Проклятые любовью

      Что чувствует смертник, которому дали надежду на помилование? Даже не надежду, а призрачный намек на другой, возможно благоприятный исход. Облегчение? Нет, слишком рано. Радость? Опять же нет, праздновать ещё нечего. Он чувствует нереально возросшее напряжение и расширяющийся с каждой секундой страх, что надежда может оказаться напрасной. Этот страх парализует, делая деревянной каждую мышцу, путает мысли, лишает контроля над телом, и ты только тяжело дышишь, с трудом проталкивая воздух в легкие, не в силах сдвинуться с места и произнести хоть слово. Снова долбанная паническая атака, с которой должен справиться, но блять не можешь, пока на тебя пристально смотрит тот, от кого зависит твой приговор — твой персональный палач.       Время текло, как кисель, растягиваясь в бесконечные минуты, хотя на самом деле прошло не более пары секунд. Тишина звенела в ушах, и наращивая громкость, оглушала пронзительным писком. Парадокс. Дженсен знал, что это иллюзия, обман слуха, но не был уверен, что услышал бы себя, если бы каким-то чудом смог что-то сказать. Ему отчаянно нужен был якорь, чтоб зацепиться и вырваться из лап подкрадывающейся паники.       Близость делала его больным, он так и не научился контролировать свое тело рядом с Мишей — органы чувств разом взбесились и дружно коротнули, выводя из строя все системы организма, заполняя их исступленным болезненным восторгом — он рядом! И каждая клеточка тела словно проснулась, ожила, запела, почувствовав свое, родное, впрыскивая в кровь дозы эндорфина, делая несчастного соискателя аудиенции пьяным и плохо соображающим.       Миша терпеливо ждал, или Дженсену так казалось. Не сводил спокойных синих глаз. Смотрел отстраненно, незаинтересованно, словно не замечал урагана, выворачивающего Дженсена наизнанку, либо не желая его замечать. Выжидательный наклон головы говорил о вежливом нетерпении побыстрее закончить неприятную встречу. Все так, будто никогда не было притяжения между ними, будто никогда не пылала пламенем страсть и не плавилось в эйфории тело, будто никогда не было чувств, струящихся по венам жидким огнем.       Совершенно чужой и незнакомый.       Становилось страшно.       Губы опять закровоточили, и только сглотнув кровь, усилием заставил себя разжать зубы и спокойно облизнуть воспалившиеся ранки. Миша не проследил за этим жестом, не выдав ничем, что вообще заметил, продолжая безучастно смотреть в глаза. А ведь Дженсен помнил время, когда Коллинзу сносило нахрен крышу от его дурацкой привычки. Равнодушие пугало до чертиков, вновь заставляя сжиматься горло в спазме. Казалось, еще немного и Мише наскучит этот тягостный молчаливый диалог… и он уйдет…       — Я думал, ты хотел расставить точки над «i». Чтож, ставь, — тихий голос Коллинза прокатился теплой бархатной волной, от которой в груди все сладко заныло. Давно забытая реакция на тембр и интонацию, которая превращала его слабое отзывчивое тело в сгусток оголенных нервов, трепещущих в ожидании ласки. И Дженсен бы сказал, что Миша делает это специально, если бы не глаза, царапающие холодом и безразличием.       — Я не хочу точек, — выдохнул осипшим голосом и сам сжался от того, насколько жалко это прозвучало.       Коллинз не по доброму сощурился, холодный взгляд тяжело припечатывал и Дженсен ощутил, что между ними стоит стена, и вздумай он сделать шаг к Мише, наткнется на ее ледяные глыбы, которые не растопить, не сдвинуть.       — Чего же ты хочешь?       Долбанный блядский голос! От которого ведет, как от крепкого алкоголя. И сам весь Коллинз… сука, опьяняет одним своим присутствием. Пальцы сводило судорогой, так хотелось его коснуться, дотронуться его руки, переплести пальцы, ощутить тепло его кожи, словить эмоциональный приход от импульсов, которые непременно взорвут все его нервные окончания. Он блять конченный наркоман, которого кроет от одного только взгляда на дозу.       — Тебя… — он сказал это вслух? Страх совершить ошибку прошиб холодным потом и сердце испуганно кувыркнулось. Дебил, идиот, мозги совсем съехали. — То есть, мне нужно…       — Не стоит, — резко перебил Миша, по лицу пробежала едва уловимая тень. Он поморщился и у Дженсена рухнуло сердце — отпечаток брезгливости на любимом лице оглушал, толкая сознание к принятию своего бессилия. Дженс растерянно замолчал, лихорадочно соображая как поступить правильно. В голове мысли толкались, как бильярдные шары, наскакивая одна на другую и рассыпаясь в стороны. Одновременно слышалось: «Посмотри на него, ты все проебал!» и «Он не мог забыть, ничего не прошло!». Наверное, весь мыслительный процесс отражался у него на лице, потому что Миша сделал несколько шагов к разделяющему их столу, подтянул к себе бутылку с водой и до отвратительного вежливо предложил:       — Будешь? — открутил крышку и налил в стоявший тут же стакан.       И Дженсена отпустило, он смог выдохнуть и отрицательно мотнул головой, все еще нервно сжимая ладони. Хотя стоило бы принять — так были бы заняты руки.       Миша отставил бутылку, подхватил стакан, обогнул стол, оказавшись лицом к лицу с Дженсеном… так близко… так опасно… что он блять делает?!.. и небрежно уселся на столешницу бедром, побалтывая в руке стакан, будто в нем была не вода, а любимый односолодовый виски со льдом.       Неужели он не чувствует этого чудовищного, невозможного, невыносимого притяжения?! Дженсена окатило кипятком, а по телу мурашками разбежались обжигающие искры. Чем ближе, тем ярче, больше слепит, сильнее сводит с ума. Его пальцы! Блять, эти длинные изящные пальцы, мягко охватывающие гладкие стеклянные грани! Как указательным неосознанно трет стекло, словно гладит, ласкает. Влажные губы, мягко касающиеся края стакана, когда делает глоток. Это живой секс. Это сердце, расширяющееся в груди и вот-вот готовое разорваться на ошметки. Дженсен чувствовал, что падает в какую-то кроличью нору, что его затягивает в какой-то чувственный транс, реальность размывалась, словно перед маятником гипнотизера. Неужели он чувствует это один? Что это, если не связь? Она приобрела другую форму, нашла другое выражение, но сводящий с ума восторженный трепет был до боли знаком.       — Это пройдет, — спокойный, и даже какой-то отчужденный голос Миши мягко выдернул из чувственного марева.       — Что? — соображалось туго, мысли лениво ворочались в какой-то патоке. Полный треш и поражение по всем фронтам — ни связно мыслить, ни говорить, ни действовать невозможно. Слишком близко, все естество вопит, требуя его. Как у Миши получается быть таким собранным? Шаг, два назад, конвульсивный выдох. Не подходи ближе, пожалуйста, иначе я растворюсь, перестану существовать отдельно.       — То, что ты чувствуешь сейчас — это пройдет, — терпеливо пояснил Миша и снова поболтал стакан в руке. Дженсену почудился шорох льда. — Тебе не будет больно. Через время. Надо лишь только смириться и подождать. Если я смог, значит и ты сможешь.       Что?! ЧТО?! О чем он? С чем смириться? Что Миша смог? Мозг, страдающий от гипоксии, определенно не хотел выполнять свою прямую функцию. Дженсен зажмурился и тряхнул головой. В руку ткнулся нагретый чужим теплом стакан, чужие пальцы коснулись его руки, случайно, не намеренно, но от касания все рецепторы на коже истерически взвизгнули, окатив горячей волной с ног до головы.       — Пей давай, — первая скользнувшая эмоция в его голосе — недовольство. Такая отчетливая и такая обидная.       Близость жгла нутро, а стакан жег руку — еще мгновение назад его держал Миша. Дженсен подрагивающими пальцами развернул его к себе другим боком и коснулся губами там, где касался губами он. И почувствовал его вкус — как разряд молний по всем органам чувств разом. Непрямой поцелуй. Осознавал, что его накрывает, хоть бей по щекам. Разговора не выходит, с ним рядом невозможно расслабиться. Не мог поднять глаза — ужас от медленно доходящего смысла небрежно брошенной фразы сковывал. Сердце билось о ребра, как заполошенное, адреналин выдавливал остатки разума, наверное потом он не сможет воссоздать в памяти все события, которые происходили в этой тесной, душной, темной комнате.       — Посмотри на меня.       