Проклятые любовью

      Как дошел до виллы, оказался внутри, и что было потом — помнил слабо. Очнулся, сидя на полу спиной к входной двери. За окном трелями цикад пели сумерки, мягкий желтый свет от парковых фонарей слабо лился через большие панорамные окна, расчерчивая пол и стены утопленной в полумрак виллы косыми квадратами. Было очень душно, словно сжиженный дневной зной заперли в тесном помещении, и тяжело было пошевелить рукой, приходилось прилагать усилие, будто двигаешься под водой. Воздуха не хватало, Дженсен осознал это очень отчетливо и понял, что дышит очень глубоко, пытаясь безуспешно надышаться. Вероятно, легкая асфиксия и привела его в чувства.       Превозмогая слабость и держась за стену, он поднялся на ноги. Закрыл глаза и привалился плечом к двери, пережидая внезапное головокружение. Потянулся рукой к вороту рубашки, дабы ослабить узел галстука, но понял, что он в футболке, и безвольно уронил руку.       Почему так тяжело дышать? Куда делся весь кислород? Отчего так душно и так дурно?       Как есть, еле переставляя ноги, по стенке поплелся вглубь виллы через гостиную, к выходу на террасу, даже не подумав зажечь свет. Краем сознания зафиксировал отметку «21» на настенном электронном градуснике, но не было сил даже удивиться, почему же ему тогда так плохо? Тело было неприятно липким от холодного пота, рука мелко дрожала, ложась на ручку стеклянной балконной двери, которая никак не желала поддаваться слабому натиску. Подергал еще. Сильнее. Голова шла кругом, перед глазами начинали плясать цветные круги, постепенно сливаясь в одно стремительно чернеющее пятно. Мелькнула мысль, что ему кислорода осталось на пару вдохов, а потом он просто задохнется, если не откроет эту чертову дверь. Паника придала сил, и, бросив ручку, он принялся бить по стеклу ладонями, локтями, плечом. Тонкое стекло, закованное в массивную деревянную дверную раму, не выдержало и сдалось, осыпавшись к его ногам оглушительным звоном, сотней мелких осколков, и на обезумевшего мужчину дохнуло желанной вечерней прохладой.       С надсадным хрипом Дженсена выбросило на террасу. Он перегнулся через перила, жадно и шумно дыша, захлебываясь хлынувшим в сжатые легкие воздухом, а затем сполз по балясинам на дощатый настил, усеянный острыми осколками, бликующими в свете вечерних фонарей словно бриллианты, и мелко затрясся от беззвучных рыданий.       Паническая атака, наконец, нашла выход эмоциям.       За что Миша так с ним? Неужели то, что расцвело между ними, для него совсем ничего не значит? Не может этого быть! Но тогда… как? Почему? Почему скрыл? И когда собирался сказать? А собирался ли? Может, он и вовсе не планировал продолжать отношения до того момента, как о беременности Виктории станет известно общественности?       Слезы не шли, но из горла рвались немые хрипы, душа выла. Он напоминал сам себе пустую дверную раму с торчащими то тут, то там неровными кусками стекла, за которой была темнота, а вся его суть, весь смысл, вся душа — осколками валялись вокруг.       Они с Мишей — две разные жизни, такие не похожие друг на друга. И Дженсен изо всех сил хотел свести их две жизни вместе, две ниточки в одну, заплести их между собой, чтоб остались неотделимы, а по всему выходило, что они могут лишь коротко пересечься и разойтись в разных векторах. Несоединимые. И беременность — еще одна капля в чашу недоверия, недосказанности, доказательство их разности и непохожести. Когда Дженсен строил воздушные замки, Миша укреплял семью.       13 недель — три с небольшим месяца. Не сложно рассчитать, что зачатие случилось уже после их встречи в Нью-Йорке, перед самым коном в Риме, в тот период, когда Миша должен был часы считать до обещанной желанной встречи и сгорать от предвкушения. Дженсен знал, каково это, ведь переживал все так же. А Миша спал с женой — в то время, когда Дженсен, изводясь от нетерпения, выкупал билеты в Рим, терял аппетит, не мог сосредоточиться на работе, прокручивая в голове первые слова, которые ему скажет, часами стоял перед зеркалом, репетируя улыбку… Но не это причиняло боль.       А то, что он кончал в нее. Без презерватива. Это слишком интимно, очень близко. Дженс помнил, как после первого проникновения Миша содрал с себя резинку, прорычав, что родное хочет чувствовать кожей. И теперь понимать, что он не единственный — было подобно хлесткой пощечине. Отрезвляющей.       К тому же взрослые, здравомыслящие люди не могут не понимать, что от незащищенного секса бывают дети. И есть ли хоть малейший шанс, что ребенок не запланированный, что это случайность? Ведь иначе все вокруг совсем теряло краски и становилось очевидным, что Миша не думал ни о чем серьезном. Продолжал жить своей жизнью, строил планы отдельно от него. А Дженсен… Дженсен лишь приключение, животная страсть, мутнящее рассудок удовольствие. Пока не надоест и не выветрится. А семья — это семья. Миша и не планировал прочно связывать свою жизнь с ним.       Тяжелый вздох разорвал тишину. Руки дрожали, ровно как и дрожало все внутри. Очень остро осознал: Миша — не его! Он принадлежит своей семье. И Дженсен никогда не станет ее частью.       В кармане завибрировал телефон. Не надо было даже глядеть на экран, чтобы знать наверняка — это он, и уже все знает.       Как же ты опоздал, милый. Где ты был вчера, когда был так нужен? Молчал больше суток, занятый своими, блять, важными делами, не найдя времени даже сообщить, что долетел, и вспомнил обо мне лишь после звонка Виктории? Беспокоишься, что игрушка сломалась? Не стоит.       Рассеянно глядя на фото любимого на экране, Дженсен любовно провел пальцем по его губам, приложил трубку к уху и закрыл глаза.       Несколько долгих секунд полной тишины, нарушаемой лишь глубоким дыханием друг друга.       — Малыш…       Дженсен сглотнул вязкий ком и зажмурился, зажав пальцами переносицу, а затем провел раскрытой ладонью по лицу, отстраненно осознавая, что кожа на скулах защипала, а пальцы стали липкими.       — Что же ты делаешь, малыш? — голос Миши был очень мягок и нежен, но Дженсен без труда уловил едва сдерживаемый нерв.       — Я писал тебе вчера, — игнорируя вопрос, отрешенно прошептал он. — Мне было плохо. От того, что я видел. И сейчас мне плохо. От того, что я знаю.       — Я не хотел, чтоб ты узнал ТАК, — Миша тоже перешел на шепот, низкий и хриплый, царапающий нутро Дженсена своей интимностью. Замечательный способ манипуляции. Миша великолепно владел голосом, впрочем, как и всем, чем одарила его природа. И Дженсен отдавал себе отчет, что тот использует приемы, чтоб успокоить и снять тревогу, и оттого становилось еще паршивее.       Он отнял ладонь от лица, безучастно рассматривая размазанную по ней кровь. Откуда взялась? Поранился осколками?       — Ты поэтому мне звонишь?       Судорожный выдох по ту сторону. Тяжелый и болезненный.       — Я не знал, что Виктория летит в Никарагуа. Мы это не обсуждали. Я не хочу, чтоб ты думал, что я забил на то, чтоб предупредить тебя, — он помолчал несколько секунд, вероятно ожидая хоть какой-то реакции, но, не дождавшись, со вздохом добавил: — И на счет остального… я бы рассказал тебе, Дженсен, просто было еще не время.       — Ты веришь в Судьбу, Миш? — Дженсен сжимал и разжимал кисть, с интересом глядя, как кровь отпечатывается на пальцах. Несколько мелких, как занозы, осколков впились в ладони, вызывая острую ноющую боль, но вынимать их не хотелось. Пусть лучше болит тело. Миша молчал, вероятно, анализируя и пытаясь рассчитать правильный ответ. Да, сейчас с ним разговаривать — как по минному полю идти, Коллинз это чувствовал и осторожничал. — А я верю. Так сложилось.       — Дженсен! — в голосе проскальзывало отчаяние. — Я вернусь — мы поговорим.       — Слова так мало значат, — спокойно, тихо, медленно проговаривая слова. — Нас олицетворяют наши поступки.       — Не совершай глупостей! — Коллинз шумно дышал, и вероятно, уже еле сдерживался, чтоб не заорать.       — Самую большую глупость я уже совершил. Но даже тогда от меня ничего не зависело. Судьба, Миша, я же говорю.       Он не стал больше слушать, отнял трубку от лица, несколько секунд заворожено смотрел на подсвеченное фото любимого. Миша на фото улыбался, глаза сияли счастьем, и Дженс невольно вспомнил, при каких обстоятельствах сделал этот снимок. Память унесла назад, и накрыло волной эйфории, словно анестезией. По венам разлилось блаженное чувство покоя, защищенности. Они вдвоем создали целый мир и жили в нем. Не было никого больше. А потом Миша улетел, и весь выдуманный мир смыло волной, облизало, словно замок из песка, оставив лишь неясные очертания. Пришла реальность. Нет, они никогда не были счастливы — белыми нитками их отношения прошивала тревога, желание остановить мгновение и в нем остаться, потому что время неизбежно принесет разочарование. И сейчас мечты Дженсена крошились как стекло, которое, тускло поблескивая, валялось у ног.       Марево развеялось. Трубка что-то вопила, но смысл слов не долетал до него. Он нажал отбой и швырнул телефон прочь. Тот, кувыркнувшись несколько раз на дощатом полу террасы, врезался в стену и потух.       Далеко гремел гром. Давно не было дождя. Наверняка, ночью разразится гроза. А может, и раньше. В воздухе ощутимо пахло озоном, и Дженсен вздохнул полной грудью, прикрывая глаза. Запах дождя, как и сам дождь, отныне имели для него стойкую ассоциацию, и вряд ли это уже изменится. Вся жизнь за последние несколько недель перевернулась с ног на голову, привычные вещи обрели другой смысл, в памяти поселились новые воспоминания, сердце обрело знание — каково это не принадлежать себе, биться для другого человека, а душа обрела дом. Да, тот самый, из песка.       Господи, до его отлета в Индию еще неделя, как выдержать ее здесь, где каждая мелочь дышит воспоминаниями?!       Разбудил дождь. Или он не спал, а пребывал в каком-то своем безвременье. Улыбнулся мысли, что так, наверное, и выглядят сумасшедшие, глядящие неотрывно в одну точку и способные провести, не шевелясь, не один час. Тяжелые капли приглушенно барабанили по крыше террасы и мягко шелестели в листве, и не смотря на то, что до него не долетали, футболка была противно сырой и холодила кожу. Он и не заметил, что замерз. Пошевелился и тут же поморщился от потревоженной корки засохшей крови, неприятно стянувшей кожу на ладонях и на лице.       Тяжело поднялся, размял затекшие ноги, отряхнул джинсы от стеклянного крошева. Сам себе усмехнулся, разглядывая нанесенный собственноручно ущерб, и шагнул внутрь виллы через разбитую балконную раму.       В дверь колотили. И, видимо, уже давно, судя по нетерпеливому характеру стука. Да ну что за… На дворе ночь, и если кому-то что-то срочно понадобилось, можно было и позвонить. Ах, да, надо найти телефон и посмотреть, можно ли его вернуть к жизни.       На пороге стояла вымокшая Виктория. Козырек над входом в виллу совершенно не спасал от косого дождя, а зонта, по всей видимости, у нее не было. И как бы Дженсену ни хотелось захлопнуть тут же дверь, банальная совесть не позволяла оставить под дождем беременную, промокшую до нитки женщину. Он раздраженно распахнул дверь шире, пропуская гостью в холл.       Виктория переступила порог, не сводя с хозяина настороженных глаз.       — У тебя кровь. Что случилось?       — Он попросил присмотреть за мной? — игнорируя вопрос, поинтересовался Дженс, облокотился плечом о косяк двери, сложил руки на груди и вопросительно вздернул бровь.       — Ты не отвечаешь на звонки, — нахмурившись, возразила Викки.       — Телефон разрядился, — пожал равнодушно плечами.       Гостья поджала губы, во взгляде мелькнуло недовольство, с которым, впрочем, она быстро справилась. Дженсена посетила идиотская мысль, что так, возможно, он чувствовал себя в последний раз в университете перед профессором, когда безнадежно запорол экзамен.       — Я не враг тебе, Дженсен, — негромко, но в тоже время очень твердо произнесла Виктория.       — А кто ты мне? Друг? Союзник? — слова сорвались с языка быстрее, чем он успел осознать. Отступать и играть в кошки-мышки было уже бессмысленно. — Мы делим одного мужчину. А я не такой, как ты, я не могу делиться, — Дженсен выпрямился, спина напряглась, ладони сжались в кулаки и снова заныли впившиеся под кожу стеклянные занозы. Под пальцами вновь стало мокро и липко. Боль искала выход и придавала злости.       — Он — мой, понимаешь? Весь мой! Не я отнимаю его у тебя, а ты отнимаешь его у меня! Не смотря на годы вашего брака, на общих детей и миллион других вещей, которые вас связывают, ОН — МОЙ! Миша — мой! Не твой! И это ваше новое обстоятельство, оно рвет МЕНЯ на части! МЕНЯ, понимаешь? Потому что я должен теперь уйти в сторону. Должен, но не могу!       Дженсен понял, что кричит, лишь когда прочел во взгляде Виктории растерянность. И сразу как-то сдулся, стало стыдно за свою вспышку. Но не настолько, чтобы просить прощения, потому что он действительно так думал.       — Пожалуйста, успокойся, — было заметно, что Викки нервничала. Рассказов Миши было недостаточно, чтоб понимать, что Дженсен может выкинуть в таком состоянии. — Я не встану между вами. То, что ты узнал сегодня — ничего не меняет.       — Это. Меняет. Всё.       — Я оставлю Мише право все объяснить тебе. Пожалуйста, Дженсен, найди в себе силы дождаться его прилета и выслушать. Ему плохо, когда тебе плохо…       Дженсен расхохотался, заставляя собеседницу ошарашено замереть на полуслове.       — Ему вчера, блять, было охуенно, когда мне было хуево!       — Дженсен, пожалуйста, — не отступая, она осторожно положила обе ладони ему на грудь, словно пыталась придать уверенности, успокоить. — Давай поговорим спокойно. Если захочешь выплеснуть на меня свое горе — я выслушаю, я помогу. Возможно, я многое смогу тебе объяснить из того, что тебе кажется диким. Многое на самом деле объясняется просто, надо лишь попытаться понять чужую точку зрения. А я попытаюсь понять твою. Пожалуйста.       Он молчал. Не хотел проникаться симпатией к жене Миши, но тяжело испытывать неприязнь к человеку, который искренне хочет тебе помочь. А в искренности Виктории он почему-то не сомневался. Как, Господи, ну как можно любить человека настолько, чтоб устилать лепестками роз его путь в постель к другому?! У Дженсена это не укладывалось в голове. Это какая-то странная любовь, не любовь женщины к мужчине, а какая-то братская любовь, или отеческая. Но в то же время они, блять, спят вместе! Трахаются! При этом поощряют еблю на стороне и совершенно не ревнуют друг друга! Как так?! Какой-то вывернутый наизнанку образец семейных ценностей! Ему никогда не понять такую мораль. И не принять ее.       — Я обработаю твои порезы. Есть аптечка? — после небольшой заминки Виктория все же решительно вошла внутрь, включая по пути везде свет. Застыла на мгновение, задержавшись изумленным взглядом на выбитой двери и раскрошенном стекле, но не сказала ничего, лишь неодобрительно поджала губы, вызвав у Дженсена веселую улыбку, и завернула к кухонной стойке в поисках аптечного блока.       — Надо позвонить на ресепшн, чтоб с утра заменили стекло, — бросила между делом, извлекая пластиковый контейнер с красным крестом и начиная в нем рыться. — И хватило ж дури, — пробубнила себе под нос. — Головой, что-ли, бился?       — Почти, — Дженсен улыбнулся и уселся на высокий барный стул. Да, Виктория определенно напоминала ему университетского профессора. Даже вот этим ворчанием, в котором, на самом деле, сквозила забота о несмышленом подопечном.       — Показывай!       