BSG. Прочь из моего тела!

Сжимая поднос с ужином взмокшими руками, Ризо застрял перед дверью кабинета шерифа. Он несколько раз постучал, но, не услышав ответа, нашел в себе смелость войти. В помещении стоял густой смог сигаретного дыма. Большой черный мастиф устроился возле дивана, опустил морду на массивные лапы и печальным взглядом смотрел на хозяина. С тех пор, как на мэрию совершили налет и Кольтон потерял одиннадцать человек, включая мэра, он безвылазно просиживал в кабинете, закопавшись в дело "Восставших". "Восставшие из пепла" – значилось на пустой папке, что лежала на грязном полу у окна. Шериф сидел, опершись лбом на ладонь, и разглядывал стену напротив. "Присвоивший хризолит – умрет" - значилось большими алыми буквами. Ризо насторожился. "Надпись появилась в день похорон господина Хорнада, почему он не распорядился, чтобы ее убрали?" – Это место преступления, Купер, смотри не загадь тут все, – ответил шериф, улавливая интерес помощника к надписи. – Оставь мой ужин и иди, – коротко сказал он, углубляясь в чтение бумаг. – Вам что-нибудь еще принести, мистер Кольтон? – из лучших побуждений предложил Ризо, опуская поднос перед шерифом. Кольтон повел себя так, будто вопрос Ризо стал для него последней каплей. Вся документация, беспорядочно лежавшая на столе, полетела на пол. За бумагами полетел и поднос, звучно ударяясь о стену с надписью и оставляя на тексте сюрреалистичное черное пятно от кофе. – Принеси мне их головы, Купер! Ты можешь это сделать, нет? Так какого черта задаешь мне эти дерьмовые вопросы. Убирайся, говно! Мастиф резво поднялся со своего места и, поджав хвост, потрусил за дверь, предварительно поддев ее передней лапой. Оторопев от внезапной агрессии шерифа, парень кинулся убирать битую посуду на поднос. Шериф некоторое время наблюбдал за его действиями, а затем подскочил и выбил ногой поднос из рук помощника. – Я сказал убираться за дверь, а не здесь! Тупая скотина! Вон! – взревел Кольтон, с яростью в глазах надвигаясь на бледного парня. – Собака сообразительнее тебя! Сверкая пятками, Ризо вылетел из кабинета. Он мог поклясться, что в этот момент рука Кольтона дернулась к револьверу. – Понабирали дегенератов в участок, – шериф бухнулся на кресло, покачиваясь из стороны в сторону. Еще одной причиной его плохого настроения было известие о том, что шахты хризолита исчезли. Входы завалены камнями. Их пытались разгребать, но там словно барьер. Добыча минерала стала невозможной. А со складов за одну ночь исчезли триста партий готовой продукции – единственное, что могло продержать бизнес на плаву до тех пор, пока вопрос с шахтами не решится. Один из поставщиков развел панику среди клиентов, рассказывая о том, что теперь маги Дионы имеют достаточное количество хризолита, чтоб открыть порталы по всей Амальтее и начать войну. Сплетня распространилась так быстро, что особенно впечатлительные индивиды стали готовиться к войне, заказывая бункера и закупая продукты с запасом. "Что за идиоты, – Кольтон с трудом сдержал смех. – Война! Эти безмозглые даже не догадываются, что хризолит годами продавался в куда большем количестве. Исчезнувших запасов, однозначно, не хватило бы для массового захвата, а вот существа, явившиеся в мэрию, могли преподнести еще парочку сюрпризов. Разрушения от их силы будут похлеще каких-то магов. – Ну что ж, вызов принят, суки!

* * *

Каникулы подходили к концу. В день возвращения погода напоминала настроение всех жителей, включая уезжающих туристов. Дождь заливал город со всех сторон, превращая некогда чистые улицы в заляпанные по колено грязью дороги и непроходимые лужи. Из-за закрывающих солнце гор, местность казалась совсем темной, как будто было не утро, а поздние сумерки. Они решили ехать первым поездом. Оставаться дольше никому не хотелось. На общение не тянуло. От постоянных перепадов со здоровьем они были озлобленными и не расположены к пониманию ближнего. Сев в свое купе, сонные девушки с облегчением провожали отдаляющийся город. Последние четыре дня стали настоящим испытанием. Они подхватили какой-то вирус и слегли с жаром. Валери расстроилась, что не успела побывать в оставшихся местах, отмеченных Келли в брошюрке. Никому так и не удалось вспомнить, почему она уехала раньше, даже не попрощавшись. Лучше всех чувствовала себя Валери, но и она была очень вымотана тем, что все четыре дня, как самая здоровая, моталась по аптекам, скупая жаропонижающее, ведь даже оплаченный ею врач не сказал ничего путного, предложив лишь полное обследование. За Хелен было страшнее всего. Ночью перед отъездом температура девочки резко подскочила до сорока одного, а из носа пошло обильное кровотечение. Подавляя в себе панику, Валери набрала номер скорой помощи, но худая мокрая ручка легла на ее плечо с необычной тяжестью. "Хелен?! Ты почему встала? Тебе нельзя..." "Положи телефон". "Почему я ее послушала?" – думала Валери, проезжая станцию за станцией и временами посматривая на Хелен, безучастно следившую, как вздымаются и опускаются волны лесополосы на горизонте.

