Проклятые любовью

Настроение главы: Дмитрий Маликов — Барабаны судьбы

Включайте на повтор, не поленитесь. Для атмосферы.

      Каждый новый день не приносил облегчения и хоть какой-либо ясности в их уже совершенно запутанных отношениях. Делать вид, что все «как прежде» не получалось, потому что ничего «как прежде» больше не было. Молчать о том, что болит, было по-трусливому легко, и Дженсен молчал, ожидая хоть каких-либо действий от Миши, и с каждым днем все больше впадал в мрачное уныние, медленно понимая, что ждет напрасно — Миша не намерен ничего менять. Сколько им еще вместе осталось? Часы тикают, неотвратимо отмеряя положенное, и он от всей души надеялся, что этого времени ему хватит, чтоб если не смириться, то с достоинством принять неминуемое.       Виктория с детьми вернулась в Штаты, и Дженсен помнил брошенный ею напоследок взгляд, в котором плескалось лишь одно чувство — жалость. Осознавать, что его жалеет даже жена любовника, было невыносимо. Все его чувства — жалкие, и сам он жалок с этими своими несбыточными надеждами. Сцепив зубы, он натягивал на лицо безучастную маску, пряча за ней свою боль и отчаяние, и фактически становился неуязвим: для всех он — холодный, отстраненный, уверенный в себе, и никто больше не видит его истинных чувств. Даже Миша. Особенно Миша. Особенно он не должен догадываться о том, как ему нечеловечески больно, как только одна мысль о неизбежном причиняет немыслимые страдания.       И много позже, прижатый лбом к холодному стеклу большого панорамного окна, когда Миша, крепко сжимая влажными ладонями его загорелые до бронзового отлива бедра, неторопливо, тягуче и по-кошачьи лениво имел его сзади, он думал о том, когда все успело стать так сложно?! Есть двое, которых тянет друг к другу, да не просто тянет — от страсти сносит крышу, так почему бы не принять это влечение как есть, наслаждаться телом, пока горит, зачем лезть в душу себе и ему, разъедать себе нутро сомнениями, как кислотой. Зачем требовать большего, если сейчас у него есть все — Миша рядом, до него можно дотронуться, с ним можно просто валяться в обнимку, чувственно целоваться часами напролет, зная, что он никуда не исчезнет… пока что. Почему же тогда вместо сладости, секс приобретает все оттенки горечи?! Да потому что невозможно не думать о том, что это закончится. Эти отпущенные им ночи и дни, которые они так упоительно прожигали в костре ненормальной страсти. Хочется отбросить все мысли, сделать голову пустой, жить моментом, но человек — не бездушная тварь, не механизм, и от чувств никуда не денешься, не спрячешься и не выключишь по щелчку тумблера. И это уже какое-то безумие. Человек не может такое вынести, у всего есть предел, и когда на пределе эмоции, в какой-то момент наступает жуткое истощение, и ты уже не в силах сопротивляться потоку, который стремительно несет тебя. Тебя закручивает все сильнее и сильнее, и где-то на краю сознания ты понимаешь, что это не нормально, что не должно быть ТАК, что это как прогрессирующая болезнь, от которой нет лекарства. И его мало всегда, он становится кошмарной навязчивой идеей. Но ты плюешь на боль, необратимо калечащую что-то внутри тебя, и с остервенением разъяренного быка летишь навстречу ему как на красную тряпку.       Словно на бешеной скорости по встречной. Не успевая затормозить и не думая о себе, врезаешься в него и разбиваешься, распадаясь и сгорая до последнего нейрона. Но не перестаешь чувствовать, переживая внутри себя жуткую мешанину из ломающей боли, терпкой сладости, пульсирующего восторга и рвущего на куски отчаяния.       Тяжело быть постоянно на адреналине, тело не приспособлено, нервы устало жалобно дрожат, но не можешь это прекратить, просто не в силах, с решительностью самоубийцы бросаясь в омут снова и снова. И знаешь, что погибнешь, но жаждешь испытывать эти губительные яркие вспышки вновь. Столько, сколько он сможет дать. Столько, сколько сможет вынести изломанная психика и уже дающая сбои физическая оболочка.       Душа в клочья. Где та нежная любовь, о которой пишут в романах? Нет нежного трепета, в груди клокочет что угодно, но не нежность. Дикая страсть, потребность, яростное желание обладания. Это сплошной секс, часто грязный и до дикого извращенный. А когда не секс, то его ожидание — от раза до раза. Это физическая и эмоциональная зависимость, практически маниакальная. Это невозможность существования вне его. Ненормальная потребность в постоянном физическом контакте, одержимость, граничащая с фанатичностью. Боль и наслаждение, и уже не знаешь, что вставляет больше. Все так безумно и так не правильно. Аморально, пошло, грязно. Самые развратные и извращенные отношения, которые у него когда-либо были. И в то же время самые волнующие и острые. Каждый взгляд — как разряд тока по голым нервам, бесконечное щекочущее ощущение полета… или падения. То состояние, когда невозможно переживать молча то, что происходит в груди, хочется кричать, стонать, рычать — громко, надрывно — от этого становится легче. Пусть ненадолго, до нового глотка воздуха, который был снова наполнен им.       