Викки развернулась к нему, держа в руке марлевую салфетку, смоченную в каком-то растворе. Дженс вытянул вперед руки ладонями вверх. Женщина удивленно моргнула, уставившись на сплошь покрытые кровью ладони, травму которых не заметила ранее, аккуратно прихватила за тыльную сторону кистей, нагнулась рассмотреть и раздраженно скомандовала:       — К раковине! — и вновь отвернулась к аптечке, вооружившись пинцетом, куском марли побольше и флаконом с перекисью.       Дженсен тихо шипел и иногда дергался, пока Виктория молча и не очень-то и бережно выполняла свою работу. Было видно, что она недовольна и считает поступок Дженсена проявлением клинического идиотизма, и, судя по всему, в ее глазах он скатился ниже некуда. Вероятно, думала о том, как такому, психически нестабильному, можно доверить ее мужа?       Она, тихо сопя, вынула осколки, промыла ранки и туго перебинтовала ладони, после чего, хмуря брови, занялась лицом.       А Дженсен не мог не улыбаться. Тянул губы, мешая Викки работать, и только и думал об абсурдности ситуации — жена заботится о любовнике мужа!       — Спрашивай уже, — не выдержала гостья, сосредоточенно промокая кровь.       — Ты не ревнуешь?       — А ты?       По-детски хотелось возмутиться — «я первый спросил!».       Ревновал ли он к ней, как к женщине? Нет, к ней невозможно было ревновать, даже не смотря на то, что Миша периодически тыкал в нее свой член. Мысль об этом была крайне неприятна и в некотором роде противна, но не вызывала в нем кипучей пузырящейся ревности, словно он не видел в ней равную себе соперницу. А соперницей, между тем, она была. Пусть не в чувствах и не в страсти, а банально в том, что она могла дать и давала Мише то, чего никогда не сможет Дженсен — детей. Виктория могла сделать семью Миши полноценной. Дженсен — нет.       — Ревную, — просто ответил он, не уточняя деталей.       — Напрасно. Я не соперничаю с тобой, — пальцами за подбородок она развернула его голову и принялась обрабатывать порезы с другой стороны. — И — нет, я не ревную. Это как если бы моя правая рука ревновала к левой.       — Ты ведь понимаешь, что такая модель семьи ненормальна?       — Почему же? Степень нормальности измеряется личным восприятием. Для тебя, к примеру, ненормально, если женщина не имеет право получать образование, не имеет право голоса на выборах, носит в повседневной жизни хиджаб и впервые видит мужа в первую брачную ночь? А в странах Средней Азии это норма. Я это к тому, что если что-то не укладывается у тебя в голове, то совсем не значит, что это не имеет место быть. Все мужчины по природе своей полигамны, по крайней мере, большая их часть, и можно, конечно, держать их на привязи, но от этого голод и неудовлетворенность будут лишь расти и накапливаться. И не поменяй я свое отношение к тому, что тебя так шокирует, я бы Мишу потеряла еще много лет назад. Ему нужны были адреналиновые встряски, быстрый, волнующий и искрометный секс, который он получал на стороне, а ко мне он шел за душевным комфортом, и я его принимала таким, какой он есть.       Дженсен поморщился и, стоило Виктории убрать руки с его лица, тут же отвернулся, слез со стула и побрел к окну.       — Хочешь сказать, я тоже должен воспринимать его таким, какой он есть? Дать ему свободу? — наконец нарушил звенящую тишину.       Викки долго смотрела ему в спину, после чего стала торопливо собирать аптечку.       — Нет. С твоим появлением ему не нужна свобода. Он хочет принадлежать тебе. Полностью. Только ты почему-то сдерживаешь, ставишь какие-то блоки, не даешь ему раствориться в себе. И он провоцирует так, как может, как ему доступно. А ты ревнуешь и строишь стену еще выше. Это путь в никуда, Дженсен.       Дженсен резко развернулся, с неподдельным изумлением и возмущением уставившись на женщину. Рот открывался и закрывался, словно он глотал воздух.       — Я?! Я виноват в его блядстве?       — Дженсен, я не ищу виноватых, — Викки в примирительном жесте подняла обе ладони вверх. — Просто попытайся понять мотивы его поступков.       Желваки на лице мужчины заходили ходуном, глаза засверкали от злости.       — Он лизался вчера на сцене с чужим мужиком! Какие мотивы я должен понять?!       — Ты не можешь не осознавать, что это лишь шоу.       — Он, блять, не порноактер, чтоб устраивать подобные шоу! Такое ему сходило с рук раньше, но не теперь. Хочет продолжать в том же духе — пожалуйста, но без меня.       Викки отступила на шаг и глубоко вздохнула, с горечью осознавая, что совершила ошибку, начав обсуждать щекотливую тему в отсутствие мужа. Хотела как лучше, но лишь разозлила Дженсена и неосознанно настроила его против Миши. Где найти слова, чтобы правильно выразить все, что она чувствовала, донести свои мысли, чтоб если не принял, то хотя бы понял ее точку зрения. Она ошиблась, полагая, что это будет легко, Дженсен руководствуется в первую очередь чувствами, а не разумом. Он сначала чувствует, пропускает через себя, сквозь призму эмоций, а уже потом анализирует. Пытаться его сейчас переубедить бесполезно, он уже на взводе и настроен агрессивно, доводы рассудка не примет, даже не услышит.       — Миша прилетает завтра днем, — тихо сообщила она, нервно комкая использованную салфетку в ладонях.       Дженсен вскинул на нее злые глаза, в которых читался вопрос, но при этом упрямо сжал губы, не собираясь его озвучивать.       — Да, возвращается раньше из-за всей этой ситуации, — неопределенно помахала салфеткой перед собой и, опомнившись, поспешно выбросила ее в корзину. — Выслушай его, пожалуйста.       Помолчав несколько секунд и поняв, что реакции не будет, Виктория расстроено направилась к выходу. Возле самой двери ее догнали слова:       — Возьми зонт. Там льет.

***

      Спал плохо. Всю ночь плелась какая-то беспокойная муть, постоянно выдергивая его из сна, и под утро Дженс был абсолютно выжат, будто и не спал вовсе. Кофе не придал бодрости, лишь ускорил и без того зашкаливающий пульс, а завтрак, трусливо заказанный в номер, дабы не пересечься с Викторией и детьми, в горло не лез, одним только своим видом вызывая тошноту.       Метался по этажам виллы словно тигр в клетке, не находя себе места и занятия. Состояние напряженного ожидания выматывало невероятно, нервы ни к черту, готов был сорваться на ни в чем не повинную горничную, явившуюся убрать битое стекло, но, вовремя сдержавшись, мрачно ушел наверх от греха подальше, прихватив под мышку ноутбук.       Некоторое время ушло на изучение расписания рейсов из Штатов, и прикинув, каким именно летит Миша и к какому времени доберется в Сан-Хуан-дель-Сур, в положенный час благополучно смылся на серфспот. Отлично понимал, что в таком состоянии в воду нельзя, да и не особо рвался, просто искал повод слинять из отеля. Долго колесил по незнакомым бухтам, забираясь все дальше по побережью, пока не осознал, что едет без цели, не особо разбирая дороги.       Разговора не избежать, но боялся, до такой дикости боялся его итога, что пытался всеми силами оттянуть. Понимал, что это трусость и совершеннейшая незрелость, но хотелось выть в голос от беспомощности и страха. Сердце в груди дергалось, как ненормальное, он сам себе казался в этот момент ненормальным, с выпученными глазами и нервным тремором рук, несшимся по неровной грунтовой дороге на запредельной скорости, не жалея автомобиля, словно желал вырвать шасси с мясом.       Их отношения подобрались к такой точке, когда увиливать от назревающей недосказанности и накапливающейся неудовлетворенности больше не было возможности. Круто было заниматься любовью и не думать о завтрашнем дне, жить кайфом, одним моментом, дышать друг другом и не задумываться о том, что за пределами их спальни — целый мир. Так живут любовники, в самом банальном смысле этого слова, но Дженсену таких отношений было мало, а выяснять, может ли Миша дать больше, было страшно.       