удивленно заглянул ему в глаза.       — И кто в этом виноват, а? — упрек в голосе и сведенные брови заставили Эклза тут же пожалеть о сказанном. — Было бы лучше, если бы я стал алкоголиком или наркоманом? Или мне стоило отлежаться в психушке, пока бы ты не выкроил в своем плотном графике время для меня?       Дженсен напрягся. Они не говорили об этом больше, но судя по Мишиной реакции — тот ничерта не простил ему, обида до сих пор кипела в нем, и Дженс так неосторожно ее всколыхнул.       — Кто тебе мешал найти меня эти три года, Дженсен? — голос ломался от внутренней, долго сдерживаемой боли, и в интонации сквозило возмущение. — И поверь мне, ты был бы единственным, кого бы я трахал.       — Прости меня, — прошептал дрожащими губами, силясь выдержать порицающий взгляд и не отвести глаз.       — Ты не смеешь осуждать меня, — тихо, но твердо произнес Миша, глядя во взволнованные зеленые глаза немигающим взглядом. — Я выстрадал свою любовь. Три года беспросветного отчаяния — чтобы находиться сейчас здесь, с тобой, между твоих раздвинутых ног. И я возьму с тебя плату сполна, за каждую прожитую мной минуту мучительной безнадежности.       Дженсен не знал, что это значит, и он не знал, что можно сделать в этой ситуации, поэтому только шептал еле слышно:       — Прости меня, пожалуйста, прости…       Миша обессилено выдохнул, и, едва уловимо качая головой, приник к губам — это был его способ прекратить не вовремя начатый, болезненный разговор.       Через какое-то время они вновь перестали связно соображать, окунаясь в чувственный транс. Эмоциональная встряска и чувство вины добавили сексу надрыва, когда все делалось на грани. На грани боли, на грани ярости, на грани истерики. Миша держал его крепко, сидя на коленях между его разведённых ног, впивался пальцами в белые ягодицы, не давая любимому упасть в черную бездну вины и отчаяния, а Дженс, яростно рыча и толкаясь навстречу грубым фрикциям любовника, кривил губы в зверином оскале, рыча и обнажая зубы, как злющий кошак. Словно яростью, грубостью хотел избавиться от саднящей занозы в сердце. И то запрокидывал голову назад, то встречался обезумевшим взглядом с Мишей. В глазах — животная страсть, разрушающая и выжигающая нутро дотла. Чистый инстинкт, не замутненный ничем — ни стыдом, ни ложной скромностью, ни предрассудками, такой прекрасный в своей наготе.       Дженсен приподнялся на локтях, впиваясь взглядом себе в пах, наблюдая как Мишин член долбит его распухший вход. Порно. Нет, даже круче. Тот редкий случай, когда реальность превосходит ожидания. Разве бывает лучше?       — Лучше не будет никогда, — сбиваясь с дыхания, ответил Миша, совершая яростные ритмичные движения, глядя ему в глаза. Страшный взгляд, злой, собственнический. Дженсен даже не успел удивиться ответу на незаданный вслух вопрос, как утонул в их омуте. Дикий, истеричный секс, приводящий в восторг каждую молекулу тела, и бесконечный контакт глаза в глаза. Так не было ни с кем, такие чувства уникальны, они не повторятся.       — Тебе ни с кем больше не будет так хорошо, — вновь озвучил его мысли Миша, склонившись и прислонившись лбом к его лбу. Бедра продолжали двигаться в четком ритме, выбивая воздух из легких любовника, заставляя его хрипеть. — Никто, кроме меня, больше не сможет тебя удовлетворить.       — Я знаю, — пересохшими губами прошелестел в ответ Эклз.       