Проклятые любовью

      Пробуждение было приятным, такое Дженсен в последнее время полюбил. Губы Миши мягко скользили на его члене, рассыпая по телу обжигающие искры удовольствия от приближающегося оргазма. Он даже не знал, кому больше это доставляло кайфа — Мише, жадно пьющему его сперму по утрам, или ему самому.       Не открывая глаз, Дженсен сонно потянулся, прогибаясь в пояснице, отчего пылкий любовник, почуявший, что партнер проснулся, удвоил усилия. Становилось уже слишком хорошо.       — Ми-и-и-иш, — стоном вырвалось вместе с дыханием, а затем лениво разлепил веки и… ошарашено уставился в такие же сонные и такие же изумленно распахнутые глаза Миши, лежащего на подушке рядом.       Взгляд вниз перевели вместе.       Черная макушка Тейлора ритмично мелькала у Дженсена между ног. Почувствовав, что на него смотрят, мальчишка поднял подернутые страстью глаза и, не отрываясь от своего занятия, уставился на дезориентированного любовника. Насадился по основание, а затем, выпустив член изо рта, широким мазком языка прошелся по нему от корня до головки.       Дженсен часто заморгал, будто старался сморгнуть наваждение, и не шевелился. Мелко конвульсивно дрожал от удовольствия, разрываясь между желанием двинуть пацана ногой и кончить.       Первым пришел в себя Коллинз. Все прошедшие события замелькали перед его глазами как в калейдоскопе, собираясь в целостную картину, глаза налились кровью, и в груди заклокотала ярость. Взрыкнув, он вскочил с кровати, одним слитным движением отшвырнул Тейлора на пол, отчего тот громко охнул, сильно приложившись спиной о кафельный пол, а Миша с болезненным стоном схватился руками за голову, взорвавшуюся пульсирующей болью от резкого движения. Тошнота подступила к горлу, в глазах потемнело, и он, потеряв ориентацию, обессиленно плюхнулся задницей на кровать. Пара секунд потребовалась на то, чтоб вернулось зрение и холодная липкая волна схлынула. Препаршивое состояние лишь добавило гнева, кипучей лавой перелившегося через край, и, не пережидая более, Миша страшно зарычал:       — Сука, прибью! — и с озвученными намерениями кинулся к Энди, охуевшей тряпочкой валявшемуся на полу.       — Миша! — тут же вскинулся Дженс и бросился следом, по пути хватаясь за голову, в которую кто-то словно бил, как в колокол. Перед глазами уже плясали цветные круги. — Миша, не тронь его! Энди, уходи отсюда! — рявкнул зависшему парню.       Когда ручища Коллинза сомкнулась у Энди на шее, тот, наконец, начал соображать быстрее. Извернулся рыбкой, пытаясь вырваться из захвата, затрепыхался. Но поздно.       — Миша, пусти его! — потребовал Дженсен, больно вцепляясь разъяренному хищнику в плечо и оттягивая на себя. Куда там, как гранитная скала! — Миш, ты его задушишь! — пытался достучаться, борясь с собственной тошнотой.       — Тварь! — глаза Миши горели адским красным пламенем. Не отпуская хрупкой шеи своего недавнего любовника, повернулся к Эклзу, и тот ужаснулся ярости в его глазах. — Дженсен, а если бы у тебя была аллергия или индивидуальная непереносимость? А если бы эта дрянь, которую он подсыпал, была несовместима с лекарствами, которые ты, возможно, принимаешь?!       — Я не принимаю лекарств, — как можно спокойнее произнес Дженсен, пытаясь погасить вспышку гнева Коллинза и одновременно отодрать его пальцы от шеи Тейлора, который уже начал задыхаться и хрипеть, дергаясь на сжимающей его горло руке.       Миша повернулся к Энди и прошипел в лицо, брызжа слюной:       — Сука, ты мог убить его передозом, учитывая, что мы выпили эту хуйню оба, и обоим нам нехило вставило! А если бы он все выпил сам?!       — Миша. Отпусти. Его, — тихим, опасным голосом, чеканя каждое слово, твердо произнес Дженс. — Или я сейчас уебу тебя для твоего же блага.       Миша, скривившись в гримасе отвращения, отшвырнул Энди, и тот, проехавшись голой задницей еще пару метров по кафелю, врезался в стену. Тихо охнул, скорчившись от боли. Затравленно сжался в комок, не рискуя неосторожным движением нарваться на новую вспышку ярости, и уставился во все глаза на голых мужчин, боясь даже моргнуть. В состоянии аффекта Миша мог убить, это он осознал совершенно точно.       — Тейлор, уйди, — так же обманчиво спокойно приказал Дженсен, не спуская при этом настороженных глаз с Коллинза. — С тобой я разберусь потом.       Дважды повторять не потребовалось. Энди молнией метнулся к своим вещам, и, подхватив их под мышку, как есть, голышом, выскочил за дверь.       Только щелкнула щеколда замка, как Миша, словно подкошенный, повалился спиной на разворошенную кровать.       — Голова! Бля-а-а, как болит голова! — взвыл, врезаясь пальцами в волосы. — И мутит. Кажется, я сейчас сдохну.       Дженсен был с ним согласен по всем пунктам. Он рассеянно оглядел чилаут в поисках воды и наткнулся взглядом на телефон. Подцепил его пальцами и присвистнул:       — Твой рейс!       Миша глянул на наручные часы, которые так и не снял.       — Я его проебал! — выдохнул обреченно и нашел в себе силы с ироничной усмешкой добавить: — В прямом смысле. Боже, я помню, как ты его трахал! — простонал, закрывая глаза. — Бляя, я помню, как твой член ходил у него в заднице! У меня стоит это перед глазами! Какого хрена я это помню?! Я не хочу это помнить!       Дженсен зажмурился. Он тоже много чего помнил. Вернее — все. Все, что творил Миша. В мельчайших подробностях. И как он целовал чужие губы, и как вкусно сосал, и как сочно ебал совершенно чужого пацана, получая от этого кайф. Помнить это было больно.       — Проклятье, мы трахались без презерватива! — воскликнул Коллинз.       — Можешь не переживать. Работа обязывает часто проходить медкомиссию. Он чистый.       