Сбавил скорость и съехал с дороги в небольшой карман, после чего огляделся. Где-то внизу, у подножья поросшего тропической растительностью склона, мерно рокотал океан. Бухта была пуста, и к лучшему. По едва различимой тропинке спустился на широкий песчаный пляж, сбросил сандалии и с наслаждением зарылся пальцами в теплый песок. Ветер трепал волосы и бросал в лицо соленые брызги. Здесь дышалось легко, здесь можно было потерять время, забыться. Его здесь никто не найдет. Упал спиной на песок и раскинул руки, словно в полете. Закрыл глаза. Дышал. И слушал. Где-то рядом шелестел прибой, влек к себе, успокаивал, нашептывал нежности, обещал покой. И только здесь, наедине с могучей неумолимой стихией, ластившейся к его ногам котенком, Дженсен понял, что болен. В нем нет силы, нет выносливости, нет стержня, который помог бы выстоять, не сломаться. Он прячется, бежит, он не может сказать «Нет!», он не может сказать «Стоп!». Он хочет бороться, отстаивать свое право, но в итоге все-равно примет Мишу любым, будет страдать и лезть на стену, убиваться от острого горького чувства, но согласится быть вторым, пятым или бог весть еще каким, лишь бы БЫТЬ. Он будет несчастен с ним, но без него будет несчастен еще более. Безрадостная перспектива.       Он слаб, он бесконечно слаб и раздавлен морально. Он накручивает себя там, где другой бы лишь пожал плечами. Но он такой, он не может по-другому. Сильный, жесткий и прагматичный — сломался там, где дело коснулось чувств. И он не видит выхода, ловушка захлопнулась, он обречен любить.       А океан обещал покой…       Сейчас он понимал, почему люди приходят побыть в одиночестве на безлюдный берег, либо же смотрят на далекие звезды — потому что перед лицом вечности все проблемы кажутся мелкими и незначительными. Мы приходим в этот мир и уходим, вся наша жизнь — лишь короткий вздох, и если воспринимать жизнь как ступень, шагнув на которую ты вновь присоединишься к вечности, чтоб затем шагнуть на новую, то действительно кажется, что все существующие проблемы — надуманные, пустые. Земля не остановится, и Вселенная не взорвется лишь оттого, что ты любишь кого-то так, что перед твоим взором реальность перестает существовать. И рухнувшие небеса — лишь в твоей голове. И только ты не видишь рассвета, а для миллиардов других небо, как и прежде, по утрам озаряет солнце.       А океан обещал покой…

***

      Связь пела, и с каждой накрученной на колеса милей ее сладкие вибрации усиливались, резонируя в груди с собственным стоном, бросая тело в чувственную дрожь предвкушения. Сердце наполняло чувство радости и восторга, словно возвращаешься домой. Совершеннейшая иллюзия, обман — это не дом, это тот самый замок из песка, смытый волной реальности. И радоваться особо нечему, встреча не будет напоминать воссоединение двух любящих сердец, но нутро все-равно сладко сжималось лишь от мысли, что он скоро его увидит. Глаза, губы, родной запах…       Миша ждал его. Дженсен кожей ощущал его нетерпение, а когда взгляды встретились — поток бурлящей радости. Замерев на большом расстоянии друг от друга на парковых дорожках отеля, они молча ели друг друга глазами, а затем Дженсен развернулся и стремительно пошел прочь.       Нет, он был не готов. Не был готов разговаривать. Не был готов к тому, что может услышать. Лишь на мгновение отдаться слабости, обласкать взглядом, вдохнуть его и задержать дыхание. Все остальное — потом, не сейчас, он не может.       За спиной послышались тяжелые ускоряющиеся шаги, в спину летели стрелы непонимания.       — Дженсен, какого черта?!       Тяжелая рука легла на плечо и рывком развернула к себе у самых дверей виллы. Миша хмурил брови, но в глазах плескалась растерянность.       — Какого черта?! — с нервным изумлением переспросил Дженс. — Серьезно? «Какого черта»?! Это я должен у тебя спросить, Коллинз: какого хуя?! — дернул плечом, сбрасывая руку.       — О чем ты? — Миша все больше мрачнел.       — Бля, я въебу тебе сейчас! Ты что из себя строишь?! Ты прилетел раньше разгребать свое дерьмо, вот и бери лопату побольше и не смей включать дурака!       Ноздри Миши раздувались, губы были сжаты настолько плотно, что кровь отхлынула от них и они слились цветом с кожей. Дженсену очень хотелось коснуться их пальцами, погладить складочки, чтоб расслабились и стали мягкими. Все его существо тянулось к Мише, признавая в нем свое, родное, и даже злясь на него, он не мог бороться с этой тягой. Он соскучился и только оказавшись рядом осознал, насколько истосковался за эти неполные три дня. Вероятно, Коллинз чувствовал то же, дурея от близости.       — Хорошо, давай зайдем в дом и спокойно поговорим, — хмурясь, предложил Миша.       — Нет, — отчеканил, даже не задумываясь.       — Нет? — на лице нарисовался вопрос. Миша сложил руки на груди. — Хочешь поговорить здесь?       — А тебя это напрягает? Опасаешься случайных свидетелей? — Дженс растянулся в ироничной ухмылке. — Ааа, я понял, ты заботишься о моей репутации!       — Прекрати паясничать.       — Отчего же? Я лишь повторяю твои слова. Такой «серьезный и уважаемый человек», как я, наверняка не переживет огласки, если его уличат в нетрадиционной связи.       Брови Миши сошлись на переносице, на плотно сжатых скулах заходили желваки.       — В этом дело? — тихо и обманчиво спокойно поинтересовался он. — Ты хотел, чтоб я развернул тот чертов телефон экраном к камерам и продемонстрировал аудитории, как круто ты умеешь сосать? В следующий раз я так и поступлю.       Дженсен моргнул. Так вот что было на тех фото. В общем-то, не очень и хотелось знать, просто было любопытно.       — Если бы дело было только в этом, — он горько улыбнулся, жадно пожирая глазами любимые черты. Скучал! Он так скучал! — Скажи, ты возбуждаешься, когда на конвенциях говоришь о сексе, прилюдно трогаешь кого-то из каста, прижимаешься к кому-то на фотоопах? Это тебе щекочет нервы? Твое тело реагирует?       Миша был напряжен и зол, и видно было, что он не хотел отвечать, а может, не хотел лгать, но правдивый ответ только бы все усугубил.       — Я настаиваю, что нам надо поговорить за закрытыми дверьми, — наконец, рычащим голосом выдавил он.       Дженсен прицокнул языком — нет, дорогой, здесь и сейчас. Скрестил руки на груди и вальяжно привалился спиной к запертой двери, демонстрируя протест.       — На публике ты в режиме постоянного флирта, — тон Дженсена был расслабленный, словно он рассуждал о погоде, но взгляд, острый и больной, выдавал истинные чувства. Миша ему причинял боль — и его прилюдные пошлые шутки, и откровенно провокационное поведение на грани фола. Эту боль было тяжело держать в себе, да и не хотелось больше, он устал.       — Ты слишком остро реагируешь на то, что на самом деле является частью шоу.       Дженсен, нахмурившись, замотал головой.       — То, что для тебя — шоу, для меня — жизнь. Ты флиртуешь всегда и со всеми. Женщины, мужчины — не важно. Когда мы вдвоем, я чувствую себя особенным, чувствую твое отношение ко мне. Но когда рядом еще кто-то, я понимаю, что ТАК ты относишься ко всем. Знаешь, иногда мне кажется, что тебе даже все равно кто в твоей постели. Мужчина — женщина; старая — молодая; красивая — уродина; толстая — худая. Ты всех своих партнеров воспринимаешь лишь как инструмент для удовлетворения своих потребностей.       Миша поджал губы и, расправив плечи, засунул руки в карманы. Некоторое время он сверлил Дженсена мрачным взглядом.       — Не то чтоб мне совсем все-равно… хотя да, я могу заниматься сексом с кем угодно, — растягивая слова, наконец ответил он, когда ожидание уже слишком затянулось. — А впрочем, знаешь, так и есть. Мне действительно похрен, кто в моей постели. Если это не ты.       