Короткий жалящий приказ, на который свихнувшееся тело откликается мгновенно. Выработанный рефлекс на этот голос, и реакция рефлекторная. В больной груди сладко сжимается, так неуместно сейчас. Течет по воспаленным венам, покалывая искрами. И страшно и желанно. Губы сохнут. Снова кровь.       — Дженсен, — настойчиво и слегка раздраженно, это заставляет сердце тревожно ныть. Шаг назад — страховочный и, набравшись смелости, глаза в глаза, словно с разбега в воду — в ледяную прорубь. Взгляд схлестнулся и Дженсен вмиг покрылся мурашками — так холодно и пусто. Глаза напротив, похожие на стекло, при быстром взгляде на которые могло показаться, что Миша под чем-то. Но нет. Вполне осмысленные, просто обжигающе холодные и… совершенно равнодушные. Не под маской, видные насквозь, до самого дна, где была лишь антрацитовая пустота. Без чувств, без эмоций, без интереса.       — Зря ты искал встречи, Дженсен, — усталым выцветшим голосом. От такой интонации начинаешь чувствовать себя неуютно, отгоняя назойливую мысль, что отнимаешь чужое время. — Если тебя не хотят пускать в какую-то дверь, ослабь напор. Не надо вышибать ее с ноги. Ты же не думаешь, что если сделаешь это, то там, за дверью, тебе будут рады? Сделаешь только хуже, — Миша посмотрел внимательно, контролируя состояние и эмоции некогда близкого человека. — Теперь понимаешь, что стало хуже именно тебе? И теперь тебе надо начинать свой путь заново.       — Так ты заботился обо мне, избегая меня? — нервная шутка явно не удалась и нисколько не помогла снять плотно повисшее напряжение. Это отказ. Все, что говорит Миша — это спокойный безэмоциональный отказ. Разумом понимал, но все нутро возмущенно сопротивлялось.       — Нет, я заботился о себе. Не знал, как отреагирую. Но сейчас сожалею, что приходится видеть твою растерянность, — вот так откровенно и просто, без единой лишней ноты в голосе. Из всех эмоций — лишь сожаление. — Эта встреча лишняя. Твоя ошибка. Очередная. Пусть будет последняя.       Тревога накатывала волнами. Каждое слово — волна поднималась выше, слизывая оставшийся совсем крохотным островок уверенности в себе и веры в лучшее. Почему он решил, что у него есть шанс? Почему был уверен, что встреча даст ему надежду? Потому что такие чувства не проходят бесследно, они не могут раствориться, исчезнуть, их невозможно забыть. Они не могут быть не взаимны. Нет же? Нет?       — Я не верю тебе, Миша, — прошептал охрипшим голосом.       Коллинз безразлично пожал плечами:       — В одну реку не войдешь дважды. Я переболел тобой. Все уже, понимаешь? Я научился жить без тебя. Прими это сердцем, и тебе станет легче, — плавная тягучая речь без злых раздраженных нот, без обиды и упрека, даже несколько усталая, словно собеседник ждет не дождется, когда может быть свободен, но слишком вежлив, чтобы сказать об этом вслух. А Дженсен растерянно моргал и отчаянно пытался уловить смысл сказанного. Он видел любимое, знакомое до каждой мелкой черточки лицо и никак не мог сопоставить зрительное восприятие с тем ужасным смыслом, что несли мишины слова. Миша не мог думать того, о чем говорил. Это не правда. Вот же он, рядом, живой, дышит, на шее бьется вена - отчаянно пульсирует, с потрохами выдавая запредельный пульс своего хозяина… или это у него плывет перед глазами.       Микросхемы в кипящих мозгах замыкались, ограждая от возможности трезво анализировать. Дженсен смежил веки, глубокий вдох и выдох. Миша так близко. Слишком. Ноздри защекотал незнакомый парфюм с едва-едва различимым истинно Мишиным запахом. Это возвращает в прошлое, оглушает, заставляет дышать чаще, в попытках уловить его запах снова, но рецепторы прочно забивает холодный древесный аромат с нотками лайма. Чужой... Решительно открыть глаза. Получить электричеством по нервам от прямого взгляда. Чужого. Миша никогда не смотрел на него так… безразлично.       — Ты другой… — сорвалось с языка и захлебнулось в судорожном выдохе.       — Не нравлюсь? — уголков любимых губ коснулась легкая ироничная улыбка, от которой сердце пропустило удар, а в животе внутренности скрутило в узел.       — Нравишься, — и даже смог улыбнуться в ответ, от чего мишина улыбка стала кривой, а затем и вовсе потухла. Блять, он все делает не так, все портит. Тысячи раз репетировать речь, подбирать правильные слова, чтоб столкнувшись лицом к лицу, оказаться не готовым, захлебнуться во вспыхнувших сверхновой чувствах, провалиться в слепящее нечто, и словно со стороны наблюдать за тем, как рушатся его замки из песка — его надежда.       — Ты сменил парфюм, — зачем-то сказал это вслух, напитываясь новым незнакомым ароматом, словно хотел забить им все рецепторы, чтоб потом вспоминать, перебирать по крупице в памяти.       — Прежние запахи… они вызывали слишком много ассоциаций, — Миша поморщился и, отвернувшись, потянулся за бутылкой с водой. — Я многое изменил с того времени. И многое изменило меня.       — Ты остался мой, — прошептал Дженсен вмиг охрипшим голосом, и Миша, откручивающий крышку, закаменел. Он несколько долгих мгновений смотрел на бутылку в своих руках, затем спокойно отложил крышечку в сторону и сделал большой глоток из горлышка.       — Ты знаешь о синдроме Такоцубо? — наконец заговорил он, все еще не поднимая взгляд на испуганно затаившего дыхание Дженсена. Покрутил бутылку в руках, сделал еще глоток. — Вернее о кардиомиопатии Такоцубо. Не слышал? — поднял взгляд и Дженсен пошатнулся — маска отчужденности на лице Миши треснула, являя Дженсену истинную глубину изломанных, болезненных чувств, и это было даже страшнее, чем холодная отстраненность. — Вот и я раньше не слышал. У него есть еще второе название, поэтическое, — неприкрытый сарказм в голосе резал ножом, — синдром разбитого сердца. Красиво, да? Запомнить легко.       Миша поднялся с края стола и сделал шаг к Дженсену. Одна рука в кармане, второй поднес бутылку к губам и, не разрывая взгляда, сделал глоток.       Дженсена словно стукнуло мягким молотом по голове и на мгновение оглушило. Каждая клеточка тела ожила. Руки заходили ходуном, а из груди рвался ни то вой, ни то скулеж. Как близко-то, как нереально близко! Миша удерживал зрительный контакт и стоило бы ему моргнуть или отвернуться, Дженсен бы рухнул на месте. А Миша продолжал:       — Этот синдром развивается в ответ на сильный эмоциональный стресс и вызывает преждевременный износ сердца. Сопровождается всеми прелестями предынфарктного состояния, да и лечится по тому же протоколу, что инфаркт, — вынул руку из кармана и раскрыл ладонь на уровне глаз. Дженсен смотрел на него полными непонимания и ужаса глазами, не в силах перевести взгляд на ладонь. Но Миша помог, посмотрев на содержимое ладони первым — маленький бокс для таблеток, такие обычно используют для суточной дозы лекарств, если их много.       — Это твой подарок, Дженсен. Я принял и его. Он мне будет напоминать о тебе всю мою гребаную жизнь, — последние слова были выплюнуты с таким чувством, что Дженс вздрогнул всем телом и непроизвольно зажмурился, смаргивая непрошеные слезы. Осознание сказанного приходило медленно, накрывая душной волной паники. Страх за Мишу и неподъемный груз вины придавливали, не давая возможности расправить легкие и вдохнуть. Что он наделал? Как это исправить?       — Прости меня, Миша.       — Простить?! — взорвалось злым рычанием. Чувства Миши прорвались, обнажая искореженное уродливое нутро, черное и обугленное. Он сверлил тяжелым взглядом, в котором плескалось едва сдерживаемое бешенство. — Да я был жив из чистого упрямства! Ты пробился в меня, как сорняк сквозь бетон. Я рвал этот сорняк с корнем, а он пробивался снова и снова. Я с кровью отдирал тебя от себя, вырывая из своего тела куски. Это был кошмар, от которого невозможно проснуться! А ты говоришь «Прости»?! Будто не было всей той боли, всего того горя, что ты мне причинил?       Каждое слово, что тяжелый камень. Не поднять, не сдвинуть — его ноша. И каждая фраза резью в сердце. Как же больно, Господи. Наверное, было бы проще, если бы Миша ударил, Дженс не стал бы защищаться. Но Миша вдруг весь сник, словно бушующая внутри стихия внезапно оставила его, отвернулся спиной и обессиленно упал ладонями на полированную поверхность стола, опустив низко голову.       