Миша разлепил глаза и повернул голову к присевшему на край постели Дженсену. Внимательный, чуть сощуренный взгляд заставил последнего нервно передернуть плечами.       — Ты слишком спокоен для такой ситуации, — Миша подтянулся на локтях и, поморщившись от пульсирующих в голове вспышек боли, устало привалился к изголовью кровати.       — По-твоему, мне надо было его держать, пока ты его душил? — холодно вздернул бровь.       — Ты ведь понимаешь, что я этого так не оставлю?       Чего-то такого Дженсен ожидал.       — Что ты планируешь делать? — спросил устало.       — Сейчас меня больше волнует, что ты планируешь делать? Ты ведь понимаешь, что это — уже предел?       — Понимаю.       — И?       — Я разберусь с ним сам, Миша. Не вмешивайся, — он бросил в Мишу его айфон. — У тебя сейчас другие заботы.       — Когда я вернусь… — начал было говорить Коллинз, разблокировав свой гаджет, но Дженсен перебил:       — Ты его больше не увидишь.       Миша вскинул сощуренные глаза, оторвавшись от экрана айфона с сотней пропущенных вызовов:       — Не слишком ли просто?       — А что ты мне предлагаешь?! — вспылил Дженс, морщась от головной боли, стоило лишь повысить голос. — Сдать его полиции?!       — Это могу сделать я, — возразил спокойно.       — Он не преступник!       — Он достал наркоту и подмешал ее в виски!       — Миша, блять! Прекрати строить из себя поборника морали! Ты зол на него, я понимаю. Он совершил охрененнейшую глупость, но не ломай из-за этого пацану жизнь!       Миша очень выразительно скрипнул зубами, желваки на скулах выдавали его напряжение, но он отвел взгляд и уставился в телефон, а уже через несколько секунд разговаривал со своим агентом, который орал в трубку так оглушительно, что морщился даже Дженсен.       — Я лечу вечерним рейсом, — бросил отрывисто, завершив разговор и избегая при этом смотреть в глаза, дабы не сорваться. — У меня еще есть время забросить тебя в отель. Одевайся. ***       После расставания остался неприятный осадок, который не смог подсластить даже долгий нежный прощальный поцелуй на пороге виллы. Скрестив руки на груди и привалившись плечом к косяку распахнутой настежь двери, Дженсен тяжелым взглядом смотрел вслед удаляющемуся Коллинзу. Не проводил до машины, «долгие проводы — лишние…», да, слез не будет.       Кивнув сам себе, решительно захлопнул дверь, отсекая от взора любимый до болезненных спазмов силуэт, и направился к мини-бару. Но, достигнув барной стойки, обессиленно уперся в нее дрожащими руками и, прикрыв глаза, уронил голову.       Вдох — выдох. Еще раз. Глубокий вдох — ме-е-е-едленный выдох.       Тоска, напополам с непонятным скребущим чувством, тяжело идентефицируемым, грызли внутренности. Хотелось бы думать, что это отходняк после наркотика, но заниматься самообманом — не вариант. Тревоги сбивались в клубок и ныли в груди, и о чем не подумай — все заставляло нервно передергиваться: и ночное порево с Тейлором, чтоб ему, идиоту, из-за которого Миша теперь Бог весть что себе думает; и Мишина конвенция, где будут тысячи поклонников со всеми вытекающими отсюда прелестями; и Мишина семья, а в частности Викки, с которой он проведет пару дней и ночей. Они спят, вообще, вместе? Дженсен не спрашивал, а сейчас этот вопрос просто добивал своей актуальностью. Нормально ли, имея любовника, спать с женой?       Господи, какой бред!!! Дженсен зажмурился и тряхнул головой, в надежде вытрясти идиотские мысли. Конечно же, Миша не станет заниматься сексом с Викки. Ведь нет же? Нет? Ведь Миша — его! Он не сможет, не захочет. А Викки — она умница, она поймет.       Надо успокоиться, сделать хоть что-то, чтоб перестало так отчаянно ныть в груди. Нельзя расставаться на такой ноте. Никогда больше. Миша еще даже не успел покинуть территорию отеля, а Дженсена уже рвало на части от тоски. Не грусти, а именно стылой тоски, от которой хотелось жалобно стонать, сжимая пальцами холодный камень столешницы. Будто оторвали по живому, с мясом, кусок тебя, а ты позволил, потому что нельзя было иначе. Накатило дежавю. Блять, и так будет каждый раз, когда Миша будет покидать его? Как с таким справляться и не стать зависимым от антидепрессантов?       Начинали закрадываться мысли, а способен ли он вообще вынести это чувство? Нет, не разлуку, а любовь к Мише? По силам ли? Ведь ощущал уже, что теряет равновесие и не справляется. Да, чувства были и раньше, он жил с ними не год и не два, но по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас — он словно спал долгие годы и, наконец, проснулся. В груди распускался и полыхал потрясающий цветок, сотканный из нежности, страсти, одержимости, жажды обладания. Пока они были рядом и все свободное время тратили на секс — все было круто, ночные марафоны сменялись один другим, пресыщенность все не приходила, потребность росла, и вот результат — все вылилось в такую зависимость, что Дженсена выносило от осознания, что Миша на несколько дней исчезает с радаров.       Он уже ревновал, он — психовал. Он боролся с чувством собственничества, но оно было сильней. Ведь это не последний раз, их разлуки будут частыми, и, возможно, они чаще будут врозь, чем рядом. Как с этим мириться? Как не сойти с ума от жгучей ревности, зная, что вокруг Коллинза всегда будут тысячи соблазнов, море молодых горячих тел и моложе, и горячее его, готовых на все, только поведи бровью. И Дженсен ловил себя на кошмарной мысли, что он не доверяет. Да, для Миши секс с ним — особенный, но даже их невероятная связь не помешала Коллинзу с бешеным энтузиазмом трахать левого пацана этой ночью и получать от этого нехилое удовольствие. Да, пусть под дурью, но Миша пробовал и раньше, и нет уверенности, что подобное не повторится.       