Дженсен задохнулся от негодования и едва ли не пошел красными пятнами. Он выпрямился и напряженно замер, гневно раздувая ноздри. Миша усмехнулся такой бурной реакции и добавил:       — Кончить можно и от собственной руки, Дженсен, но это не значит, что я хочу свою руку. Есть просто секс, как физиологический процесс, а есть эмоции, чувства, когда не столь важен сам процесс, а важен человек, который является причиной эмоций. Я хочу не СЕКСА. Я хочу ТЕБЯ, — сделал ударение на последнем слове и перевел дыхание. — Ты понимаешь разницу, Дженсен?       И Дженсен взорвался:       — Тогда какого хрена ты там вообще творил?! Ты знал, что я буду смотреть! — ткнул пальцем Мише в грудь. — Ты знал мое отношение к подобным вещам! — ещё один тычок, более болезненный. — Это такая прививка, да? Ты хочешь меня, но не против отвлеченного секса?       — Да пойми же ты меня! — Миша повысил голос, но было уже плевать. — У меня нет тяги к сексу с разными партнерами, меня не возбуждают красивые тела! Я перевидал их за свою жизнь тысячи, поверь, в шоубизнесе много красивых людей и много доступных развлечений. Я могу оценить красоту и в сексуальном плане тоже, но у меня нет потребности эту красоту трахнуть. Я пресыщен. И - нет, меня не возбуждают тисканья на фотоопах, я их просто терплю! Нет, меня не заводят публичные разговоры о сексе — они заводят фанатов! Нет, у меня не встает ни на кого из каста — это все фикция, шоу! И да, мне похуй, что за тело, в которое сую, если это не ты! Если. Это. Не. Ты! — он наступил вперед, буквально вплотную, выплевывая злые слова в губы Дженсену. — Ты или весь мир — вот что на чаше весов. Так понятно?!       Дженсен дрожал. От сладкой близости, от дурманящего запаха, от пылающего взгляда. Изнемогал от желания поверить, но неприятный холодок бродил по коже, не отпуская, не позволяя забыть об очень важном.       — А как же Виктория? — облизывая пересохшие губы, прошептал он.       Миша изумленно моргнул и отстранился. На лицо набежала тень, настолько неуловимая и невесомая, что можно было и не заметить, но Дженсену было достаточно. Секунду он смотрел в штормовые глаза Миши, словно давая ему шанс оправдаться, все объяснить, но колебания Коллинза были красноречивее всякого ответа. Дженс, болезненно взвыв, толкнул двумя руками любовника в грудь, отстраняя его от себя, стремительно отпер дверь и так же стремительно захлопнул ее перед лицом кинувшегося следом Миши, едва не зарядив тому по лбу. Порывисто провернул щеколду замка, как ребенок радуясь демонстративно громкому щелчку, словно окончательно отделяющему его от рассерженного мужчины, после чего обессиленно привалился к двери спиной.       Навалилась такая дикая слабость, словно из него вынули все кости, и не было больше сил держать тело в вертикальном положении. Только сейчас заметил, что его всего мелко трясет от нервного напряжения. Ведь он был не готов. Знал, что был не готов, но как оттянуть неизбежное — не представлял.       Миша колотил в дверь, отчего та под лопатками ходила ходуном, подбрасывая безвольное тело. Все же двери здесь — одно название.       — Открой! — страшно ревел Миша, яростно ударяя то ли кулаком, то ли ногой, то ли и тем и другим сразу. — Открой, твою мать, Дженсен! По-хорошему!       Не слушая брань за дверью, опустошенный эмоциональным диалогом, Дженсен рассеянно побрел вглубь номера, прихватив по пути с барной стойки бутылку с водой. Как-то отстранено подумал, что сейчас на дикие вопли Коллинза сбежится весь персонал отеля и прочие любопытствующие личности. Где сейчас Мишины дети? Хоть не видят отца таким?       Дженсен поморщился. Разболелась голова. Это была его головная боль или Миши? Надо бы учиться управлять связью, закрываться что ли, а то так можно и кони двинуть от дикого и неконтролируемого потока разрушительных эмоций, явно не собственных. Единственная его эмоция в этом хороводе — это отчаяние. И хорошо бы, если бы Миша прислушался и оставил его сейчас в покое. Нет, не чтоб подумать - думать сейчас было слишком больно и утомительно, а чтоб уйти в блаженную пустоту, где нет ни боли, ни радости, где нет ничего, только покой.       Дженсен почти добрел до лестницы, когда вздрогнул всем телом и выронил только что откупоренную бутылку от оглушительного треска за спиной. Бутылка с хрустящим хлюпом упала на кафельный пол и покатилась, толчками выплескивая воду, но было не до этого — на пороге сверкал злыми глазами разъяренный любовник, с ноги выбивший дверь.       Дженсен комично открыл рот и ошарашенно захлопал ресницами.       — Коллинз, а не подохуел ли ты? — зашипел недоверчиво, задыхаясь от возмущения.       Но незваный гость не дал времени хозяину опомниться от потрясения и хоть сколько-нибудь сгруппироваться и, воспользовавшись моментом, бросился на него через весь холл, валя на пол. Тот сильно приложился спиной, падая на холодный кафель с высоты своего роста, к тому же принимая на себя вес противника. Несколько секунд он был полностью оглушен и дезориентирован, не чувствуя ничего, кроме боли.       — Меня достали твои заебы! — прорычал Миша, прижимая за шею к полу.       Боль отрезвила, и заставила тело сгруппироваться. Перед глазами прояснилось, и отчаяние, наконец, нашло выход в ярости. Миша не уловил эту перемену или уловил слишком поздно, с удивлением обнаруживая себя на полу, ослепленный болью в скуле. Дженсен сидел сверху, зажимая профессиональным хватом ногами бедра противника, одной рукой вжимая Мишину руку в пол, а вторую отведя в замахе с сжатым кулаком, готовым в любой момент обрушится на незащищенное лицо.       Миша оценил и криво усмехнулся:       — Тебе это было необходимо, согласись.       — Ты сегодня огребешь по полной, — процедил сквозь зубы.       — Жду — недождусь! — Миша двинул бедрами, мгновенно опошляя всю ситуацию. Замах Дженсена потерял напряжение натянутой тетивы, и в следующее мгновение мужчина уже лежал животом на кафеле, придавленный сверху весом тела Коллинза. Миша прижимал его за шею к полу, сжимая пальцы на нежном горле, чем частично перекрывал доступ к кислороду и пресекал отчаянные попытки вырваться.       — Правило номер один: никогда не веди разговоры с противником и не отвлекайся на маневры, это притупляет бдительность, и надо лишь дождаться мгновения, когда хватка ослабевает.       Поверженный соперник хрипел, хватая воздух, и все еще яростно дергался, толкаясь в бедра Коллинза своими ягодицами в безуспешной попытке сбросить с себя.       — Да что ж ты такой нервный?! — рычал Миша, придушивая жертву, чтоб не дергалась, в паузе выдергивая свой ремень из шлевок джинсовых шорт и ловко стягивая им руки соперника за спиной. — Вот так! — мыркнул довольно, любуясь своей работой. — Полежи, остынь. Нервы успокой, неврастеник.       Одной рукой все еще прижимая поверженного за щеку к кафелю, второй Миша дотянулся до полупустой бутылки с водой и жадно отпил несколько глотков, а затем, подумав, вылил остатки Дженсену на лицо. Тот закашлялся, захлебываясь. В груди его стала нарастать вибрация, которая трансформировалась в глухой гул, а затем прорвалась наружу отчаянным рычанием:       — Сука-а-а! Я прибью тебя, сука! — задергался всем телом так, что Миша ощутил себя наездником на родео, задача которого удержаться на спине дикого быка. Но скованные руки и давящий вес тела Коллинза не давали пространства для маневра, и в скором времени у Дженсена болело уже все тело, в равной степени бьющееся как о Мишу, так и о кафель. Он сам себе напоминал большую гусеницу, извивающуюся на булавке.       — Уймись! — зло выплюнул Миша, которому уже порядком надоела вся эта возня, вызывающая, к слову, крепкую такую эрекцию. — И мы спокойно поговорим.       — Поговорим?! — Дженсен истерически хохотнул. — Да ты, блять, ебнутый на всю голову, если считаешь, что я буду сейчас с тобой разговаривать!       — И то верно, — на удивление легко согласился Миша. — Поступим по-другому.       