Все существо Дженсена вопило — подойти, обнять, поделиться своим теплом, но парализованный страхом и глухим отчаянием оставался стоять на месте и беспомощно взирать на поникшие плечи, судорожно вздымающиеся от редких вдохов. И шептать про себя «Прости меня… прости… я так виноват… прости…».       — Тонны антидепрессантов, которые, когда перестали приносить облегчение, сменились на наркотики, сначала легкие, а когда не помогло — тяжелые. Только чтоб справиться с невыносимой зависимостью к тебе, - голос Миши, тихий и надломленный, как шелест ветра, мягко вплелся в звенящую тишину, практически не нарушая ее. - Я отчаянно рыдал ночами, так, что у меня лопались сосуды на глазах. Я лез на стены, я бил мебель. Я орал так дико, что у меня рвались голосовые связки, и Викки была вынуждена увозить детей, чтоб они не видели всего того ужаса, что со мной происходит. Я думал о самоубийстве каждый гребаный день. У меня был момент, когда в одной руке была горсть таблеток, а в другой — стакан воды. И лишь благодаря Богу и своим детям, я этого не сделал… Ты никогда не поймешь, что я чувствовал, ты никогда не переживешь всего того кошмара, что выпал мне. Но я благодарил Бога, что тебе никогда не было так же больно, потому что зная о твоей боли я не смог бы жить… А ты смог…       — Миша, — из груди вырвалось ни то стон, ни то рыдание. Близкий к истерике Дженсен мечтал об одном — оглохнуть, чтоб никогда не слышать того, что забивало ржавые гвозди в крышку его гроба. Но Миша вскинул руку, останавливая любые попытки что-либо сказать или приблизиться. Все еще стоя с поникшей головой, не желая смотреть в некогда любимые глаза.       — Я вижу, что с тобой происходит, я знаю зачем ты меня ищешь. Ты эгоистичная сука, Дженсен, слабая и самовлюбленная, возомнившая, что можешь играть с чужой жизнью: захочу — вышвырну вон, захочу — поманю назад. Ты меня сломал, я не думал, что это в принципе возможно, но ты смог… Знаешь в чем проблема? — он внезапно развернулся и Дженсена полоснуло жидким огнем по всем внутренностям от его пронзительного взгляда, и на мгновение показалось, что этот вдруг ставший незнакомым мужчина сам тонет в океане боли и отчаяния. — Проблема в том, что ты никогда не испытывал ко мне такого же чувства. Твоя любовь всегда была лишь отголоском моей. Иначе бы ты ни за что не оставил меня. Не важно, насколько тебе было тяжело, если я действительно был тебе дорог — ты бы меня ни за что не отпустил. Не смог бы, не пережил. Испытывать такое же, как выпало мне, и самому сознательно отречься — это немыслимо, Дженсен. Невозможно. Ты бы возвращался, всегда возвращался. Но твои чувства были хрупкие, и я не могу винить тебя за это — нельзя просить о любви, нельзя винить за нелюбовь. Но я бы принял тебя и такого Дженсен. Я бы принял тебя, даже если бы ты совсем меня не любил, лишь бы позволял любить.       Нет! Нет. НЕТ! Он ошибается. Ему надо объяснить, ему надо рассказать, он поймет. Как вымолить прощение, как заставить его выслушать, как найти правильные слова, когда от обрушившейся боли мутнеет рассудок. В груди словно крутится миксер, перемалывая чувства, по живому рубит в мясо, и Дженсен подвисает в каком-то недоуменном отупении, совершенно не понимая как жить с этим дальше — с запредельной болью и душащей тяжестью вины.       Сколько может быть вины? Есть ли у нее границы? Есть ли границы у его выдержки? Где тот предел, после которого он уже не сможет сделать вдох? Предел, после которого он необратимо сломается, не выдержав напряжения?       — Это не так. Все не так, Миша, — онемевшие губы едва шелестят.       Глаза Коллинза сверкнули гневом, а губы искривила ядовитая улыбка-оскал.       — А как? Как?! — шаг навстречу, выплевывая каждое слово. — Ты знал, что связь нельзя разорвать, сука! Ты знал, что это сводит с ума! Когда гребаная инициация завершилась, сделать уже ничего нельзя! Ты знал об этой связи в сотни раз больше меня, ты знал как облегчить себе боль от расставания, я же не знал НИЧЕГО! Ты меня просто вышвырнул из своей жизни, поломанного и слабого, больного любовью к тебе, проклятого, не научив жить с этим дальше! Ты снова думал только о себе! Ты, сука, чертов эгоист! Ты мне причинил столько боли, сколько, я уверен, никто и никогда не испытывал на этой ебучей планете! Я тебя оплакивал, словно умершего! Было невозможно, но я смирился с твоей потерей, я пережил эту боль. Я выпил ее до дна. Тебя нет! Я отдал тебе последнюю дань и похоронил тебя. Ты умер! А я смог выкарабкаться. Я выжил, я справился, я живу дальше. И я не пущу тебя больше в сердце, тебе там нет места! Ты больше не нужен мне!       — Замолчи! — отшатываясь к окну, зажмуриваясь и закрывая уши руками. — Пожалуйста, замолчи! — чужая ненависть, раскаленной плетью, секла его наотмашь. Он умирает. Дженсен осознал это очень ясно. Что вот здесь и сейчас завершится его запутанный тяжелый путь. Он не сможет вынести больше, вот его предел. И страшно уже не было, было просто очень-очень больно, настолько непереносимо, что вечное забытье будет избавлением.       Миша недостижим. Он потерял его. Нет, не сегодня, а тогда, почти два года назад, на берегу ласкового океана, в окруженной тропической зеленью вилле. И теперь он знает, что это не просто утрата, имя ей — необратимость. Все теряет смысл, словно разом исчезли все краски. Цветной мир стал черно-белым. Теперь все не важно, что было вчера, что будет завтра. Ненужное больше существование. Его уже нет. Он проебал свой шанс быть счастливым, он искалечил Мишу. Две жизни под откос.       Прости меня.       Прощение. Вымолить прощение. Это становится первостепенно важным. Единственная оставшаяся связная мысль. Все остальные желания гаснут. Так тяжело уходить с грузом вины. Ты прав, я слаб. Моя сила была в тебе, но я слишком поздно понял.       Прости меня.       Я хотел тебя всего — твое тело, твои мысли, твои чувства, твои сны — больше чем чего-либо в своей жизни. Душу твою хотел. А когда получил — захлебнулся, так было глубоко и страшно. Не справился. Я подвел тебя.       Прости меня.       Подсознание усмехается. Ты не подвел. Ты предал.       Прости меня.       Слез нет. Под зажмуренными веками выжженный на сетчатке образ — ты улыбаешься и манишь к себе, ты любишь. Дрожащий и тающий мираж прошлого. Прежний мир исчез, забирая с собой тебя, счастливого, влюбленного. Ты навсегда остался там. Пришла пора открыть глаза и увидеть настоящее. В груди колет. Невозможно дышать без острой боли. Истерзанные губы беззвучно шепчут:       — Прости меня. Пожалуйста.       Тяжелая гнетущая тишина, в которой изредка слышится его собственное судорожное дыхание.       Глаза Миши закрыты, грудь вздымается ровно. Яростная волна, срывающая маски и обнажающая изломанное нутро, схлынула, возвращая на прежнее место холодную отстраненность. Но Дженсен видел и теперь он знает что под ней — безобразная жуткая чернота с пугающими завываниями боли. Там нет надежды, нет потребности в нем. Чувств нет. И Миша фактически становится неуязвимым, надевая маску. Не может почувствовать ни боли, ни удовольствия. Ни-че-го.       — Это была минута слабости. Воспоминание. Далекое. Которое уже не болит, но перебирать в памяти которое… неприятно. Мне больше нечего тебе сказать, — голос Коллинза царапает отчужденностью, а глаза уже не выражают ничего.       Не простит…       Обрушивается понимание, что это — всё. Он видит его в последний раз. Возрастающая с каждым ударом сердца истерическая потребность надышаться им, на какое-то время даже затмевает боль. От отчаяния подкашиваются колени, и, словно боясь, что каждая следующая секунда станет последней, Дженсен заговорил, глотая слова, лишь бы успеть сказать, чтоб он знал, чтоб хоть когда-нибудь Миша смог думать о нем без неприятия, боли и глухого разочарования. Чтоб хоть когда-нибудь простил.       — Люблю тебя, дышать не могу. Воздуха не хватает. То время, что у нас было, оно стоит всей жизни. Ты стоишь всей жизни, Миш. Чувства ненормальные, больные, безумные, но других я не знаю. Кровоточит, медленно убивает, но я прожил бы все заново и не раз, я мечтаю застрять в этом чертовом цикле! Столько воды утекло, боль не уходит, не могу тебя забыть, себя простить не могу. Думал — отпускаю, даю тебе шанс жить так, как ты привык, отпускаю, чтоб ты дышал, а не задыхался. Но я ошибся. Самая дорогая ошибка в жизни.       Да, вот так, жизнь простая и понятная до отправной точки с именем «Миша», а дальше все летит к чертям и выходит за рамки обьективного восприятия, где на каждую эмоцию ответ один — такого быть не может. Невозможно и все тут. Невозможно, чтоб такие чувства были. Невозможно, чтоб человеческое тело было способно выносить такой накал страстей. Невозможно, чтоб все прошло. И Мишины глаза, не выражающие ничего — тоже невозможно.       Миша слушал спокойно и даже с каким-то вежливым интересом. Он вообще, казалось, воспринимал слова, будто речь шла вовсе не о нем. Так, посторонний зритель. Его равнодушный взгляд — сам по себе, как приговор. Ему не нужны объяснения, и оправдания не нужны, для него это напрасное колебание воздуха. Он просто дает возможность высказаться, дает возможность расставить те самые точки над «i», чтоб запереть навсегда прошлое и никогда в него не возвращаться.       — Знаешь, было время, когда бы я все отдал за то, чтоб услышать от тебя такое. Но это время прошло, — даже голос ровный, ни намека на то, какую яростною вспышку он пережил минутами ранее. — Сейчас мне даже странно, что я желал тебя больше жизни. Наваждение, от которого я сумел избавиться. Я получил свою прививку, Дженсен. Отболело.       В голове кружит метель и перед глазами белые мушки отвоевывают восприятие у реальности. Все вокруг воспринимается, как сюр — с жестокой реальностью перемешаны сновидения, фантазии, мысли из потаенных уголков мозга. И Мишины слова не проходят фильтр, стопорятся, сознание не может их обработать, рвет их на куски, выбрасывает то, что невозможно воспринять и склеивает заново. Так легче. Так можно представить, что еще можно что-то изменить.       — Наша связь, Миш…       — Ее больше нет. Я не чувствую тебя.       — Она стала другой…       — Так прислушайся к себе, — Миша впечатал ладонь себе в грудь, туда, где когда-то билось сердце. — Ты чувствуешь что-то? — он потер рукой в точности так, как раньше, когда под пальцами восторженно пели струны. — Ты не чувствуешь. Потому что я тоже не чувствую. Я больше ничего не чувствую к тебе.       Невозможно.       Дженсен шагнул к навстречу, долгое мгновение смотрел в штормовые глаза, а затем в отчаянном порыве сократил расстояние до минимума, кожей ощущая жар чужого тела, вдохнул бьющий по рецепторам узнаванием запах волос, ожегся о чужое дыхание на своих губах.       Голова моментом поплыла, возрастающий писк в ушах, все вокруг дрогнуло и зарябило, остался только один маяк — Миша. Не соображая что делает, полностью выпадая из реальности, Дженсен всем своим нутром потянулся к желанному теплу, мечтая отогреться, он так замерз. И, всем сердцем желая навсегда застрять в этом мгновении, прижался влажными от постоянных облизываний, приоткрытыми губами к губам Миши. Летящие от предвкушения по венам искры полыхнули открытым пламенем при соприкосновении губ, обжигая и причиняя реальную боль, не фантомную. Словно тысячи игл впились в тело, в каждую клетку, посылая по нервным окончаниям ток. Так сладко и желанно, давно забыто. Волна жидкого огня накрыла с головой, и, потерявшись в своих неожиданно острых ощущениях, Дженсен не сразу заметил, что Миша не раскрыл губ навстречу и не позволил коснуться своего языка. Не отстранялся, не препятствовал, но и никак не реагировал. Просто терпеливо ждал, когда Дженсену надоест этот неразделенный поцелуй.       И Дженсен отшатнулся, с отчаянием глядя в пустые безучастные глаза, которые Миша даже не прикрыл, чувствуя как под кожу забирается арктический холод. Его затрясло, он весь задрожал, сжимая ладони в кулаки, чтоб унять неконтролируемый тремор. В крови еще гуляли отголоски искристого восторга, кожу покалывало, губы щипало, он до сих пор ощущал Мишин вкус и мягкость его губ. Жадно всматривался в бездонную топь его глаз, в надежде рассмотреть хоть что-то, увидеть отголоски хоть каких-то эмоций. И было ощущение, что он смотрит в пустоту.       