Нет, технически их секс не был чем-то из ряда вон. Да, Миша охуенно трахался, очень тонко чувствовал партнера, но он не делал ничего такого, чего теоретически не смог бы сделать какой-либо другой опытный любовник. В их сексе не техника играла роль, не изобретательность и не фантазия, вся завязка была на чувствах, на эмоциях. Восторг, который волнами поднимался в груди, сладкая чувственная дрожь, замирание сердца на доли секунды — абсолютное счастье оттого, что именно этот человек находится в твоих руках, именно он целует твои губы, именно ему ты нужен как воздух. Страсть, причина которой не механическое возбуждение, а глубокая эмоциональная зависимость; незримая связь, в результате которой два человека становятся продолжением друг друга; чувства, которые невозможно не желать переживать снова и снова. Эйфория от одного только взгляда и неконтролируемая лавина чувственного наслаждения от полноценного секса, которая выносила за грань примитивного совокупления, вкладывая особое значение в каждое движение. Не хватало слов, чтобы выразить всю ту гамму эмоций, которую они испытывали, не было таких, чтоб передать все оттенки граней. Все выражения казались пресными, поверхностными и не передающими суть. Первобытный животный секс не был тем, чем мог казаться со стороны. Если химия любви и страсти — это набор определенных гормонов, то в их крови плескались гормоны, незнакомые миру, о существовании которых не догадывался ни один ученый. И поэтому тому, что происходило между ними, не было названия.       Не прекращая гонки, Миша выпрямился, сидя на коленях, провел ладонями по вздрагивающему животу любовника. Дженсен напрягся, мышцы сжались, лицо скривилось в гримасе наслаждения: ноздри раздуваются, зубы сцеплены и оголены, верхняя губа дрожит в оскале; ни дать ни взять — хищник перед прыжком. Он подбрасывал бедра, требуя грубых толчков, такой откровенный в своем желании.       — Блять, Коллинз!.. Засади, блять!.. Давай уже!.. Сейчас кончу! — не то заорал, не то зарычал. Ему осталось совсем немного, но Миша вдруг замедлился, в очередной раз срывая ему оргазм.       — Аа-а-арр-р-р, — протяжный рык, злые глаза поймали затуманенный взгляд Коллинза. — Ах ты ж!.. Твою ж!.. Миша… выеби, бля!.. — рычал, дергался на члене, но понимал, что эта пытка закончится не раньше, чем захочет Коллинз.       — Ты не только выглядишь как порнозвезда. Но и трахаешься как порнозвезда, — улыбнулся.       — Ну ты и су-у-ка! — взвыл отчаянно.       — Ты доверяешь мне, Дженсен? — горячечный шепот.       — Что? Да, я доверяю тебе, я знаю, что ты сделаешь мне хорошо, но перед этим, тварь, ты выпьешь меня до дна!       — Ты веришь, что я не причиню тебе вреда? — все тот же шепот и медленный-медленный плавный толчок, зажигающий звезды где-то в глубине глаз.       — Да, блять!       — Что я делаю все для твоего удовольствия?       — Да, — Дженс сдался, перестав дергаться. Но все тело крупно трясло.       — Хорошо. Верь мне, пожалуйста. И не сопротивляйся, — он рывком сдернул его с члена, заставив возмущенно взрыкнуть, броском перевернул на живот, вжал лицом в подушки дивана и подтянул за тазовые косточки, вынуждая задрать зад. А затем оттянул в сторону одну ягодицу и одним мощным толчком вошел на полную длину в хлюпающую дырку.       — Боже, — прошептал Дженсен.       — Тс-с-с, — Мишины руки заскользили по его спине вверх, добрались до плеч, мягко помассировали их, расслабляя, и… сомкнулись на шее. Он совершил резкий толчок, потом еще один, и вошел в жесткий ритм. Вбиваясь в стонущее тело, нащупал пальцами пульсирующую сонную артерию и сильнее сжал ладони, окольцовывая шею целиком.       Дженсен захрипел:       — Миша, мне понадобится стоп-слово?       — Ты пересмотрел тематического порно. Ты не сможешь говорить. Просто верь мне, — его пальцы сжались плотнее, перекрывая доступ кислорода. Дженсен ощутил легкое жжение в легких, и сердце затрепыхалось испуганно. — Во время асфиксии в организме происходит резкий гормональный выброс, и ощущения от оргазма увеличиваются в разы, переживаются острее, — зашептал влажно, совершая длинные тягучие толчки.       