Ему хотелось остановиться, перевести дыхание и пожалеть себя — как его угораздило так кошмарно вляпаться?! У всех связанных это происходит так? Как с этим вообще возможно жить, нормально работать, быть социально активным, когда все мысли только о нем и когда для чего-либо другого голова совершенно пуста? И все достижения, которыми прежде гордился, положение в обществе и материальные блага — все становится неважным. Жизнь замыкается на одном человеке, прежние ценности теряют смысл, и прошлого больше нет. Как, впрочем, и будущего. И невозможно уже распутать этот клубок, только разорвать. Слишком тесно переплелись нити в причудливые узлы и узоры, не развязать — обрубить. Тот момент, когда безболезненно можно было распустить петли — давно прошел. А может, и не было его никогда. Петелька — сразу в узел. И чем больше дергаешь, тем сильней затягивает. Идеальная ловушка, без выхода.       Он искал его глазами всегда, даже когда знал, что поблизости его нет и быть не может. Задерживался взглядом на похожих издали черных затылках, видел его в жестах и мимике чужих людей, узнавал ноты его голоса в чужой речи. Закрывая глаза, слышал его запах — чуть мускусный, островатый запах горячей кожи с легкой, едва уловимой нотой дорогого парфюма, всегда одного и того же. Так для него пах секс. Так пахла любовь. И так пахла безнадежность.       В сети уже в открытую говорили о романе Коллинза, и не всегда хорошее. Тех, кто еще не верил, практически не осталось после того, как один за другим в соцсетях посыпались пикантные снимки переставших прятаться от камер мужчин. Одни называли Дженсена блядью, совратившей гетеросексуального женатого мужика, другие — блядью Мишу, не сумевшего удержать член в штанах, а третьи радовались, что Коллинз наконец сбросил маску и нашел себя. На счет последнего — Дженсен бы радоваться не торопился, так как Миша по прежнему никак не комментировал ситуацию, игнорировал вопросы и не постил ничего, что бы указывало на его личную жизнь. В фейсбуке и твиттере много писал о работе. Пока Виктория была в Никарагуа, размещал много фото с семьей, а после того, как жена и дети улетели, завалил свой аккаунт снимками со строительной площадки. И ни слова о нем. Это по-детски обижало, словно бы Миша не признавал его частью своей жизни, но Дженсен понимал — пройдет еще пара месяцев, и живот Виктории станет заметен, новость не обойдет стороной фандом. К тому времени его совместных снимков с Мишей уже не будет, и тем быстрее о нем забудут на фоне радостной новости о грядущем пополнении в семействе. Поэтому позиция Коллинза была предельно ясна — никак не комментировать сейчас, чтоб потом не пришлось отвечать за свои слова.       Но как же было паршиво от осознания этого… ***       Стекло запотело, и даже подняв глаза, Дженсен не видел своего отражения, лишь мутный колышущийся образ. За окном цвела огнями ночная жизнь — с набережной долетали обрывки музыки, и иногда ветер доносил веселый смех. Упоительно пели цикады, сладко пахло глицинией. Лето, теплая бархатная ночь, легкий морской бриз, колышущий занавески, тихое прерывистое дыхание… и еще одно, тяжелое и душное, ладони, упирающиеся в стекло. Как можно поверить, что скоро всего этого не будет, как можно подготовиться, чтоб суметь жить без этого?       Как он устал! От неопределенности, от недосказанности. Устал от тревожного ожидания близкой потери, устал бояться будущего. Усталость не физическая, а эмоциональная, с ней засыпаешь и просыпаешься, от нее некуда деться, она внутри, как постоянная зудящая боль, неотпускающая тревога. Когда Миша рядом — немного легче, с ним можно забыться. Что-то внутри, наверное то, что называют душой, тянулось к нему и сплеталось с чем-то таким же трепетным и дрожащим, дарующим чистое незамутненное ощущение счастья и покоя, а потом настигала реальность и рвала на куски придуманный мир. Душа испуганно сжималась в комок, тихо воя на одной ноте, и это намного страшнее, чем физическая боль, которая проста и понятна: когда тело не в силах боль выносить, наступает болевой шок, и разум отключается — это защитная реакция организма, чтоб уберечь психику. И он хотел бы так же отключиться, но его защитные механизмы выведены из строя, поплавлены, и внутри он весь покалечен, изломан любовью. Проклят.       Хочется все прекратить. Навсегда.       Приходит понимание, что не может быть троеточий — точка должна быть одна.       — Идем в постель, — Дженсен попытался удержать взглядом такое же мутное отражение в стекле Миши. Ноги переставали держать, а тело наливалось сладкой дрожью и слабело в предвкушении близкого оргазма. Такой секс он любил и ненавидел больше всего — медленный-медленный, сводящий с ума, с максимально отложенной кульминацией, дающий прочувствовать изощренное удовольствие каждой нервной клеточкой. Миша вскрывал его самую суть, обнажал голодное звериное нутро, жадное до чувственных наслаждений, и умело держал его на самом пике эротического помутнения, не разрешая сорваться вниз. Такой секс дарил самые длинные и выматывающие оргазмы, не сравнимые ни с чем по своей яркости.       — Слишком далеко, — голос за спиной, с низкой чувственной хрипотцой, царапнул нервные окончания и рассыпал по телу мурашки. Миша не прекращал плавно покачиваться, уронив голову на грудь и с интересом наблюдая, как погружается его член в тело любовника. Дженсен уже давно принимал его легко, разработанный проход всегда был мягким и готовым к проникновению, и у Эклза свело яйца от предвкушения, когда Миша ткнулся средним пальцем ему в рот — уже знал, что будет дальше. Миша замер лишь на секунду, пристраивая смоченный слюной палец к занятой его членом дырке, а затем мягко толкнул внутрь, останавливаясь на бугорке предстательной железы. Дженсен надломлено застонал, громко и несдержанно, ногти с противным звуком зашкрябали по стеклу, тело крупно затрясло.       — Тише, сладкий, тише… — зашептал Коллинз полуслышно, поглаживая любовника второй рукой по выгнутой взмокшей спине. — Сейчас, малыш. Потерпи. Надо еще продержаться.       — Я не могу, — от переполняющих эмоций по щекам катились слезы, — разреши мне, пожалуйста!       — Еще рано, сладкий, ты можешь, — Миша осторожно опустился рукой к покрасневшему от прилившей крови пенису партнера и легонько погладил его, задев пальцами стягивающее у основания кольцо, и лишь затем возобновил мягкие толчки. Вставленный палец мягко тер простату. Дженсен выл.       И так было всегда. Каждый гребаный раз из него будто вынимали душу, отправляли на небеса и затем возвращали обратно, выпотрошенную и покореженную. Каждый гребаный раз он умирал, и сердце уже привычно выбивало аритмичную дробь с такими длинными паузами, что впору было пугаться. Он любил. Так отчаянно, что это казалось невозможным. Он упал в любовь, неосознанно, с закрытыми глазами, наощупь. Новые чувства, ранее не испытываемые, поначалу окрыляли, но со временем пришло горькое осознание, что он не летит, а падает, все ускоряясь и ускоряясь. Прыгая с парашютом, тоже испытываешь восторг от обманчивого ощущения полета — на самом деле падения — но парашют за плечами дарит ощущение безопасности — в критической точке купол раскроется и убережет от неминуемой гибели. А что убережет его, когда он достигнет дна?       Чувства не вмещались внутри, они распирали так, что хотелось раскинуть руки в стороны и кричать в голос, как в дешевых мелодрамах, чтоб хоть немного утихли эти бабочки в животе, чтоб прекратилось это волнующее и выматывающее чувство бесконечного падения. Все хорошо в меру, а лучше — мелкими дозами, тогда ждешь этих новых всплесков и радуешься им, а бесконечная эйфория начинает сводить с ума. Буквально. Да и тело начинает сбоить: сердце не выдерживает нагрузку, и организм вполне себе реально готовится помереть от сердечного приступа.       Сейчас он в полной мере понимал выражение «сгореть от любви».       Он никогда больше не будет таким, как прежде. Он никогда уже не вернется к нормальной жизни, любовь изломала его. Любовь к человеку, которому медийное внимание нужно не меньше, чем его, а может и больше. Который так сладко занимался с ним любовью, а между тем выбирал имя своему будущему ребенку. Ну почему, почему это именно он?! Миша не подходил под общепринятые каноны красоты, и Дженсен понимал, что есть и привлекательнее, намного привлекательнее, и моложе, и сексуальнее, и с идеальными телами, но вело только от него. Все красавцы рядом с ним казались пресными и неинтересными, по которым взгляд скользил и не цеплялся. И умом понимал, что есть лучше, но никто другой был просто не нужен. Все идеалы мира смешивались в безликую серую массу, и только он один расцвечивал мир цветными огнями. Вот как так получалось — притяжение к конкретному человеку, к нему всему, к его недостаткам, которые в его глазах становились достоинствами? И каждое его движение, наклон головы, походка, и даже то, как он дышит — для него — это секс. Ему вставляло в нем все: разворот плеч, руки с крупными кистями и множеством выпирающих вен — да, у него очень красивые руки, а глядя на его язык, который изредка увлажнял губы — хотелось грязно ругаться матом, желательно громко.       А еще очень хотелось вернуться к тому состоянию, когда ничего этого не было: ни бурлящей страсти, ни выворачивающей наизнанку любви, лишь легкая заинтересованность далекой восходящей звездой. Как легко тогда было, жизнь — как чистый лист, с множеством дорог; и когда он свернул не туда, манимый новым волнующим чувством? Где этот роковой перекресток, сломавший его и искореживший его судьбу? Живут же люди и проживают свои жизни ярко и эмоционально, и даже не подозревают, что так и не вкусили истинного чувства, считая великой любовью и страстью то, что на самом деле лишь белое на белом. И ценят каждое прожитое мгновение, радуются каждому дню, женятся, рожают детей и считают себя вполне счастливыми, не осознавая, что существуют другие чувства, глубокие, как бездна, и неуправляемые, как стихия. Острые, как самурайская катана, и сладкие, словно райский мед. Раскаленные докрасна, бурлящие как вулкан. Пожирающие все нутро. И если они остынут — душа превратится в пепел.       Судьба бросает человеку только те испытания, которые он способен вынести, но в этот раз Судьба, похоже, ошиблась — она выбрала не того человека, чтобы наделить его редким даром — истинной любовью.       