Дженсен насторожился, задницей чуя, что речь именно о ней. А затем ощутил, как сильные горячие руки уверенно сдергивают с него спортивные шорты вместе с бельем, оголяя белоснежные, на фоне загорелого тела, ягодицы. В груди сладко кольнуло, и по венам потекла кровь, уже густо приправленная восторженными эндорфинами, но такой не нужный сейчас мозг бурно возмутился готовящемуся надругательству, посылая в конечности импульсы, заставляющие тело яростно вырываться. Обида затапливала.       — Не смей, Миша! — взрычал хрипло, чувствуя, что Коллинз уже спустил его шорты до колен, стреножив тем самым ноги, и возится с собственной застежкой.        — Тшш, — тяжелый, горячий и по всей видимости совершенно готовый к сексу член, шлепнул Дженсена по ягодице и скользнул вдоль ложбинки. Миша лег на него сверху, больно придавливая стянутые за спиной руки и легонько прихватил губами мочку уха. — Тише.       Дженсен тяжело дышал, собираясь с силами, понимая, что позиция его откровенно не выгодная, проклиная свой собственный стояк, так кстати прижимающийся к холодной плитке. И чего уж Миша не ожидал, покусывая тонкую кожу шеи, так это того, что плененный и обездвиженный соперник со всей дури зарядит затылком ему в нос. Он охнул от неожиданности и острой боли, рефлекторно отклоняясь назад и хватаясь за переносицу, отстраненно отмечая, что на задранную футболку Дженса закапало теплым, красным.       — Сука, — тихо выматерился он, а затем усмехнулся. — А ты еще более притягательный, когда злишься.       — Иди в жопу!       — Как скажешь, милый, — прошипел зло, размазывая кровь по лицу.       Половинки Дженсена под напором чужих рук разъехались в стороны, и даже возобновившиеся отчаянные попытки воспрепятствовать насилию ничуть не помешали напряженному члену, смоченному лишь слюной вперемешку с кровью, стремительно толкнуться в сжатый анус.       — Ох, бля-а-а-а! — Миша закатил глаза от охватившего тело кайфа, а Дженсена пронзило от жгучей боли, словно бы в позвоночник вставили спицу. Не смотря на то, что от регулярного секса дырка не была слишком тугой, Мишин огромный член, воткнутый с разбега, причинял яркую боль. И в то же время дикий, извращенный, неправильный экстаз от осознания, кто именно с ним это делает. Дыхание перехватывало и в груди все сладко заухало, как если раскачиваешься на качелях. Странные и невероятно волнительные спазмы того, что называют душой, которых не достичь механическим сексом, которые могут рождаться только когда чувствуешь. И даже режущая физическая боль воспринималась лишь как острая специя к основному блюду.       Он хотел Мишу до истерики, но в данных обстоятельствах в жизни бы не признался ему в этом, и вздумай Миша добиться сейчас близости лаской и нежностью — был бы грубо послан. А так, через насилие, вроде как и гордость цела, и тело орет от удовольствия. Только вот Коллинзу об этом знать совсем не обязательно.       Господи, ну как может быть одновременно так правильно и так не правильно?!       Миша, не сдерживаясь, хрипло стонал, громко и бархатно, и Дженсену эти стоны были как свежая доза эндорфинов. Коллинзу было хорошо, его тело крупно трясло, бедра ритмично сокращались, все наращивая темп и срываясь в итоге в бешеную, безконтрольную еблю.       — Не мог, — толчок. — Ни о чем, — толчок. — Думать, — толчок и хриплый выдох. — Умирал от тоски.       Голос Миши срывался, он почти рычал. Приближающийся оргазм делал ритм все путанее, а дыхание все чаще.       Дженс кусал губы и морщился. Секс на сухую был болезненным, и боль все не отступала, лишь слегка притуплялась, или это он просто смог расслабиться? Связанные руки затекли, вывернутые в плечах суставы ныли, но сердце билось как ненормальное, с каждым ударом вспыхивая новым восторгом.       Он извращенец? Он кайфует от боли?! Осознание, что ему дико вставляет вся эта ситуация, грубый насильственный секс, вызывали в душе закономерную волну протеста. Своя боль и чужое наслаждение, которые перемешивались в его сознании и закручивались в тугую пружину, дарили очень острые, ни с чем несравнимые чувства. Злость на Мишу поднималась с новой силой — тот даже не пытался доставить удовольствие и не подумал прикоснуться к члену любовника, Коллинз сейчас замкнулся на себе, эгоистично удовлетворяя собственную похоть, подлаживая тело Дженсена под свой ритм.       Потому что знал, сука! Потому что чувствовал все тот же коктейль эмоций — боль одна на двоих, экстаз один на двоих. Оба сейчас очень ясно понимали, что оргазм будет тоже один на двоих.       — Похотливая тварь! — прошипел Дженс сквозь боль, остро ощущая свою полную беспомощность, зависимость от Коллинза, и зверея от этого. В голову снова так некстати полезли кадры с прошедшей конвенции, и обида вновь всколыхнулась в душе. — Животное! Ебешься со всеми подряд, с мужиками, с бабами! Вот же блядина…       Из Дженсена продолжали бы литься гадости, но горячая ладонь бесцеремонно заткнула ему рот, зажав плотно, что оставалось только возмущенно мычать и пытаться мотать головой.       — Сейчас ты — моя шлюха, милый! И ебу я только тебя!       Дженс рычал и извивался, чем лишь добавлял остроты и без того дикому сексу. Его выносило от кайфа, знал, что кончит, но не мог перестать изображать сопротивление. Если бы Миша сейчас остановился, пожалуй, это разозлило бы его больше, но не хотел признаваться в этом даже себе, отчаянно пытаясь ухватить зубами сдерживающую мат ладонь.       Пресекая попытки, Миша лишь сильнее сжимал ладонью ему рот, впечатывая пальцы в скулу до белых пятен и запрокидывая голову разъяренного любовника назад, размашисто двигая при этом бедрами, с громкими пошлыми шлепками обрушивающимися на белоснежные ягодицы.       Кольцо! Его, сука, обручальное кольцо давило Дженсену на губы! Какая ирония. Извернувшись, все же укусил Мишу за тот самый палец. Зубы звонко клацнули по твердому металлу, отдаваясь болью в челюсти. Миша зашипел, но руку не убрал, а Дженсен тут же ощутил обжигающий шлепок по ягодице. Отстраненно подумал, что от такого удара наверняка на коже останется яркая пятерня, которая со временем потемнеет и превратится в слабые серые пятна.       — Вывернул мне всю душу, — разозлено зашипел Коллинз, ускоряясь. — Все мысли только о тебе. Ты — первое, о чем думаю, когда просыпаюсь, единственное — когда бодрствую, последнее — перед тем как заснуть! Химия нереальная! Не могу справиться! Это сильнее меня! Какие, нахуй, бабы и мужики?!       Слова действовали как анестезия, заставляя забыть обо всем, удерживая в реальности лишь этот момент. Нет обид, нет недосказанности, нет ничего и никого, только они вдвоем. Нет даже понимания, что реальность вернется, как только послеоргазменный морок развеется. Глупо желать жить в иллюзии, но Дженсен желал. В какой-то момент ярость трансформировалась в страсть, и, кончая, он думал о том, что хотел бы остаться в таком состоянии навсегда, когда он принадлежит Мише, а Миша — ему. Неосознанное, разрывающее на куски желание перестать быть собой, стать им, его продолжением.       Повисла тишина, в которой было лишь два дыхания да стук двух сердец в ушах. Миша уронил голову, все еще рефлекторно содрогаясь, медленно отнял руку от лица притихшего любовника, и только сейчас Дженсен почувствовал, как на самом деле занемели губы. Ощущения постепенно возвращались в плененное тело, и от коротких вспышек боли в вывернутых суставах разум начал проясняться. Горечь по капле просачивалась в измученное сознание, пока, наконец, не затопила собой всю эйфорию от полученного, такого не правильного удовольствия.       — Коллинз, только встанешь — лучше сразу беги. Иначе я сломаю тебе челюсть, — ровным тихим голосом произнес он, не открывая глаз.       — Неубедительно, — устало отозвался Миша, вяло завозившись. Он скатился с Дженсена и отполз к стене, привалившись к ней спиной. — Я знаю, что тебя отпустило.       — Ты самонадеян, — безэмоциональная ледяная насмешка.       — Нет. Я просто чувствую тебя.       Дженсен молчал и не шевелился. Некоторое время они так и провели в тишине — Дженсен переваривал случившееся, Миша терпеливо ждал.       — Развяжи, — наконец, коротко приказал первый.       — Драться не будешь? — пошутил Коллинз. Пленник шутку не оценил, мрачно зыркнув злыми глазами, и Миша, вздохнув, переместился к нему и задергал узлы ремня.       Освобожденные руки мгновенно вспыхнули искрами боли, и Дженсен не сумел сдержать стон, поднимаясь на ноги и разминая затекшие суставы. Непослушными пальцами натянул шорты и нетвердой походкой направился к мини-бару. Бутылка с минералкой громко пшикнула и едва не выпала из ослабевших рук.       Миша поднялся следом, не спуская напряженного взгляда с жадно пьющего Дженсена, и, облокотившись на барную стойку поясницей, скрестил руки на груди.       — Дженсен, нам надо поговорить.       — Вали на хуй, — выдавил хрипло между глотками.       Миша нахмурился.       — Это не конструктивно.       — Съебись отсюда!       — Дженсе…       — Бля, ты не понимаешь?! Пиздуй! Иначе я таки въебу тебе в челюсть! — чувствовал, что снова закипает, и не хватает совсем немного, чтобы сорваться.       — Послушай…       — Когда ты мне собирался сказать, что твоя жена ждет ребенка? — Дженс развернулся к нему всем корпусом и с вызовом уставился в глаза. Хотел поговорить — говори!       Миша растерялся от неожиданности, и несколько мгновений эта растерянность читалась во взгляде. Дженсену хватило этих мгновений, чтобы сделать свои невеселые выводы.       — Ты и не собирался, да? — он скривился от горечи, и, не выдержав, сам отвернулся.       Миша подлетел к нему, схватил за плечи и встряхнул, заставляя смотреть на себя. Испугался пустого взгляда.       — Это не та тема, которую можно вот так просто, словно между делом, обсудить с человеком, которым очень дорожишь. Я не знал, как тебе сказать. Сначала это казалось преждевременным, а потом просто боялся. Боялся реакции, которую получаю вот сейчас.       Дженсен слушал внимательно, склонив голову на бок.       — Ответь мне только на один вопрос, — попросил спокойно, и от этого тона у Миши заледенело все внутри. — Беременность Виктории — запланированная?       Никогда в жизни Дженсен так не жаждал услышать «нет». Со страхом и отчаянием смотрел на Мишины губы, рисуя в уме, как они начинают складываться в желанный ответ. И молил про себя: «Скажи нет. Скажи нет. Скажи нет…».       — Да.       Между легкими и горлом встает ком, который перекрывает кислород и не дает сделать вдох. Тело каменеет, скованное судорогой, и в груди все загорается огнем от недостатка воздуха. Он иррационально не может пошевелиться, стоит и смотрит на Мишу широко распахнутыми глазами; и не хотел бы уже смотреть, да не может отвернуться, и поэтому просто закрывает глаза. Зрительный контакт прекращается, и это приносит некоторое облегчение, а затем жесткие пальцы впиваются в его плечо и внезапная пощечина обжигает щеку.       — Дыши, блять!       В Мишином голосе паника, и это странным образом приводит в чувства. Кислород с хрипом ворвался в легкие, и Дженсен, не открывая глаз, обессилено сполз на пол. Уронил голову на согнутые колени.       — Мы так далеко зашли. Зачем? — прошептал на пределе слышимости. — Ты мог трахнуть меня и исчезнуть из моей жизни. Зачем ты остался? Ведь дальше будет только сложнее. С каждым днем мне отказаться от тебя будет все сложнее.       В абсолютной тишине было слышно, как Миша тяжело сглотнул.       — Не отказывайся от меня, — так же тихо отозвался он.       — Я хочу быть твоей семьей. Чтоб при слове «семья» ты думал обо мне. Но ты никогда не дашь мне этого, у тебя уже есть семья.       — Посмотри на меня, Дженсен, — Миша бесшумно приблизился и опустился рядом с ним на колени. Его руки дрожали, когда он взял Дженса за руку, ласково проходясь пальцами по свежим шрамам. Тот поднял усталые глаза и с невыразимой тоской глянул в синюю бездну.       — Кто я для тебя, Миш? Какое место я занимаю в твоей жизни? Зачем мне продолжать это? То, что я чувствую — агония! Я не смогу выдержать того, что ты обрушиваешь на меня, я слаб.       — Ты — мой воздух, — тихо признался Коллинз. — Чтобы жить, мне необходимо дышать, а я дышу тобой.       — Тогда почему?! — с надрывом и болезненным хрипом простонал Дженсен. — Почему, Миша?! — он вырвал руки и, пошатываясь, поднялся на ноги. — Ты надеялся, что я — временное увлечение? Ты думаешь так до сих пор? Ты будешь проверять снова и снова, способен ли кто-то еще вызвать в твоей душе такой же эмоциональный отклик?       Миша долго молчал, не поднимаясь с колен и низко опустив голову, и Дженсен уже готов был взвыть от отчаяния и послать всю их больную любовь на хуй, когда Коллинз шепотом заговорил, и было слышно, как тяжело давались ему слова:       — Может, прозвучит странно, но у меня мало опыта в проявлении чувств. Я никого никогда не добивался, я так давно ни за кем не ухаживал. Все мои партнеры сами падали мне в руки, возможно, я развращен этим и не знаю, как себя вести сейчас, когда появился ты. Я никогда ни к кому не испытывал собственнические чувства и не терпел их к себе. Мне было все равно, состоят ли мои партнеры еще в каких-то связях, я мог трахаться, не зная имени и не видя смысла его спрашивать. Мне было похрен на обиды и претензии. Мне уже за сорок, половина жизни за плечами, и я такой, какой есть, такой, каким жизнь меня сделала. Я всегда принадлежал только себе и своим детям. Никогда и никому больше… — на мгновение он запнулся и поднял глаза. И Дженсен задохнулся от чувств, которым был переполнен этот взгляд — так не смотрят безразличные люди. Связь завибрировала, и словно воздух вокруг задрожал. Сердце взволнованно затрепыхалось, разгоняя дурную кровь. — Теперь я принадлежу тебе. И мне страшно. Я боюсь своей зависимости, боюсь того, что ты можешь сделать со мной. Я не допускаю мысли о том, что мы можем быть врозь, я боюсь таких мыслей. Вот он и произнес это. Признался. Открылся полностью. Сильному человеку очень тяжело признаваться в своей слабости, вложить в чужие руки оружие, которое может уничтожить.       Дженсен очень нежно прикоснулся к его подбородку кончиками пальцев, приподнимая голову. В глазах Миши читалась надежда.       — Поэтому ты задумался о третьем ребенке? Чтоб не терять якорь? Поэтому ты продолжаешь вести себя перед аудиторией самым пошлым образом? Доказываешь себе, что ты сильнее того, что с тобой происходит, и отрицаешь свою уязвимость? Ты боишься потерять контроль и поэтому делаешь вид, будто ничего не изменилось в твоей жизни? Да, Миша?       Миша вскинул на него ошарашенный взгляд, и Дженс понял, что попал в точку. Может Коллинз и сам не понимал причин своих поступков, пока они не были озвучены вслух, но испуганный внезапным осознанием мужчина, вопреки всему, замотал головой:       — Это не так! — Коллинз, пошатываясь, поднялся на ноги и шагнул к любимому. Дженсен отступил.       — А как? Как, Миш? — вглядываясь в растерянные глаза, ждал ответа несколько секунд, которые показались вечностью, а затем решительно подвел черту за двоих: — Впрочем, уже не важно… Уйди, Миш, — попросил спокойно, отворачиваясь спиной. — Я хочу побыть один.       Миша долго молчал и не шевелился, и Дженсен кожей чувствовал натянутую струну нервного напряжения между ними. Оно достигало того предела, когда мышцы начинали рефлекторно дрожать, безконтрольно сокращаясь, потом будет жечь все тело, как после ударной силовой тренировки. Если вернуть себе контроль дыхания, то будет легче, но Дженсен не мог справиться даже с этим. Лишь мысленно умолял Мишу убраться.       За спиной послышался тяжелый выдох и, наконец, удаляющиеся шаги. Где-то возле выхода Коллинз остановился.       — Я — твой, Дженсен. Этого уже не изменить. Но и ты — мой! Лезвие — обоюдоострое. Помни об этом.