И после каждой разлуки он будет изводиться от мысли, обнимали ли Мишу чужие руки, скользили ли чужие губы по его коже, вжимался ли он своей горячей плотью в чужое тело? И не хватит сил спросить об этом прямо, потому что ответ может уничтожить. Ведь Миша не привык быть верен одному партнеру, никогда и никто не требовал от него верности. Для него нормален секс ради секса, когда кайф не в груди, а между ног. Без эмоциональной дрожи, без запредельной чувственности, но от такого секса тоже встает член и наступает оргазм.       Дженсен болезненно выдохнул и провел раскрытой ладонью по лицу — от глаз к подбородку. Вместо того, чтоб отвлечься и переключиться, он сам себя накручивает.       Ну почему любовь такая? Почему так непросто любить?       А, может, у него действительно отходняк? И все это пройдет, стоит наркотику полностью выйти из организма? Да, так и есть. Поэтому вместо алкоголя ему стоит выпить воды и отправиться в постель.       Согласившись со своими мыслями, Дженсен плеснул в стакан воды прямо из-под крана, залпом осушил его, поморщившись от вкуса, и вяло прошаркал к дивану. Подняться наверх в кровать он не мог — там каждый миллиметр дышал Мишей. ***       Тейлор заметил Дженсена издалека, стоило тому только зайти в ресторан отеля. Родная, узнаваемая из тысяч походка, до боли любимые знакомые жесты, когда Дженс, продвигаясь между столиками, жал руки коллегам. Энди закусил губу и весь внутренне заметался, когда понял, что Эклз идет к нему. Дрожащая рука выронила вилку, громко звякнувшую о столовый фарфор, и принялась яростно комкать льняную салфетку, когда Дженс, остановившись рядом и встретившись с ним спокойным, отстраненным взглядом, коротко кивнул головой на выход, без слов приказывая следовать за ним. Энди с трудом сглотнул вдруг вставший в горле ком и, поднявшись на нетвердых ногах, вышел из-за стола с так и не тронутым ужином. Впрочем, аппетита уже не было.       Предчувствуя нелегкий разговор, он внутренне пытался собраться, но неизвестность и страх перед возможной необратимостью ситуации не давали тремору, мелко дергающему все его тело, улечься. Вглядывался в прямую спину идущего на шаг впереди Дженсена, пытаясь по осанке определить его настроение, и совершенно растерялся, когда обнаружил, что босс привел его к дверям его же виллы.       Дженсен отошел в сторону и выжидающе посмотрел на Энди, а тот завис на пару секунд, утопая в бездонном взгляде, пока запоздало не сообразил, чего от него ждут.       Ключ упорно не попадал в скважину, и Энди крупно вздрогнул, когда теплая ладонь накрыла его дрожащую руку, уверенно направляя. Это было так интимно, или ему хотелось так думать, что он смог даже немного успокоиться, распахивая перед начальником дверь. Начальником, которого он ласкал этой ночью, чьи губы с упоением целовал, которому нежно отдавался раз за разом. Которого любил. Энди судорожно выдохнул, сердце заходилось в бешеном ритме.       Дженсен неспеша прошел вглубь виллы и, остановившись возле глубоких уютных кресел, развернулся к Тейлору лицом. Не сводя глаз с нервно мявшегося на входе мальчишки, присел на край кресла и жестом предложил Энди занять соседнее.       Энди напрягала тишина — с момента встречи Дженсен не сказал ему еще ни слова, и сейчас он явно тянул, изучая своими внимательными глазами лицо мальчика. Это было плохим знаком, и ожидание было хуже приговора, но Энди молчал в ответ, раскусывая щеки изнутри в кровь, и продолжал ждать.       А Дженсен, глядя в растерянные глаза парня, изо всех сил пытавшегося держать лицо, мог думать лишь о том, что Энди этой ночью познал то, что не должен был, прикоснулся к тому, к чему не имел права, украл чужое. Мишу. Он познал Мишу.       — Зачем? — наконец нарушил гнетущую тишину Дженсен. — Энди, зачем? — его голос звучал спокойно и очень тихо, но в каждом слове сквозили горечь и непонимание.       Энди попытался сглотнуть жгущий гортань ком и нервно улыбнулся. Ты хочешь знать — зачем? Потому что люблю. Потому что в тебе смысл моего существования. Потому что я отчаялся. Потому что мне больно. Потому что жжет в груди, и хочется кричать от тоски. Потому что я умирал каждый день, видя, что ты становишься все дальше. Вот поэтому. Тебе рассказать об этом? Ты действительно хочешь об этом знать? О бессонных ночах, о мокрой от слез подушке? И ты сможешь понять?       Энди молча замотал головой, не в силах выдавить ни слова, и Дженсен тяжело вздохнул:       — На что ты рассчитывал? Энди, ты же не глупый парень. Чем ты думал? Ты же не мог всерьез предполагать, что я ничего не пойму?       Конечно нет. Он лишь надеялся, что его поступок сумеет проделать брешь в плотине, позволит Дженсену вспомнить то волшебство, что было между ними пару лет назад. Ведь было же, да? И томящая нежность, и сладкие, невесомые взмахи крыльев в животе, и эйфория в крови. Он чувствовал взаимность, он не мог ошибаться.       Давние воспоминания придали уверенности, и, смело встретив сосредоточенный взгляд, Тейлор твердо произнес:       — Думал сердцем.       Дженсен устало выдохнул и на несколько мгновений прикрыл глаза, зажав двумя пальцами переносицу.       — Я подал прошение о твоем переводе.       Тихие, без эмоциональной окраски слова прозвучали для Энди подобно раскату грома. Оглушенный смыслом, он нахмурился и затряс головой — ему послышалось, иначе быть не может. Посмотрел на Дженсена, такого родного, любимого, такого близкого, в надежде найти в его глазах… что? Поддержку, понимание? Уверенность, что все будет хорошо? Что все это — наказание или проверка? Но не всерьез, не по-настоящему! Он не может всерьез хотеть избавиться от него!       