Совершенно вымотанные, взмокшие, они еще долго занимались любовью, наконец добравшись до кровати. И словно не могли друг от друга отделиться. Дженсен льнул к Мише, пил с его губ отчаянные поцелуи, и гладил, гладил, гладил — грудь, лицо, перебирал пальцами волосы. И снова целовал — глаза, скулы, губы, оседлав и плавно покачиваясь на бедрах любовника. Хотелось запомнить его шалый взгляд, бивший по нервным окончаниям не хуже откровенных прикосновений; разметавшиеся по подушке влажные волосы; чуть сбитое дыхание с редкими низкими хрипами, когда ему становилось особенно хорошо; ощущение горячих ладоней на бедрах; то, как трепещет его грудная клетка от мощных, тоже аритмичных ударов сердца. Коснуться ладонью груди там, где оно бьется, и ощутить его биение на кончиках своих пальцев, считать его удары… Пока он еще не знает, что больше всего этого не будет.       Беспредельная нежность, такая редкая в их постели, и какая-то выворачивающая наизнанку отчаянность, придающая тягучему сладкому сексу навязчивый привкус горечи, словно вкус слез на губах, заставили Мишу насторожиться. На подкорке назойливо зудело: «Что-то не так!». Дженсен неторопливо двигался на нем, позволяя практически полностью выходить, и так же мучительно медленно насаживался по основание. Рассыпающаяся искрами по телу эйфория мешала связно думать и не давала поймать ускользающую неприятную мысль. И только когда Дженсен склонился над ним, и в мягком полумраке льющегося из окна лунного света Миша разглядел его глаза, сердце замерло, и судорожный выдох сорвался с губ.       — Ты меня бросаешь! — пораженно прошептал он и сам испугался того, какой страшный смысл несли его слова. — Ты прощаешься со мной! — с ужасом и кошмарным пониманием, что все, что он произносит — не сон!       Дженсен замер, закрыл глаза и тяжело сглотнул. А Мишу затрясло, все тело свело, словно в мучительной судороге. Болезненный спазм сковал горло, дыхание перехватило — ни вздохнуть, ни выдохнуть. Страх медленно пробирался в сознание, уверенно пробивая себе путь.       Миша резким броском опрокинул Дженса на спину, склонился низко, вглядываясь в родные черты, взял лицо в ладони, поворачивая к себе. Дженсен судорожно выдохнул, почти всхлипнул, когда Миша возобновил толчки.       — Скажи мне, что это не так! — прошептал умоляюще, входя в него, сначала медленно, затем все интенсивнее. — Скажи мне, что это не так! Блять, скажи мне, что я ошибаюсь! — заорал в ужасе, продолжая все жестче трахать.       Дженсен был не в силах открыть глаза и встретить отчаянный взгляд, который, он знал, разорвет ему душу. Из-под закрытых век побежала слеза, прочертив на щеке горячую дорожку, заискрившуюся в лунном свете. И Миша все понял, больше не надо было никаких доказательств, чтоб ужасное предположение стало реальностью. Безумный рев боли и ужаса с одновременными судорогами ломающего тело оргазма, разорвали густоту ночи.       Они не шевелились долго. Миша знал, что давит своим весом сверху, но не спешил скатиться, уткнувшись носом в пульсирующую в безумном ритме жилку на шее любимого и сжимая его напряженное тело. Дженсен мелко дрожал, то ли от нервного накала, то ли от выматывающего секса, и как-то обреченно позволял целовать свою шею. «Словно в последний раз» — скользнула мысль, от которой болезненно заныло сердце.       — Объясни мне, — прошептал он туда же в шею, в кулак сжимая страх, словно бы пока страшные слова не прозвучали с губ любимого вслух, все можно было объяснить по-другому.       Дженс долго молчал, кусал губы, и, приподнявшись, Миша увидел, что тот смотрит пустым взглядом в потолок.       В последние дни Дженс был тихим, в какой-то момент у них прекратились ссоры на почве ревности к фанатам, тот словно что-то осознал, стерпелся со звездным статусом любовника, либо понял, что для Миши это такая же работа, как для него — сопровождение благотворительных проектов. И о Виктории они больше не говорили, тот словно смирился в неизбежным, принял Мишину семью, а ему самому страшно было нарушать это хрупкое равновесие разговорами о будущем, о том, какими будут их отношения за пределами этого проекта, за пределами Никарагуа. Хотелось насладиться безмятежным счастьем на берегу океана. А на самом дела вот оно как — Дженсен просто сломался, прекратил борьбу внутри себя и готовился поставить точку.       — Я не нахожу в себе силы продолжать.       Ну вот эти слова и прозвучали.       Миша сжал челюсти. Стоило огромных усилий не закричать, не тряхнуть задеревеневшее тело за плечи, не дать пощечину, чтоб очнулся, пришел в себя и не смел о таком даже думать, не то, что говорить!       Он выпрямился на вытянутых руках. Дженсен смотрел ему прямо в глаза. Уверенно, твердо, без капли сомнений. И так страшно стало от этого взгляда — это не игра, не шантаж, это взвешенное, зрелое решение, родившееся не сейчас, не спонтанно, а вынашиваемое не один день.       Миша закрыл глаза и замотал головой. Отчаянный протест рвался из горла.       — Что ты говоришь?! Боже, что ты говоришь?! — неверие, отрицание. Казалось, он попал в какой-то театр абсурда. Не может быть того, что он слышит, не может быть того, чтоб его Дженсен так думал! Он же его мир, его жизнь! Они же неделимое!       Дженсен толкнул его в грудь, вынуждая откатиться в сторону, и поднялся с постели. С измятой, влажной, еще не остывшей постели, с характерными пятнами и смешавшимися запахами. Уже другой Дженсен, чужой, отстраненный. Не его, не Мишин! Посмотрел спокойно в горящие тревогой и неверием глаза, подобрал свою одежду и негромко произнес тоном, пугающим своей отчужденностью:       — Я хотел отложить этот разговор до утра, но раз так вышло… одевайся, спускайся вниз, нам надо поговорить.       И направился к лестнице, не обращая внимания на текущую по ногам сперму.       Миша еще долго лежал в постели, перебирая по крупицам события последних дней и последних минут. Мозг лихорадочно работал, ища выходы. В том, что он все истолковал правильно, и в том, что все серьезней некуда, сомнений не было, и теперь бы собраться, отодвинуть мешающие дышать эмоции, чтоб понимать, как действовать дальше. Руки мелко дрожали, и он никак не мог унять этот нервный озноб. Уговаривал себя не паниковать, ведь обо всем можно договориться, так ведь? Пока любовь жива, всегда можно найти компромиссы. Но боялся! Боже, как же он боялся идти вниз, словно там его ждала гибель. Дурацкое предчувствие чего-то неотвратимого, что изменит его жизнь навсегда, сковывало тело.       С кухни потянуло кофе. В три часа ночи? Дженсен спокойно варил кофе при таких обстоятельствах? Или пытался за монотонными действиями скрыть свое волнение в преддверии нелегкого разговора?       Миша не знал, сколько прошло времени, прежде чем он заставил себя собраться и встать с постели. Дженсен его не торопил, предоставив столько времени, сколько потребуется, чтобы морально подготовиться к тяжелому разговору. Но разве можно к такому подготовиться?! Невозможно даже осознать, что они могут быть не вместе! Это невозможно — существование по отдельности, невозможно разделить на две части единый организм и заставить обе половины жить!       Внутри все дрожало от липкого страха, к горлу подступала тошнота, когда он на ватных ногах спускался вниз. Дженс стоял у окна, того самого, в которое еще несколько часов назад, сладко вздыхая, упирался ладонями, и, отрешенно глядя в ночную мглу за стеклом, мелкими глотками пил кофе. Полностью одетый, в узких темно-синих деловых брюках и заправленной в них белой батистовой сорочке. Отстраненный, недоступный. Чертовски сексуальный. Чужой.       Мишина чашка стояла на барной стойке, и дабы занять вдруг ставшие лишними руки, Коллинз машинально взял ее, мимолетно удивившись, что кофе в ней уже совершенно холодный.       Никто не нарушал тишины, которая спустя минуту ожидания начала Коллинза оглушать. Он словно слышал то напряжение, которое воцарилось в комнате, как гул электрических проводов, и с каждым мгновением этот гул становился все громче. Дженсен продолжал смотреть в окно или себе в глаза в отражении, отсюда было не разобрать, а Миша с возрастающим отчаянием глядел ему в спину. И лишь когда гул достиг той частоты, что грозил поглотить все остальные звуки, Миша судорожно прошептал:       — Я не отпущу тебя, — и собственный голос показался таким жалким и невыразительным! Гудящая тишина вмиг схлопнулась. Дженсен медленно повернулся к нему лицом, и у Миши сдавило грудь от холодного нечитаемого взгляда. Ледяная липкая волна прокатилась по телу, вырывая из горла тихий отчаянный стон. Дженс мог бы даже ничего не отвечать, Миша и так понял — это конец.       — За что? Почему? — едва слышно смог вымолвить он.       — Ты сам знаешь, почему, — голос Дженсена был мягок, и взгляд потеплел. Словно бы он объяснялся с несмышленым ребенком, которого и жалко, но и поступить по-другому нельзя.       Миша закусил губу и замотал головой. Отрицание, протест — нет, за что с ним так?!       — Так нельзя, Дженсен, — обреченно простонал. Чашка в руках заходила ходуном, расплескивая холодный кофе, и Миша тяжело опустил ее на столешницу, пряча в кулаки дрожащие руки. — Так не решаются проблемы. Ты хочешь просто сбежать, не от меня — от себя, это не выход, это путь в никуда, — тяжело перевел дыхание. Нарастающая паника сжимала горло спазмом, и воздуха не хватало, легкие уже горели от недостатка кислорода. — Нас двое, Дженсен, мы в силах все решить. Вместе.       Дженсен двинулся в его сторону и остановился по другую сторону столешницы. Участливо посмотрел в глаза, с каким-то невыразимым сожалением, от которого веяло такой обреченностью, что захотелось упасть ему в ноги и выть. Он ведь погибнет без него, не сможет жить, как Дженсен не понимает таких очевидных вещей?!       — Есть вещи, которые невозможно изменить и с которыми я не смогу мириться, — в голосе Дженсена звучала светлая печаль, приправленная горечью несбывшихся надежд, и Миша с ужасом понял, что тот все для себя уже решил. Не достучаться уже, поздно, он упустил время.       — Давай поговорим об этом, мы найдем выход, я не верю, что ты действительно хочешь все вот так прекратить. Господи, как же ты не понимаешь, это невозможно! — Миша в отчаянии взъерошил двумя руками волосы. — Ты ведь чувствуешь то же, что и я! Вся моя жизнь — это дорога к тебе! Если ты уйдешь — у меня больше нет пути!       Дженсен грустно улыбнулся и едва заметно мотнул головой.       — Ты никогда не будешь один. У тебя есть семья, тысячи поклонников, любимое дело. Ты поставишь себе новые цели, и перед тобой будут еще сотни дорог. А я… — он на мгновение запнулся, — это уже прошлое.        — Ты сам не веришь в то, что говоришь! Как ты можешь так говорить?! — Миша ощущал, что погружается в панику, без шансов всплыть, с каким-то отупением осознавая, что вся его жизнь крошится на пальцах и осыпается к ногам серым пеплом. Руки соскользнули на столешницу, разделяющую их, задели и опрокинули чашку с так и не тронутым кофе. Отстраненно рассматривая расползающееся маслянистое пятно, он думал о том, что все это не может быть реальностью, он спит, ему снится кошмар.       Закрыл глаза. Вдохнул.       «Дженсен, Боже мой, Дженсен! Как ты можешь не чувствовать того, что творится у меня внутри? Как ты можешь быть так жесток? Заставь меня проснуться!»       — Миша, все закончилось. Это все, Миш. Это все, — Дженсен осторожно накрыл его руку своей, и Миша крупно вздрогнул от этого прикосновения, прошившего тело вспышкой внезапной боли. Все эмоции любимого стали как на ладони — пожирающая душу страсть и боль, безграничная потребность, обожание, неконтролируемое пламя запредельных чувств, колючая ревность и снова боль, нечеловеческая, ломающая, едва позволяющая оставаться в сознании. И все это уже накрыто саваном смирения. Уже всё. Похоронено.       Глаза распахнулись от шока.       — Боже… Господи Боже!       Дженсен поспешно отдернул руку и отвернулся.       — Я не хотел, прости. Я не контролирую такое.       — Боже, — повторял снова. Растерянно, неверяще. — Ты любишь меня так неистово… и оставляешь?       Дженс долго молчал, не поворачиваясь и уронив голову на грудь. Стук его сердца, взволнованный, тревожный, набатом звучал у Миши в голове. Но голос Дженсена, когда он заговорил, был спокоен и тверд.       — Я потому и оставляю тебя, что люблю так неистово. Я теряю себя, растворяюсь в тебе, — повернулся и уверенно посмотрел в глаза. — Я не в силах больше выносить это чувство, я не способен вместить его в себя, понимаешь? Я очень устал, Миша.       Страшные слова сыпались, как камни. Груз смысла придавливал, и наступало полнейшее оцепенение во всем теле и сознании. Миша сглотнул подступивший к горлу тошнотворный спазм. Его Дженсен больше не его? Как с этим жить?       — Почему ты не пытался поговорить со мной? Почему ты принимаешь решение за нас двоих? Откуда в тебе силы на такое решение? — Его взгляд рассеянно метался по лицу любимого, пока не застыл, провалившись в пустую выцветшую глубину глаз. С обреченным стоном выдохнул: — И где мне взять силы, чтобы это пережить?       Дженсен судорожно перевел дыхание и нервно облизнул губы. Таким знакомым до боли жестом.       — Не сегодня, так через месяц, ты бы разорвал эти отношения сам, а я не переживу этот месяц, ты меня погубишь, — прошептал с надрывом, почти рыданием. — Для меня наша связь становится слишком мучительной. И пока я могу сделать сам этот шаг, я его сделаю.       Миша в недоумении вздернул брови:       — Ты считаешь, я планировал прекратить отношения через время? — пораженно выдохнул он.       — А разве это не так?       — Господи, нет!       — И какую же роль ты мне отводил? Воскресного любовника? Приезжал бы ко мне на выходные в перерывах между съемками и домашними делами? — Миша на мгновение прикрыл глаза и Дженсен невесело усмехнулся. — Это еще хуже. Оставить меня было бы честнее.       — Я не могу оставить тебя. Просто не могу, — опустив голову, бормотал растерянно, цепляясь побелевшими пальцами за край столешницы и бездумно раскачиваясь. Как сказать, что сделать, чтоб его Дженсен — его свет, его сердце, его мир — понял, что его жизнь оборвется прямо сейчас, если он уйдет. — Я не знаю, как бы сложились наши отношения в будущем, но у меня нет будущего, если в нем нет тебя. Умоляю тебя, не торопись. Я дам тебе время. Сколько надо. Хочешь месяц, хочешь год, только не вычеркивай меня из своей жизни. Пожалуйста, Дженсен!       Дженс перегнулся через стойку и поймал Мишин совершенно потерянный взгляд.       — Миша, это — продлевать агонию! Меня уничтожает эта связь, я день за днем умираю рядом с тобой! Я не могу больше находиться в таких отношениях. Они губят меня! Я не в силах больше это выносить, я дышать не могу!       Каждое его слово, произнесенное с такой искренней страстью, было как кинжалом в сердце. В груди разливалась ошеломляющая, распирающая боль, будто вдохнул разом комок иголок. Господи, больно-то как! Сознание тонуло в отчаянии.       Мишу замутило, пол качнулся. Взволнованный голос Дженсена доносился словно откуда-то издалека.       — Пожалуйста, Миш, давай дадим друг другу шанс еще стать счастливыми. Врозь.       