***

      Время близилось к полуночи, а Дженсен до сих пор не вернулся. Миша перестал ощущать его присутствие практически сразу после их тяжелого разговора, а отсутствие на стоянке черного Рендж Ровера лишь подтвердило догадки. Куда тот умчался в таком состоянии оставалось лишь гадать, и как бы ни было мучительно думать о глупостях, которые Дженсен мог сгоряча натворить, Миша все же удерживал себя от зудящего желания отправиться на поиски, почти наверняка — бесплодные. Колесить по побережью, освещенному лишь тонким серпом растущей луны, в надежде ухватить за хвост тонкую нить связи, было глупо, да и не ориентировался он так хорошо на местности, как Дженсен. Оставалось сидеть на месте и напряженно ждать, что он и делал уже более трех часов, цедя минералку в лобби под заинтересованные взгляды персонала.       Перелет был для него очень тяжелым: нервное напряжение последних дней обернулось жуткой головной болью, от таблеток на пустой желудок тошнило, а есть было невозможно из-за нервов — замкнутый круг. Плюс недосып, наливающий каждую мышцу свинцовой тяжестью. Но все это оказалось мелочью после встречи с тем, кто стал причиной такого состояния — таким разбитым и морально уничтоженным он себя не чувствовал никогда. В их разговоре не было точки, но сегодня ее ставить не было сил, Миша просто хотел убедиться, что с Дженсеном все в порядке, разок глянуть на него, вдохнуть его запах и отправиться спать, если позволит (что весьма сомнительно) — то рядом.       Виктория вернулась в номер к сладко спящим детям еще час назад, устав наставлять супруга в разумности отдыха, и с того времени Миша, казалось, и не шевелился, не видящим взором уставившись в панорамное окно, открывающее вид на освещенную огнями бухту. Его никто не беспокоил, лишь официант незаметно подливал воду в опустевший бокал, да в какой-то момент на столике перед ним появилось блюдце с маленькими шоколадными плиточками, какие обычно он находил в номере после уборки. Вроде мелочь, но кто-то понимал его состояние и хотел поднять настроение, что было приятно.       Его почувствовал, когда на часах был первый час ночи. Мгновенно сбросив с себя сонный морок, с удивительной легкостью вскочил с места и бросился к выходу. Минуты волнительного ожидания, и из-за поворота по тихим паковым аллеям вырулило такси, плавно затормозив возле парковки. Пассажир не спешил выбираться наружу, и, теряя терпение, Миша стремительно зашагал к автомобилю и распахнул заднюю дверь. В салоне зажегся свет, и с изумлением Миша уставился на пьяного в хлам Дженсена, бестолково роющегося в карманах в поисках денег. Тот, наконец заметив распахнутую дверь и признав в темном силуэте, загораживающем выход, своего любовника, расплылся в широкой довольной улыбке:       — Ми-и-и-иша! — нараспев радостно протянул он, вытягивая к нему руки, как маленький ребенок.       Коллинз недовольно поджал губы и, бросив строгое «Сиди!», обошел машину и рассчитался с водителем. Сзади послышалась возня, звук глухого удара и тихая ругань, и Миша, скрипнув от раздражения зубами, вернулся к задней дверце, на которой висел, пьяно шатаясь, Дженсен.       — Вот какого черта ты творишь, а?! — Миша подхватил несопротивляющееся тело под мышки и попытался поставить на ноги, прислонив спиной к капоту автомобиля. Тело стоять не хотело, без конца норовя повиснуть у него на шее. От близости по коже табунами побежали мурашки, и ответная реакция тела была непроизвольной. Взвыв от досады, он встряхнул Дженсена, и тот несознательно проехался бедром по уже достаточно окрепшему стояку. Вот же ж блять!       Глаза Дженсена распахнулись и зажглись восторгом, и Мишу затопило волной чужого ликования. Невменяемое, пьяное в хлам тело словно обрело опору и уже вполне осознанно потерлось о старающегося избежать провокационных прикосновений Коллинза.       — Идем в номер, — раздраженно бросил Миша и закатил глаза, когда Дженс расплылся в пошлой улыбочке, многозначительно подергав бровями.       — О-о-о! Ебаться? — игриво облизнул губы.       — Пьянь! Где ж ты успел так нажраться? — вопреки суровому виду, всерьез сердиться сил не было, к тому же Миша испытывал большое облегчение от того, что с этим психом все нормально и что он не влез в таком состоянии в неприятности. Он закинул руку Дженсена себе на плечо и, придерживая за талию, поволок по направлению к вилле.       Дженсен спотыкался и весело хохотал во весь голос, отвешивал шутливые поклоны встречающимся на пути редким прохожим, в то время как его рука, не желающая спокойно лежать на Мишином плече, шаловливо поглаживала его мочку уха и шею. Мишу било током, но он сжимал челюсти и тащил Дженсена вперед, а тот радостно орал на всю территорию отеля:       — Мы идем ебаться!!! Нарооод! Мы — ебаться!       — Дженсен, заткнись! Тебе завтра будет очень стыдно. Здесь тебя вообще видели таким хоть когда-нибудь?       — А пусть все валят нахуй! Я хочу ебаться! — резко развернулся лицом к Мише, неуклюже хватая того за затылок и накрывая его губы своими. Миша поморщился от отвратительного запаха алкоголя и насилу отпихнул влажные приставучие губы, стараясь при этом не уронить самого хозяина.       — Дженс, твою мать, сколько ты выжрал виски? Я уже начинаю сочувствовать тебе — у тебя с утра будет жуткое похмелье.       — Мне похуй. Хочу, Коллинз…       — Да, знаю, — перебил Миша, сосредоточенно затаскивая Эклза на крыльцо виллы и стараясь не обращать внимание на настырные руки, мягко оглаживающие его бока. — Хочешь ебаться, ты говорил… Но тебе бы проспаться, Дженсен. Какого хрена ты так надрался?!       Дженсен что-то мычал в его шею, мягко покусывая и тут же зализывая тонкую чувствительную кожу, пока Миша пытался открыть замок. А оказавшись внутри, и вовсе повис на нем, заявив, что «ебаться будем прямо тут». Поэтому последние метры до душевой кабины Коллинз был вынужден тащить его тушку на руках, борясь с самим собой и проклиная свое тело за слабость перед искушением. Дженсен даже такой, безвольный и ничего не соображающий, будил жгучее, плохо контролируемое желание.       Тихо матерясь на не умеющих пить особей, Миша заволок его, как был одетого, в душ. Влез в кабинку следом, лишь смахнув с ног перед порогом мягкие мокасины. Одной рукой придерживал за грудь, впечатав в стену, чтоб не сполз на пол, пока второй откручивал вентиль с холодной водой.       Трехэтажный мат разорвал тишину. Миша и сам поежился от обжигающе ледяной воды, мгновенно пропитавшей всю одежду, но деваться было некуда — если бы отпустил Дженсена, тот бы тут же грохнулся на дно кабинки. Не обращая внимания на истерические вопли и угрозы расправы в сексуально-извращенной форме, молча выдержал положенные пару минут, подставляя русую макушку под холодный дождь, после чего закрыл вентиль и обнял дрожащее тело. Дженсен затих, уткнувшись носом в сгиб шеи.       — Н-н-ненавижу тебя, — прошептал, чуть всхлипывая.       — Да, знаю, — Миша нежно поцеловал его в висок. — Идем, я уложу тебя в постель.       Дженсен не сопротивлялся, позволил себя раздеть и вытереть, после чего сам, пошатываясь и держась за стены, побрел в спальню.       Миша тяжело вздохнул и зажмурился, уговаривая себя не залипать на гибком голом теле. Холодный душ не очень-то и помог, не ему, по крайней мере. Голод нескольких последних дней искал выход, и ему стоило больших усилий, заглянув в спальню, накрыть Дженсена простыней, а не своим телом. Тот вяло завозился, в полудреме неосознанно стараясь приластиться к руке. Миша ласково отвел мокрую прядь со лба и, не удержавшись, провел пальцами по губам:       — Давай уже, спи, горе-любовник.       Дженсен затих, дыхание его выровнялось, и когда уже Миша подумал, что тот отрубился, тихо пробормотал заплетающимся языком, не размыкая глаз:       — Ну почему ты такой, Коллинз, а?       Сердце сжалось.       — Какой «такой»?       — Вот такой, — повторил неопределенно, словно силясь подобрать слова. — Даришь всем себя, со всеми делишься. А как же я? Я тебе совсем не нужен? Тебе меня мало? — разлепил веки и уставился на Мишу своими колдовскими глазищами, позволяя тому почувствовать всю ту боль и неуверенность, что испытывал сам.       — Дурак ты, Дженсен! — прошептал ласково, обводя кончиками пальцев контур лица. — Проспись, потом поговорим.       Но Дженсен его не слушал, находясь на своей волне и, вероятно, не вполне осознавая, что роящиеся в голове мысли он произносит вслух.       — Ты не можешь без постороннего внимания, да? Ну почему, Мииш? У тебя же есть я. Я дам тебе все, что ты хочешь. Я буду таким, как ты хочешь. Только не смотри на других, — обронил сонно, еле ворочая языком и прикрывая глаза.       — Глупый, — улыбнулся Коллинз.       — Да, глупый. Потому что угораздило в тебя так кошмарно втрескаться. А у тебя скоро ребенок. За-пла-ни-ро-ван-ный! — выговорил по слогам, горько всхлипнув. — И ты им нужен. Они без тебя не смогут. А я сдохну в одиночестве со своим злоебучим чувством. Вот нахуя ты такой, а? Нахуя именно ты? Где я так накосячил, что мне послали тебя?       Миша пораженно замер.       — Дженсен… — шепнул совершенно растерянно.       — Я так люблю тебя, Мииш, и от этого у меня так болит в груди…