Дженсен смотрел с жалостью и скорбным сожалением. Так, наверное, смотрят на умирающего больного, скорый конец которого неминуем. И реальность обрушилась на Энди бетонной плитой. Раздавила гордость и перемолола в пыль чувство собственного достоинства.       — Нет! — с него вмиг слетела с трудом удерживаемая маска хлоднокровия, являя взгляду истинные чувства, и глаза наполнились отчаянием. Он спружинил с кресла и кинулся к Эклзу, падая перед ним на колени и хватая его двумя руками за рубашку. — Дженсен, нет! — в глазах стояли слезы. И ужас, бесконечный безысходный ужас, что Дженс испугался, утонув в безумном взгляде.       Дезориентированный реакцией мальчика, мужчина спешно поднялся на ноги, поднимая за собой под локти и Энди, а затем крепко сжал на вытянутых руках его предплечья, словно опасался, что тот снова рухнет на пол. Глаза парня были широко распахнуты, он, казалось, даже не моргал, таращась на мужчину с убийственной смесью ужаса, отчаяния и надежды.       Дженсен тихо выругался.       — Пожалуйста, нет, — уже тихо-тихо проскулил Энди. В его голосе стыла такая тоска, что Дженс завис в изумлении. Боже мой, Энди! — Накажите меня по-другому, но не прогоняйте!       — Энди, я тебя не наказываю, — негромко, но твердо ответил он, ободряюще заглядывая мальчику в глаза и с нажимом потирая его предплечья. — Тебя переведут в другой проект, и я позабочусь о том, чтоб ты попал в хорошую команду.       Тейлор горько усмехнулся:       — Это он, да? Он потребовал от вас?       — Нет, Энди. Это мое решение. То, чего требовал Коллинз, обернулось бы для тебя более печальными последствиями.       Мальчик судорожно сглотнул, разжал неестественно скрюченные пальцы, сжимающие рубашку мужчины у ворота, всей поверхностью горячих ладоней приложил их к его груди и, с мольбой глядя на своего, уже наверняка бывшего босса, еле слышно, но оттого не менее отчаянно прошептал:       — Пожалуйста, оставьте меня себе.       Звучало двусмысленно, впрочем, так и было. Энди действительно вкладывал в эту фразу сразу все возможные смыслы, надеясь быть полезным и нужным хоть в чем-нибудь. Дженсен вполне представлял, чего стоило этому, в общем-то, независимому и уверенному в себе молодому мужчине, опускаться до вымаливания, когда уже и исход ясен, но надежда не желает гаснуть, заставляя гордость падать все ниже и ниже.       — Пожалуйста, — шептали сухие губы, — я больше не доставлю неприятностей. Я просто буду… поблизости.       Дженсен поджал губы и, осторожно отводя от себя чужие дрожащие руки, твердо отчеканил:       — Это пройдет.       Парень странно на него посмотрел. Уголок искусанных губ искривила ироничная улыбка.       — Мы три года рядом. Не прошло.       Спорить не было смысла, да и зачем спорить о чужих чувствах.       — Энди. Нашей работе будут мешать твои эмоции, — говорил и сам морщился от своих слов, совершенно иррационально ощущая себя последней сволочью.       Энди судорожно выдохнул застрявший в легких воздух. Вот так все просто. Он будет мешать.       Непролитые слезы жгли и щипали глаза, и, стараясь сдержать их, Энди уже почти ничего не видел перед собой. Любимое лицо расплывалось в пятно. Хотелось возразить, спорить, настаивать на том, что перевод — это ошибка, но горло сжимал спазм, из-за которого не то что сказать, а вздохнуть было тяжело. Безнадежное отчаяние затапливало. Боялся, что стоит ему начать говорить, как голос предаст, слезы хлынут или, что хуже, он сорвется в истерику. Поэтому лишь сжимал челюсти, до крови раскусывая щеки изнутри.       Его не бросают, потому что они никогда и не были вместе. От него просто избавляются, потому что он стал причинять неудобство. Его чувства стали для Дженсена неудобством. И он никак не в состоянии больше повлиять на это.       Сцепив ладони и нервно потирая пальцы друг о друга, Энди рассеянно отвернулся к окну, уставившись в одну точку. Стоило моргнуть, как слезы хлынули из глаз, четкими дорожками прочертив линии на лице, защипали солью на пораненных губах. Тейлор закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. Столько хотелось всего сказать, но губы дрожали. Как и руки. Как и все тело, мелко вибрирующее, словно от холода. Наверное, так и было, такого эмоционального холода он никогда не испытывал прежде. Быть отвергнутым и услышать от объекта своих грез сухое «это пройдет» — наверное, он все это заслужил.       Понимая, что время уходит, и другой возможности скорей всего уже не будет, Энди прервал затянувшуюся паузу нервным вздохом и, не оборачиваясь, дрожащим голосом произнес:       — Я не беспечен. Не хочу, чтоб вы так обо мне думали. Это безопасный наркотик, если так можно говорить о наркотиках. Предварительно я эту дозу пробовал на себе. Чтоб убедиться. И мне доступна ваша медицинская карта. Перед тем, как принять решение, я подробно изучил ее. Я бы не подверг ваше здоровье опасности. Хочу, чтоб вы знали это.       В спину ему донесся тяжелый усталый вздох.       — Это большая глупость, Энди.       — Нет, — он замотал головой, и голос задрожал еще больше. — И даже сейчас я не жалею, Дженсен. Потому что по-другому у меня не было шансов. А после того, как появился Миша… кх… мистер Коллинз, у меня не стало даже и надежды. Поэтому я не раскаиваюсь и не сожалею о случившемся, — Энди медленно развернулся и посмотрел прямо на нахмуренного мужчину. — И я рад, что эта ночь была. Даже такая, какой она вышла. И благодарен вам за нее.       Тейлор сделал нерешительный шаг навстречу, замерев в каких-то пяти дюймах, несколько мгновений неотрывно смотрел в глаза, а затем, потянувшись на цыпочках, несмело коснулся губами губ. Простая истина — о поцелуе никогда нельзя просить, даже о последнем. И Дженсен не оттолкнул, хоть и не ответил, лишь чуть разомкнул губы, позволяя коснуться языком кромки зубов. Энди чувствовал соль на губах от собственных слез и знал, что после, облизнув свои губы, Дженсен тоже ощутит эту горечь. Горечь его последнего поцелуя.       — Я слишком поздно об этом говорю, — прошептал ему в губы, лихорадочно стараясь запомнить запах, вкус, жар тела и стук чужого сердца в дюйме от собственного. — Я люблю вас, Дженсен.       Дженсен отступил на шаг, разрывая тесный контакт, несколько долгих секунд смотрел в глаза с непонятной смесью эмоций на лице, а затем опустил взгляд и рассеянно уставился на свои руки.       — Мне жаль, Энди.       Развернулся. И ушел. ***       Миша не звонил. Да, он и не должен был, но Дженсен давил в себе непрошенную и, в общем-то, необоснованную обиду. О том, что Коллинз долетел благополучно и уже успел засветиться на конвенции — Дженс узнал из твиттера, стоило лишь ввести хештег кона в Финиксе.       По мере того, как конвенция набирала обороты, постов с нужным тегом появлялось все больше, замелькали фото фанатов, сделанные в спешке и не в очень хорошем качестве. Но даже на смазанных фото Миша выглядел отлично — цветущий, веселый, жизнерадостный, совсем не такой, каким Дженсен запомнил его этим утром. Как ему удается так меняться? Это все актерская игра или способность переключаться и абстрагироваться от личного? Да, для Миши это работа — улыбаться, когда на него наставлены камеры, была ему уже привычна, но на случайных кадрах, когда он даже не знал, что его снимают, он тоже сиял, и улыбка его не была механической: она касалась и глаз.       Он выглядел довольным, отдохнувшим, загорелым, будто только вернулся с фешенебельного курорта, где валялся целыми днями на пляже, пил экзотические коктейли и досыта трахался. И чем радостнее было его лицо, тем обиднее было Дженсу, потому что ему было плохо, действительно было очень плохо. Он был эмоционально раздавлен, неприятный осадок от прошедшей ночи и груз вины, обрушившейся после тяжелого разговора с Тейлором, не оставляли в покое. Он помнил прямую, решительно удаляющуюся спину Миши и заплаканные глаза Энди. Он знал, что не виноват ни в чем, но от этого ему было не менее паршиво, хотелось поддержки и участия, которые не от кого было получить, лишь переживать в одиночку.       После долгих колебаний Дженсен все же отправил на мессенджер сообщение Мише, ограничившись емким словом «скучаю», дождался статуса «доставлено» и протер до дыр дисплей, ожидая хоть какого-нибудь ответа. Утешал себя тем, что Миша занят, наверняка ещё не прочел, обязательно ответит позже. Но, Господи, как же ему сейчас нужно было внимание!       Сеть начала пестрить первыми фото с фотоопов. Пролистывая их, Дженсен неосознанно морщился, глуша ревность местным бренди. Как Миша мог изображать такой влюбленный взгляд? Когда Коллинз смотрел на Дженсена так же — Дженсен ему верил, он видел во взгляде обожание, страсть, и не сомневался в том, что они настоящие. А тут все те же эмоции на лице у Миши, только вместо него рядом очередная поклонница. И везде объятья. Крепкие, очень крепкие и очень-очень крепкие. Бесконечный тактильный контакт, порой очень тесный, просто неприлично. Обнимать кого-то постороннего и знать, что этот человек, если не увлечен, то как минимум желает. Стоит лишь чуть наклониться и шепнуть на ушко номер комнаты в отеле, и развлечение на вечер, без сомнений, обеспечено. Все очень просто. Все очень доступно.       Нездоровые мысли ввинчивались в мозг и немилосердно его жрали. Дженсен передернулся и потянулся за новой бутылкой.       Сотни тел. Сколько фотоопов они делают за вечер? Каждого обнять, дышать чужим запахом, прикасаться к чужой коже, улыбаться, изображать любовь. Миша никогда не выглядел недовольным, никогда не выражал брезгливость, даже когда фанаты просили о таком, от чего по правилам кона он вправе был отказаться. В такие моменты Дженсену казалось, что Миша принадлежал всем, но никак не ему одному. Он отдавал себе отчет, что занимается самоедством, но не мог перестать чувствовать себя обманутым. Наверное, во всем был виноват алкоголь, который призван был снять тревожность, а на деле лишь глубже и глубже погружал в депрессию.       К моменту, когда началась панель Миши, Дженсен был уже изрядно пьян. Клонило в сон, и он бы благодарно сдался в его мягкие объятия, если бы не упрямое желание еще хоть глазком посмотреть на любимого, еще чуточку послушать его голос и лишь потом уснуть без сновидений.       Он сделал погромче звук в ноутбуке и развернул страницу он-лайн трансляции панели на весь экран. Изображение было так себе, звук еще хуже, но Дженсен хмурил брови и сосредоточенно вслушивался в прерывающуюся речь. А через несколько минут сон как рукой сняло.       Он даже не предполагал, что может быть так больно. Ничего нового на сцене не происходило, ну, по крайней мере ничего такого, чего Миша не вытворял бы раньше, но сейчас, в свете последних проведенных вместе недель, то, что открывалось глазам, было до дикого неправильно. Неправильно для него, для Дженсена. Не для Миши. Со сцены звучали неприличные шутки, зал веселился, ведущие Ким и Брианна заводили публику, вовлекая Коллинза в двусмысленный диалог, перетекающий в откровенные прикосновения, имитирующие характерные интимные телодвижения. Миша хохотал, подыгрывая, обнимал Ким, прижимал плотно грудью к своей груди, играл языком с мочкой ее уха, и Дженсен не мог больше на это смотреть, зажмуривался и ронял голову на ладони.       Что происходит?! Это он все неправильно воспринимает? Ведь всем весело, и, наверняка, никто не полагает, что действие на сцене — не очередная, привычная для каста шутка. Или же действительно перед глазами разворачивается то, что не должно?       