Сознание Дженсена мутилось, он видел цветные кляксы перед глазами и, даже закрыв веки, продолжал видеть, наверняка это было эффектом кислородного голодания мозга. Невольно пронеслось в голове: то, что делает Миша — это крайняя, предельная форма игр с доверием, когда он буквально вручает свою жизнь партнеру.       А затем его словно вывернуло всего наизнанку, нервами наружу. Кружилась голова, и тело конвульсивно билось, наверняка доставляя ярчайшее удовольствие Мише, за счет судорожно сокращающихся мышц. И ощущения в груди практически идентичны тем, что испытываешь на экстремальных аттракционах или американских горках, только примешана еще вязкая обволакивающая похоть. Сперва неторопливый подъем в гору — мощный толчок — и стремительный, головокружительный спуск вниз. Полет. В груди замирает, сердце останавливается, в животе сжимаются все внутренности, и что-то непонятное и тяжелое внутри делает «у-у-у-ух!» от горла к низу живота. Сердце делает кувырок, легкие уже горят, и словно тоненькие иголочки волной пробегаются, по всем нервным окончаниям. Бросает в холодный пот, а конечности становятся ватными. И сердце запускается с нереальной скоростью, испуганно, аритмично. И снова подъем в горку — толчок — падение вниз. И все по-новой. Измененное состояние сознания в результате дефицита кислорода, и удовольствие — слишком пресное слово. Кончать уже было даже страшно — не сдохнуть бы. Ощущения где-то на тонкой грани между экстазом и обмороком, где он балансировал и не знал, в какую сторону его качнет. И там, и там хорошо. И просто чувствовал, что пружина внутри работает — сжимается и выстреливает, и снова сжимается и выстреливает. Еще чуть-чуть, и…       — Взлетай! — горячий шепот опаляет ухо.       Дженс очень отчетливо увидел картину, где он стоит на краю обрыва, раскинув руки. Лицом к Мише, спиной к пропасти. Миша нежно улыбается, тянет к Дженсену руки и, вдруг резко выбросив ладони, с невероятной силой толкает его в грудь. Дженс теряет равновесие, делает шаг назад и срывается в пропасть. Сердце перестает биться, он летит вниз, испытывая восхитительное чувство полета. Страх уходит, остаются нереальное чувство невесомости и желание продлить этот полет вечно. Но он разбивается о скалы, испытывая каждой клеточкой кожи ослепляющую боль. Или это ярчайшее наслаждение? Кричит, срывая голос, хотя тела больше нет, оно разорвалось на куски, медленно умирая. Перед взором красная пелена, и он проваливается в темноту.       Миша заворожено наблюдал за яростным оргазмом любовника, чувствуя своим членом жесткие спазмы его сфинктера. Дженс был прекрасен в своей страсти, даже сейчас он не просил, а брал, остервенело и жадно.       Осторожно вышел из бесчувственного тела и перевернул его на спину. Любовно убрал мокрые пряди со лба и нежно коснулся губами губ. Прошелся кончиками пальцев по шее, внимательно осмотрев ее, по груди, задел соски и опустился к паху. Раскинул его ноги в стороны, закинув одну на спинку дивана, и, закусив губу, заворожено следил, как белая вязкая сперма в такт пульсации ануса вытекает из раскрытого сфинктера. Он подцепил тяжелую каплю двумя пальцами и медленно, безумно чувственно повел ее обратно к розовому припухшему входу. Приоткрыв рот, словно сдерживая желание коснуться языком, Миша пальцами нырнул в расслабленный анус, заталкивая сперму назад.       Дженсен застонал. Повел бедрами и с трудом разлепил глаза, пытаясь сфокусироваться на нависшем над ним силуэте. Миша.       — Это… Это было… О-ху-еть, в общем, — наконец сформулировал он, хриплым, словно простуженным голосом, едва выговаривая слова.       Миша низко гортанно засмеялся, все еще лаская раздолбанную дырку, легко ныряя пальцами, скользкими от спермы. Дженсен заметил, что, несмотря на то, что он только что феерически кончил, прикосновения были ему приятны, и мягкие поглаживания возбуждали. Возможно, «только что» — не совсем верно. Он развел ноги шире и, облизав пересохшие губы, уточнил:       — Я долго?       — Минут семь.       Дженсен расслабленно откинулся на подушки, а затем с упреком проворчал:       — Ты сбросил меня вниз.       — Я сказал «взлетай!» — улыбнувшись, возразил Миша.       — Да, сказал «взлетай!», а сам сбросил вниз.       — В следующий раз отталкивайся ногами в прыжке.       Дженс поднялся на локтях и ошарашено вытаращился на Мишу.       — Ты понимаешь, о чем я?       — Ну да, — как ни в чем ни бывало, ответил Коллинз. — Ты про обрыв, с которого ты свалился как мешок с мукой. Впрочем, разбился красиво. Как всегда.       — Ты видел тоже? — он сел, с недоумением глядя на улыбающегося любовника.       — Видел.       — Пи-и-здец, — плюхнулся назад, не забыв раздвинуть ноги, чтоб Мише было удобней продолжать заниматься его промежностью, а ему — наслаждаться ощущениями, которые дарили Мишины пальцы в его анусе. — И что это нахрен было?       Миша весело пожал плечами:       — Визуализация ощущений?       — И почему мне кажется, что меня это пугает больше, чем тебя?       — Может, потому, что я смирился и принял? А ты всё борешься чего-то. Скажи мне, почему ты борешься? — вопрос был риторическим.       Миша просунул руки под его ягодицы и приподнял их над диваном. Смотрел пару мгновений дурным алчным взглядом:       — Схожу с ума от мысли, что я только что был там. Ревную к самому себе и сам себе завидую, — и приник языком к припухшему отверстию, вылизывая свою сперму.       — Я думал сходить в душ, — выгибаясь от удовольствия, простонал Дженсен, — но так тоже неплохо, — он напряг живот, как Миша любил, выдаивая из себя последние капли семени, которые тот сразу же подхватил языком. — Ты больной сукин сын, — беззлобно прошептал он.       — Да, Дженсен. Я болен тобой, и в этом нет ничего плохого, — он осторожно опустил его ноги и поднялся с дивана. — Ты можешь быть в жизни всем из себя правильным, вежливым, воспитанным, а в сексе вытворять развратнейшие вещи, материться и озвучивать свои желания настолько похабным лексиконом, что при других обстоятельствах тебя самого будет пробирать стыд. — Между делом он потянулся к своим брюкам, которые лежали неподалеку, и, порывшись, извлек из кармана айфон. — Просто не прячь желания, открывайся им, когда закрывается дверь спальни. У всех есть тайные фантазии, во многих бушуют страсти. Не надо подавлять их. Это не делает тебя менее приличным, опасным для общества или каким-то маньяком. Это вообще не делает тебя другим, ты - это ты.       Миша вернулся к дивану, молча развел Дженсу колени и щелкнул на телефон его влажную блестящую дырку.       — Чтоб было на что дрочить. Мне через неделю на конвенцию в Финикс, — пояснил просто.       — Надолго? — Дженсен старался, чтоб голос звучал ровно и беспечно, но получалось плохо. Настоящая жизнь врывалась в их идеальный, но такой хрупкий мир.       Миша внимательно посмотрел на него.       — На уик-энд. После я навещу семью и вернусь.       Он не мог спросить — а что дальше? Что будет после этого уик-энда, после этого проекта. В горле вновь встал ком, как всякий раз, когда он думал об этом.

***

      И спустя час, лежа в кровати, расслабленный и весь вылизанный после очередного оргазма, он продолжал думать об этом. Живи одним днем — хотелось повторять как мантру — будь счастлив тем, что есть, люби его, пока он любит тебя. Но глупое сердце ныло и уже тосковало.       Миша вышел из душа голышом, промакивая волосы полотенцем, и, спустя мгновение, его влажное горячее тело юркнуло в постель и прижалось к Дженсену сзади. Дженс подавил судорожный выдох, ощутив ягодицами Мишину эрекцию.       — Где у тебя батарейки вынимаются? Я не могу больше.       — Так спи, кто тебе не дает?! — Коллинз обнял его и уткнулся губами в шею, другой рукой направляя член.       — А ты?       — А я еще не наелся.