Как гвоздь в крышку гроба. И все, терять больше нечего. Миша смотрел в пустоту и не чувствовал ничего, кроме тупой боли в сердце. Пустота в груди. Холодно. На том месте, где цвела любовь — черная воронка, с выжженными покореженными краями. Привкус горечи во рту. Разбитые надежды. Мечты, которым уже никогда не суждено сбыться. Теперь даже то, что было между ними еще несколько часов назад, кажется далеким, почти забытым сном.       — А будет ли еще в нашей жизни это счастье — врозь? — Слова сами слетели с языка. — Ты ведь знаешь, что никогда больше не будешь счастлив. Такое как выпало нам — бывает раз на всю жизнь. Я для тебя — раз на всю жизнь.       Придавленный моральным грузом, он упустил тот момент, когда пошли слезы. Просто в какое-то мгновение почувствовал соль на губах. Фокусироваться на лице Дженсена становилось сложно. Весь мир вокруг становился вязким, рыхлым, он словно затягивал в себя, медленно поглощал. Воздух стал мягким, как перина, его можно было сжать в кулак, в него не страшно было упасть, и Миша был уверен, что это было бы не больно, раскинь он руки в стороны и просто упади назад. И лишь тревога, мучающая постоянной ноющей болью, не позволяла провалиться в безвременье. Душу ело поганое чувство брошенности. И страх перед холодным бесстрастным фактом. Страх, перетекающий в ужас.       Дженсен молчал, закрыв глаза, а Миша старался его запомнить. Что у него останется после — только воспоминания, которых на самом деле так мало! Безбрежное счастье последних недель, когда чувствуешь, что ты именно на своем месте, именно там, где должен быть, именно с тем, с кем должен быть, когда наконец-то все правильно и ты познал истинную гармонию, а оказалось, что это был лишь один вздох судьбы, короткий, быстротечный, и на самом деле ты не счастливчик, а совсем наоборот — познал запретное, что дано не многим, и как жить теперь с этим? Действительно — блажен, кто не ведает.       — Я прошу тебя, — прошептал дрожащими губами, все еще лелея зыбкую, почти призрачную веру в чудо. Миша смотрел на него, боясь моргнуть, чтоб не растаял. Протянул руку, желая коснуться вцепившихся в край столешницы пальцев, ощутить их тепло, и замер, когда чужая ладонь медленно, но уверенно сместилась в сторону. — Прошу… Я сделаю все, что захочешь… Я брошу сниматься… Я удалю все аккаунты в соцсетях… Я… разведусь, — с трудом переводил дыхание. Соленый вкус слез таял на губах, растворялся на языке, проникая в кровь. — Проклятье, запри меня в своей спальне — я проведу там всю жизнь! Только не бросай! Пожалуйста! — совсем жалобно, вконец растеряв всякую гордость.       Дженсен вскинулся, глаза полыхнули, а затем потухли, не оставив ни искры. Страшные пустые глаза. Погасший космос, который стал одной сплошной мглой.       — Ну скажи мне, что ты от меня хочешь? Я все сделаю. Все, Дженсен! Скажи!       Дженсен смотрел на него, долго, ужасающе долго. Без тени эмоций на лице, словно запер их на ключ под непроницаемой бесстрастной маской. А затем выговорил спокойно, четко разделяя слова:       — Я хочу забыть тебя.       И сердце оборвалось, скатилось ненужным искромсанным куском мяса куда-то в бездну. Нет шанса. Никакого. За окном мгла, и он вряд ли увидит снова лучи рассвета. Жизнь пройдена, и Миша со всей ясностью осознал, что она обрывается именно сейчас. Нет больше сил сопротивляться, нет сил даже говорить, но душа все еще не способна воспринять, что его бросили, отвергли. Все кажется призрачным и ненастоящим, как мираж.       — Но… я не смогу без тебя, Дженсен, — прошептал отчаянно и до трогательного растерянно. Не понимал, как не понимает ребенок, у которого суровая реальность отняла родителей, как же он сможет жить без них.       Стал липким и холодным лоб, во всем теле и сознании осталось только тошнотворное, тягучее как патока состояние полуобморока.       Слезы жгли. Больно дышать. Обжигало. И каждый вдох продлевал агонию. Хотелось замереть, задержать дыхание, чтоб не чувствовать этой адской боли, чтоб сердце остановилось, кровь застыла в жилах, чтоб стало все-равно.       — Это так жестоко… — воздух застревал в легких, будто кто-то рукой сдавил гортань. И все, что происходило — не фарс, и не прозвучит команда режиссера: «Стоп! Снято!». Это — поражающий своей чудовищностью факт.       — Жестоко — продолжать, — голос Дженсена был тверд. Действительно ли ему так легко давались слова, или он тоже держался на пределе сил? Чувствовал ли он хоть десятую долю того ужаса, что охватывал Мишу? Наверняка нет, иначе бы он просто не смог творить то, что происходит. Неравные чувства, где-то ошибка. Одному тяжело вместе, а другой не может без. Такая вот ирония. — Будет лучше прекратить все сейчас.       Глаза закрылись, губы изломала горькая улыбка. Кому лучше?!       — Не говори мне о том, что для меня будет лучше! — обида, прожигающая горечью обида, и острое чувство несправедливости — что бы он не делал, он не заслужил того кошмара, который на него обрушился. — Ты понятия не имеешь о том, как я жил последние три года, лишь мечтая о тебе — о человеке, которого нет, который лишь сон! — Миша поднял на него взгляд — воспаленный, больной, пугающий своей обреченностью, взгляд человека, жить которому осталось считанные часы. Он говорил тихо, уже не замечая, как дрожат собственные руки, и не обращая внимания на слабость, делающую ноги ватными. — Я не просил о тебе, у меня была полная счастливая жизнь, я был счастлив, понимаешь? Любовь, семья, востребованность, признательность поклонников — у меня было всё, и мне не нужно было больше! Но ты ворвался в мою жизнь и разорвал мой мир на куски! Три года ада, когда каждый прожитый день хуже предыдущего, когда не надеешься ни на что, а просто знаешь, что выхода нет, потому что человека, которого любишь так отчаянно — нет! Это такая нечеловеческая тоска по несбыточному, что впору тронуться умом! Ты не представляешь, что творилось у меня в душе, ты просто понятия не имеешь — ты не пережил этого всего! Ты не задумывался о том, что со мной делают все эти чувства, что я испытываю вот здесь, — Миша осторожно приложил руку к сердцу. — Я удивлялся, как я еще дышу. Я не хотел этих чувств! Я НЕ ПРОСИЛ О ТЕБЕ! Но весь кошмар, что я пережил — был с твоей легкой руки. Ты мог прекратить мои мучения, но малодушно ждал, когда я дойду до грани. Ты играл моей жизнью тогда, не думая обо мне и моих чувствах… Ты и сейчас играешь моей жизнью, думая только о себе. Ты испугался и бежишь, оставляешь меня, не задумываясь о том, как я буду жить дальше, и возможна ли вообще эта жизнь!       Дженсен закрыл лицо руками, едва заметно качая головой. Отрицая, не соглашаясь.        — Я не знал, что ты так страдал…       Вот так. Не желание что-либо изменить, исправить, найти путь, а просто горькое унылое сожаление. Сожаление о том, что это все вообще было. Воспоминания, которые, оказывается, хотел бы забыть, не помнить совсем ничего с ним связанного.       — Ты не хотел знать. Тебе так было проще. Но знаешь, Дженсен, я тебя простил за все это, — говорить становилось все сложнее, голос переставал слушаться. — Только я не выдержу больше. Я так устал от этой боли! Я испил ее сполна. И если ты меня оставишь, я тебя уже никогда не прощу. Просто не смогу.       — Не держи на меня зла, — как-то до невозможного устало и обреченно прошептали сухие губы. — Мне жаль… Прощай, Миша.       Дженсен задержал на нем долгий нечитаемый взгляд, и Миша со всей ясностью осознал, что смотрит ему в глаза в последний раз. Реальность крошилась кусками, изламывалась, как в калейдоскопе, складываясь в причудливые узоры, сюрреальные. «Здесь» и «сейчас» переставало существовать, остатками ясного ума он понимал, что начинает плыть, отключаться от действительности, находясь при этом в сознании. Все вокруг становилось далеким, все предметы таяли перед глазами. Его накрывало и раньше, на пике страсти или в секунды эмоционального восторга, но тогда единственным четким пятном, да и вообще единственным, что оставалось вокруг — был Дженсен, его Дженсен, а сейчас он так же таял, покидал его, уходя за границы реальности. Очертания его становились размытыми, превращаясь в сплошное серое пятно. Но и оно вскоре истаяло, не оставив после себя ничего.       Пустая комната.       И легкий, едва уловимый запах кофе.       Накрыла дикая слабость, валящая с ног, как после мощного длительного удара током — беспредельное напряжение, трясущее все тело, пока электрический разряд прошивает каждую мышцу, этот безумный контакт, который не можешь разорвать, какие бы нечеловеческие усилия не прилагал. И тебя будет трясти в конвульсиях, пока источник будет бить тебя электрическими импульсами. А потом все резко прекращается, разряда больше нет, тебя больше ничего не держит, и ты просто падаешь на колени, как подкошенный. Абсолютно опустошенный и разбитый, но, к сожалению, живой и способный все чувствовать и ощущать — боль в теле и особенно в душе, острую и грызущую по живому, разодранному в кровь.       Оказалось невероятно страшно оказаться в вакууме одному, осознать и принять то, что единственному важному в твоей жизни человеку ты больше не нужен. И теперь, кто бы с тобой рядом ни был, ты — один, и даже в окружении тысяч любящих тебя людей ты навсегда останешься один.       Обреченность и странное смирение человека, у которого отняли уже все и которому терять больше нечего. Все, что у него осталось — никчемная жизнь в ставшем ненужным теле, истекающая алыми каплями на белый холодный мрамор.       В голове нарастал ритмичный гул, словно где-то далеко-далеко звучали барабаны. А затем все ближе и ближе, и в их четком ритме уже угадывалось биение собственного сердца. И вот уже этот гул оглушал, давил на барабанные перепонки, хотелось зажмуриться, зажать уши ладонями, но не помогало, только кровь сильней шла носом.       Миша скорчился на полу, притянул колени к груди и обхватил голову руками. И когда терпеть стало невозможно, зашелся истошным криком. Легкие рвало от недостатка воздуха, не успевал дышать, а надорванное горло уже превратилось в кровавую кашу, исторгая нечеловеческие, вызывающие ужас, вопли.       Перед глазами замелькали серые лица. Суета вокруг, которая обтекала его сознание. Блеск стальной иглы в тусклом свете.       А затем накрыло странное блаженное отупение, все эмоции словно умерли.       И наступила тишина.