Миша женат много лет, и Викки всегда спокойно реагировала на подобное поведение мужа, так почему же Дженсена это так шокирует?! Именно сейчас, после того, что между ними было. Наверное потому, что Викки так же нормально относилась к тому, что муж с упоением трахает другого мужика и признается тому в любви. Но Дженсен — не Викки. Он так не сможет. Закрывать глаза и со снисходительной улыбкой пожимать плечами: это лишь работа. Для него это не нормально. Да, пусть он консервативный, пусть у него тысячу раз устаревшие взгляды, но то, что он видит — не нормально!       Разозлившись на Мишу и на себя за особо острую реакцию, Дженсен с глухим шлепком захлопнул крышку ноутбука и, прихватив за горлышко початую бутылку бренди, нетрезвым шагом, пошатываясь и хватаясь за перила, поплелся наверх. Чтоб, полежав пару минут на нерасправленной кровати и потаращившись в отделанный бамбуком потолок, с глухим злым рыком скатиться вниз с внезапно ставшей крутой лестницы и одним резким движением распахнуть злосчастный ноут, едва не вырвав при этом крышку с мясом.       Наверное, лучше бы он этого не делал. Пьяный мозг начал прокручивать сценарии всемирного заговора против него, потому что картинка, развернувшаяся на экране, ну никак не могла быть действительностью. Вероятно, он уснул наверху, едва коснувшись кровати, и сейчас ему это все снится. Не мог Миша целовать в губы какого-то левого мужика, лапая его при этом за задницу! Что, нахрен, произошло за те пять минут, что он не смотрел трансляцию?! Или прошло больше времени? Да какая, нахуй, разница, ведь то, что он видел сейчас, не могло происходить на самом деле! Дженсен сдавил пальцами виски, пялясь в размытое изображение. Слух резал Мишин смех, веселый и заливистый. Левым мужиком оказался Мэтт Коэн, или нет, Роб Бенедикт? Господи, сколько их там было на сцене? Их, блять, идиотские шутки на грани фола выворачивали Дженсена на изнанку. Сердце дергалось словно в какой-то агонии, руки дрожали. Коллинз — сууука! Он не мог не знать о том, что Дженсен будет смотреть. Не мог не догадываться о его реакции на подобные выходки. Он что, всерьез полагает, что его должны принять таким, какой он есть? Со всем его пошлым говном, которое перло из него на каждом коне? Или он полагает, что ничего не изменилось, что проведенное вместе время ничего не значит?       Дженсен взвыл и яростным взмахом руки смахнул на кафельный пол пустой стакан. Звук бьющегося стекла на мгновение оглушил и, как ни странно, немного привел в чувства. Он глянул на экран, уже не особо вслушиваясь в речь, до соленого привкуса закусил губу. Миша безостановочно смеялся, в таком знакомом жесте запрокидывая голову назад, что-то говорил в зал, а Дженсен залипал на его мимике, думая о своем. Ведь кажется, вот он, твой весь. О любви сладко шепчет, жарко ночами целует, обнимает крепко и трепетно, так, будто ты — единственный, будто стоишь всей жизни, а потом одно его неосторожное действие, публичное, или фраза, заведомо двусмысленная, вроде как шутка, но понять можно по-разному, и складывается впечатление, что он вовсе и не против развлечься где-то на стороне. И руки его, прилюдно обнимающие других, губы его, скользящие по чужой коже под вспышками сотни камер, те самые губы, которые прикасались к нему, оставляя ожоги. Те самые, жаркий шепот которых оплавлял душу и заставлял сердце сбиваться с ритма… и весь твой мир рушится. И так сложно собрать осколки воедино, чтоб закрыть глаза и спокойно идти дальше, абстрагируясь от того, какой он на публике, и как мантру повторять: «это со мной он настоящий, это со мной он настоящий», и самому не верить в нее. Хотеть всем сердцем, желать душой…, но не верить.       Его не переделать. Он никогда не изменится. Это ранит. Каждое его действие словно вспарывает тупым ножом исстрадавшуюся грудь. Больно. Всю жизнь делать вид, что понимаешь, и … не понимать. Ревновать. Никаких сил не хватит выносить это долго. Без того адреналина, что дает Мише его работа, тот уже не сможет. А Дженсен не сможет мириться с его образом жизни. Он не Викки. Он не святой. Он обычный человек. Он мечтает о нормальной семье. И если он хочет остановиться, то делать это надо сейчас. Если уже не поздно…       — Миша, в сети поговаривают, что у Вас роман с мужчиной?       Дженсен встрепенулся и ошарашено уставился в экран. Мелко дрожащими руками придвинул ноут ближе, откинув больше крышку, чтоб не бликовал, и втопил кнопку добавления звука. Ему послышалось? Или действительно кто-то из зала задал такой вопрос?       Да, в сети поговаривали. Дженсен сам знал и периодически гуглил, но это все были домыслы без прямых доказательств. Мишин проект в Никарагуа не остался незамеченным фанатами, и фото Коллинза на фоне тамошних пейзажей и в окружении местных работяг мелькали все чаще. Фанаты караулили и в Манагуа, и на строительной площадке, и под отелем, и даже возле ресторанов, где чаще всего ужинали Дженсен с Мишей. Назойливое внимание и нацеленные камеры стали постоянными спутниками, и со временем снимки Миши с никому не известным мужчиной стали преобладать над остальными, и особо настырные поклонники без стеснения уже уложили их в общую постель.       Не сказать, чтоб Миша как-то прятался или пытался скрыть, но и не афишировал, не выставлял напоказ, хотя бдительность они оба часто теряли. Дженсен не помнил другого случая, когда бы Мишу уличали в связи с кем-либо. При всей его половой распущенности, он никогда не был замечен в отношениях вне брака. И для тысяч фанатов всегда оставался до дикого пошлым, но верным семьянином. Да и Викторию фандом боготворил.       Поэтому вопрос из зала застал врасплох не только Дженсена, но и самого Коллинза.       