Миша засунул руки в карманы, оставив снаружи только большие пальцы и Дженс неосознанно проследил за этим жестом. Взгляд рассеянно скользнул по ширинке. Зацепился в движении, споткнувшись о выпирающую часть. Окатило жаром и каким-то детским восторгом. Надеждой. Стремительно перевел ошалевший взгляд на совершенно равнодушного и нисколько не комплексующего из-за своего недвусмысленного состояния, Мишу.       — Ты — только тело, Дженсен. Таких, как ты — дохуя, — резко спустил на бренную землю Коллинз, мрачно усмехнувшись.       Контуженный мозг лихорадочно старался анализировать, но получалось так себе. У Миши встал, лишь от близости и целомудренного поцелуя. В то время, как у него самого от трясучки и нервного передоза зуб на зуб не попадал.       — Ты реагируешь на меня!       — Тело помнит, что секс с тобой был охуенным. Но качественный секс — недостаточный аргумент, не так ли? Тебе одного секса будет мало, а бОльшего я тебе не дам.       Доходило с трудом, Дженс свел брови, пытаясь сосредоточиться. Миша предлагает секс без обязательств? Или это он сам принимает желаемое за действительное, высматривая глубокий смысл там, где его нет?       Зависнув в лабиринтах своих мыслей Дженсен едва не упустил момент, когда Коллинз с кривой понимающей ухмылкой на губах, окинув его напоследок пустым взглядом, решительно развернулся к выходу.       — Поясни! — прилетело Мише в спину, когда тот уже держался за ручку двери.       Тот остановился, оглянулся через плечо, вопросительно задрал бровь, и с той же бесящей ироничной ухмылкой бросил:       — Тебя устроит быть моей игрушкой для ебли?       — Что?!       — Все, что могу — это выебать тебя. Спуститься на нижние этажи отношений. Ниже пояса. Если такой расклад не устраивает — вали нахуй из моей жизни. Понятно объяснил?       Хлопнувшая дверь так и не привела Дженса в чувства.       Раздрай в мыслях, в эмоциях. Что это было? Его помиловали или отсрочили приговор? Или это и есть его приговор? В чем подвох? Это сказано было не всерьез, а под влиянием момента, а попросту — эрекции? Миша рассчитывал, что он оскорбится? Да какая нахрен гордость!       Дженсен выскочил вслед, но коридор был уже пуст. Сколько же он рефлексировал, оглушенный внезапным предложением? Едва сдерживая восторженный вопль, рвущийся из груди, привалился к стене, закрыл глаза. Свихнувшийся пульс бился в истерическом ритме. Робкая надежда тусклым огоньком замаячила далеко на горизонте.       А дальше было длительное выматывающее ожидание, которое наполняло его раздражением и злостью. Ни спустя день, ни спустя неделю Миша так и не вышел на связь. Телефон по прежнему не отвечал, в соцсетях и мессенджерах Дженс благополучно оставался в черном списке. Не хотелось думать, что Коллинз ляпнул не подумав на волне эмоций, а затем проанализировал и перекрестился — ну нахуй! Бесясь и матеря непоследовательного любовника, а в душе просто сгорая от страха быть отвергнутым, Дженсен отыскал завалявшийся телефон Мишиного агента, ранее оказавшийся бесполезным. И, оставив сообщение с просьбой связаться, занялся тем, что в последнее время помимо воли научился делать лучше всего — ждать.       Звонок с незнакомого номера разбудил среди ночи. Толком не проснувшись, лишь мазнув рассеянным взглядом по пляшущим перед глазами цифрам, Дженс вдавил «принять» и поднес трубку к уху.       — Не передумал? — хриплые нотки в родном голосе царапнули нутро. Пульс взлетел до максимума, окончательно разгоняя сон. На заднем фоне грохотала басами музыка и слышался людской гомон. Дженс перевел взгляд на светящиеся в темноте часы — полчетвертого утра.       — Нет.        — Ну чтож, пришли сообщением дату, на которую будешь свободен, — в голосе слышалась ехидная улыбка. — Дырку растяни.       И сбросил.       Охреневший Дженсен еще какое-то время держал трубку у уха, затем отбросил ее на постель и, откинувшись на подушку, уставился в потолок.       В ту ночь он больше не уснул.