Дженсен затаил дыхание. Зал молчал, и несколько мгновений непривычной оглушающей тишины даже заставили того потянуться к кнопке громкости, усомнившись в ее исправности, но тут Миша шумно выдохнул в микрофон и, взяв себя в руки, натянуто улыбнулся. Непринужденная атмосфера панели рассеялась без следа, и Коллинз своей реакцией заставил засомневаться даже тех, кто был убежден в абсурдности вопроса.       — Я ненавижу оправдываться, но, пожалуй, здесь стоит сказать, — Миша нервно облизал губы, перевел дыхание, а затем совершенно спокойно продолжил. — Как многим известно, мы сейчас работаем над одним очень хорошим проектом в Никарагуа в связке с еще одной благотворительной организацией. И в силу плотного сотрудничества много времени проводим сообща. Сейчас речь идет не обо мне, а об одном очень серьезном, уважаемом человеке, на роман с которым Вы мне намекаете, и о его репутации в данном контексте, - сделал паузу. - Нельзя же так.       Миша с очень выразительным укором в лице и голосе уставился на девушку, посмевшую высказать такое нелепое предположение. Выкрутился, впрочем, кто бы сомневался, а Дженсен уже не знал, плакать ему или смеяться. Было непонятно, чего в Мише было больше — тревоги за чужую репутацию, либо за собственную. Они никогда не обсуждали этот вопрос, и Дженсену бы даже в голову не пришло требовать от Коллинза публичного признания их отношений, но сейчас он с горечью осознал, что так будет всегда. Миша будет прятать его от публики, никогда не признает прилюдно связь и будет беречь честь своей семьи, прикрываясь заботой о деловой репутации своего любовника. Что ж, удобно.       Хотя какая, к черту, деловая репутация?! Дженсену было похуй на то, что думают и говорят о нем посторонние. Он птица не того полета, чтоб трястись над слухами, а его руководству нет дела до его личной жизни, если он, конечно, не устраивает оргии на рабочем месте и не сливает их в сеть. Да и общество у них толерантное, кто кого предпочитает в постели — личное дело каждого и чужих не касается. Миша не мог не знать. Поэтому сомнений в том, чью же задницу Коллинз на самом деле прикрывал, в общем-то, не было.       Под тяжелым взглядом Коллинза девушка опустила глаза, но лишь для того, чтоб уставиться в собственный телефон. Повозив пальцем по экрану, она подошла к краю сцены и молча протянула Мише гаджет. Тот, нахмурив брови, шагнул навстречу и решительно принял телефон из рук. Несколько секунд в зале царила полная тишина, даже не разбавленная удивленным перешептываением.       — Что там? — выкрикнул кто-то с задних рядов, устав от ожидания.       Дженсен знал, что там. Он ни в чем никогда прежде не был так уверен. Фото или даже видео. Он только сомневался в степени откровенности компромата — объятья, поцелуи, а может кто-то умудрился запечатлеть минет в кабинке туалета ресторана, либо полноценный секс в еще каком-нибудь условно общественном месте. Вариантов море, он даже все не вспомнит.       — Можно полистать, — бесстрастно произнесла девица. Не в микрофон, не на публику. Но эхом ее слова прорвались в динамики.       Значит фото.       Миша молчал, застыв лицом к залу. Листал пальцем, сосредоточенно смотрел, иногда поворачивая телефон под девяносто градусов. На губах блуждала странная злая улыбка, когда хочется выматериться, но надо держать лицо. Из зала уже то тут, то там слышался ропот и настойчивые требования анонсировать содержимое.       — Что Вы на это скажете? — поинтересовалась хозяйка телефона, без торжества и злорадства, и Дженсен гадал — что же ей надо, чего она хочет добиться?       Миша улыбался, но на лице уже было не скрыть раздражения. Глаза злые, колючие, улыбка ядовитая. Таким камеры его видели не часто, а Дженсен очень хорошо знал это выражение, доводилось наблюдать не раз, последний из которых — этим утром.       — Я фотогеничный, — сухо отрезал Коллинз и протянул смартфон назад. Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу и словно безмолвно говорили.       — И что мне делать с этим?       — Я уже ответил на этот вопрос раньше.       Девушка коротко кивнула и быстро зашагала прочь от сцены, а зал тем временем взорвался нестройным гулом:       — Это нечестно!       — Что за интриги?!       — Что там было?       Дженсен откинулся на спинку дивана, уже не особо вслушиваясь. На сцену высыпали члены каста, видимо, чтоб отвести огонь от Коллинза, который, к слову, выглядел устало и апатично, больше не пытаясь изображать радость и благожелательность. Это было неправильно, но Дженс почувствовал некую удовлетворенность от того, что Мише, наконец, стерли с лица довольное, сияющее весельем, выражение.       В груди было неуютно, события панели грызли внутренности. Назойливая мысль, что это только начало и что такое ему придется переживать каждый раз, заставляла сжимать зубы до скрипа. С твердым обещанием самому себе, что завтрашние панели он даже по диагонали смотреть не будет и вообще к ноутбуку не подойдет, он решительно захлопнул крышку и отправился спать. ***       День тянулся словно резиновый. Не существовало такого занятия, которое могло бы его отвлечь. Даже вылазка на серфспот не помогла забыться и отключить голову. Взлетая на гребень, Дженсен думал о том, чему стал свидетелем вчера, не мог не думать. Отвлекался, терял равновесие и валился в воду. Вскакивал, храбро грудью встречая следующий гребень, и снова валился. Не в силах удержать тело на плаву, шел под воду, в замес пены и мелкой гальки. Даже его хваленый автоматизм давал сбои. Окончательно ободрав бока о каменистое дно и наглотавшись соленой воды, решил — хватит!       В отель возвращался злой и раздраженный, с саднящей спиной, неприятно пощипывающей от морской воды на счесанной коже. Скула тоже была оцарапана и назойливо ныла. Надо смыть соль и обработать ссадины. Поглядывал на часы, неосознанно отсчитывая время до начала панели, и гадая, чем сейчас занят Коллинз и что нового появилось в сети. Вчерашняя девица вполне могла выложить добытые ею фото, хотя Дженсен в этом сомневался — хотела бы, сделала бы это раньше, а не спрашивала у Миши мнения. Да и не это волновало.       А то, что все было не так. Они слишком разные, слишком не похожи, и идеально совпадают лишь в одной плоскости — горизонтальной. Короткая, сорокапятиминутная панель показала, что с его появлением для Миши ничего не изменилось, и вряд ли тот даже поймет его обиду. Так может Дженсен действительно слишком строг? Слишком погрузился в свои чувства и теперь рефлексирует от обманутых ожиданий? Мужчина тихо зарычал и запустил руку в еще влажные после серфа волосы. Чего он разнылся, жалея себя? То, что Миша его ебет, не делает его девицей. Миша, кстати, за прошедшие сутки так и не позвонил. И не ответил на сообщение.       Дверца ровера захлопнулась с оглушающим треском, приводящим в чувство. Дженс поставил автомобиль на сигнализацию и торопливо сбежал по мощеной плитняком извилистой дорожке, ведущей к вилле. Едва не споткнулся о выскочившего непонятно откуда мелкого пацана, который, завидев Дженсена, замер на месте и вытаращил на него свои огромные глазищи. Что-то в этом ребенке было неуловимо знакомое, что Дженс тоже остановился и, нахмурив брови, уставился на мелкого. А потом словно холодная липкая волна подкатила к горлу и схлынула. Он пошатнулся и отступил на шаг, не сводя глаз с ребенка.       — А ты другой, не такой, как на фото, — с серьезным видом произнес мальчик.       — Зато ты такой же. И очень похож на папу, Уэст, — ему самому казалось, что его голос был похож на карканье ворон.       — Будем знакомы, — смахнув длинную челку с глаз, Уэст Коллинз шагнул вперед и важно протянул маленькую ладошку.       Дженс осторожно присел на корточки, все еще не моргая смотрел на ребенка, и легонько пожал тоненькие пальчики Мишиного сына.       Ребенок. ЕГО ребенок. Плоть и кровь, часть Миши. Так странно. В голове смешалась куча вопросов — как, почему, что он делает здесь, ведь… С кем он?       — Здравствуй, Дженсен, — низкий мелодичный голос мягко ударил в спину, и мужчина на секунду зажмурился, прежде чем подняться и обернуться.       В жизни она была намного привлекательней, чем на редких фото в сети. Камера ее все же не любила, делая и без того не идеальные черты очень резкими, сейчас же Дженс смотрел в спокойное, полное достоинства лицо, в улыбающиеся глаза, с лучиками морщинок в уголках, и считал ее почти красивой. Без грамма косметики, с непокорными локонами, убранными в небрежный пучок на затылке, в потертых джинсах и свободной пестрой футболке. Виктория молчала, терпеливо позволяя Дженсену разглядывать себя, и он, внезапно очнувшись от своей наглости, торопливо шагнул навстречу и протянул руку.       — Мне очень приятно, Виктория, — не соврал. Жена Миши не вызывала неприязни и собственнические инстинкты рядом с ней молчали. Выражение лица Викки не изменилось, лишь улыбка с глаз распространилась и на уголки губ, и Дженсен почему-то не сомневался, что эта улыбка — искренняя. Она так же внимательно рассматривала Дженсена, будто сверяя его с образом, который жил в голове.       — Кажется, я понимаю Мишу, — нотки веселья засквозили в интонации Виктории, и Дженсен снова удивился мягкости и бархатистости ее голоса.       Ему стало неловко. Жене обсуждать увлечение мужа с его любовником было как-то неправильно, даже не смотря на то, что в словах Викки не было подвоха. Да еще при детях.       Дженсен перевел взгляд на растрепанную девчушку, жавшуюся к руке матери и бросающую на него взгляды украдкой, и присел перед малышкой на корточки. Жадно рассматривал детские черты, отмечая, что дочка на отца мало похожа, в отличие от брата. Может, когда подрастет?       Господи, как же все неожиданно!       — Привет, Мэйсон. Меня зовут Дженсен. Но тебе можно просто Дженс или Джей, — склонил голову, пытаясь поймать взгляд девочки, который та старательно отводила.       — Я знаю, — ответила она и несмело улыбнулась. — Мне папа рассказывал о тебе.       Надо же. Дженсен удивленно вздернул бровь и перевел взгляд на Викторию. Та спокойно пожала плечами.       — А у меня будет сестричка. Или братик. Я еще не знаю, — снова затараторила малышка. — Я хочу сестричку, и папа сказал, что я смогу выбрать имя. Мне нравится имя Пинки Пай. Это имя носит пони, ты знаешь? Их вообще очень много, но Пинки Пай самая красивая. Она такая розовая, и грива у нее розовая, только темнее. Я вообще люблю пони, а ты любишь?       — Мейсон, ты много болтаешь, — сердито перебил сестру Уэст.       Стоп. Стоп. Стоп.       Стоп! Что?!       Братик? Сестричка?!       Дженсен медленно поднялся и растерянно посмотрел на Викки, которая вдруг вся напряглась и подобралась. Она больше не улыбалась и спокойной больше не выглядела. Почему она смотрит так тревожно?       Он как-то рассеянно опустил взгляд на ее живот, плоский абсолютно. Нахмурился. Было ощущение, что до него просто не доходит смысл.       Вернее — мозг понял, но принять не может.       Вот черт! Ну почему Викки смотрит так тревожно?! Ведь она же не…       — Сколько? — пересохшими губами выдохнул он.       Пара секунд тишины, от которой закладывало уши. Даже сердце, казалось, перестало биться. И тихий выдох Виктории:       — 13 недель.       — Хорошо, — кивнул и отступил назад на ватных ногах. Колени странно подгибались, хотя тело казалось таким легким, будто чужим. — Очень хорошо, — он развернулся и, не видя ничего вокруг, побрел вниз по дорожке.       — Дженсен, подожди же!       — Я… потом, — не оглядываясь, неопределенно махнул рукой. — Устал что-то.