Наваждение

Заставить себя проснуться и пойти на занятие Николь помогло лишь сильно развитое чувство ответственности. Хотя и оно пыталось улизнуть всякий раз, когда в голове возникал вопрос: "А зачем я вообще туда иду? – Потому что в школу надо ходить. – Почему? – Потому что все ходят. Если присутствовать на всех занятиях, будет легко писать контрольные и учителя будут тебя ценить, а одноклассники уважать. – Неправда. Зачем ты сейчас туда идешь?" Николь взглянула на часы и поставила ногу на порог. Без пятнадцати. В это время она выходит. Одиннадцать минут до школы. Одна – чтобы пересечь дорогу и пройти ворота. Две – чтобы подняться по лестнице в кабинет и поздороваться с одноклассниками. Одна – чтобы приготовиться к занятиям и достать тетрадь, которая потом пойдет по рукам и, возможно, не вернется, когда в класс войдет учитель. И тогда того, у кого она окажется, будут ругать. "Вот оно что. Я прихожу впритык, чтобы это произошло. Мне нравится наблюдать, когда кого-то ругают и ставят меня в пример, как прилежную ученицу. Мой личный пьедестал..." Звонок. – Что? – не понял одноклассник, который как преданная дворняга вилял хвостом ради колбасы, только колбасой именовалась тетрадь с домашним заданием. – Отвали, я ничего не делала, – повторила Николь и села за парту. – Врешь же! – от возмущения парень схватил ее тетрадь и энергично пролистал. – Пусто, – улыбнулась Николь. – Вылижи доску языком, может, тогда я... Николь зажала рот рукой. На лице одноклассника читалось замешательство. – Сбрендила?! Спенсер убрала руку, едва сдерживая улыбку. "Что это я вдруг? Смогла сказать нет. Прекрасно". "Такое изощренное удовольствие". Положив подбородок на руки, она с грустью осмотрела класс. "Скучно. Мне так скучно..."

* * *

Наступило время обеда. Хелен заглядывала в класс и искала девочек. На звонки ни одна из них не отвечала. Одноклассники Николь сказали, что она ушла после второго урока. Ни Колэни, ни Крис, ни Валери – никого. Давящее чувство покинутости. Коридор от класса до столовой как будто удлинился. Все на нее смотрят. Пока Хелен находилась с девочками, то была как за каменной стеной. "Колэни – интеллект. Крис – ирония и престиж. Валери – власть и щит. Николь... Она меня понимала. Почему она тоже ушла? Меня опять бросили! Я доставила им слишком много проблем". Хелен села за самый отдаленный столик. Когда с ней были девочки, они садились в центре, как бы заявляя, что теперь это их территория – Хелен хотелось так думать, почувствовать над другими учениками некую долю контроля, которого у нее никогда не было. На самом деле подруги садились в центре только потому, что там было удобно. – Что, Хелен, без охраны? Голос Кармины. Кривое лицо, исполненное ненавистью, изуродованное неестественной прической. Нарощенные волосы белесым пятном невыгодно выделялись на фоне недостриженной шевелюры, оставленной Вэл перед каникулами. “Дааа, криворукий парикмахер явно напутал с оттенком для волос”. Ой. Она чуть не сказала это вслух. – Чему ты лыбишься, крыса? Где же твои подружки? "Пригнись. Пригнись, когда она с тобой разговаривает. Не зли Кармину. Она никогда не простит. Никогда". Хелен молчала. По ее темно-каштановым волосам медленно растекался обед Камп. – Хочу сегодня поболтать с тобой после уроков. И только попробуй сбежать, королева личинок. Хелен подняла голову и спокойно посмотрела на Камп. "Бритый папильон. Мелкий и злой" "Мне больше не страшно?"...

Реальность Крис

До лачуги Бэнкса всего пятнадцать минут ходьбы. Но Крис садится на автобус, проезжающий через элитный район, и выходит возле бывшего особняка Мильгертонов. Делает крюк. Возвращается окольными путями, чтобы никто не видел где она живет. Распахивает двери небольшого домика на Райтсквер, не разуваясь проходит в темный коридор. Ветхие стены с облущенной краской, задернутые шторы на окнах, разбросанные вещи. Запах табака, исходящий от пепельницы. В ней тлеет дешевая сигарета, прогоревшая почти до самого фильтра. Среди кучи грязных вещей эффектно развалился кот. "Это даже больше его дом, чем мой. Любимый питомец Бэнкса. Такое же дерьмо, как и его хозяин". “Мой”. Кристина вертит это слово в голове. Пытается понять, что изменилось, но в мысли снова проникает Бэнкс. Когда Крис думает о нем, настроение портится. Негатив. Справа проход на кухню. Гора немытой посуды забила умывальник, всю столешницу и стол. Ее оставили для Крис. Посуды так много, что это вызывает отчаяние. Не вынесенный мусор с летающим роем дрозофил торчит из-за сорванной двери под раковиной. Старая печка в потеках жира. Под одной из конфорок – запекшееся пятно сбежавшего кофе. Черное и липкое, с кусочками сухих макарон. Когда она видит, на что похожа жизнь, ее покидает уверенность. Трущобница Крис. Вся эта грязь как будто в ней. Кристина прикрывает за собой дверь, открывает кран, делает небольшую струю воды и начинает все перемывать. Холодная. "Почему я еще здесь?" "Когда мама вышла замуж во второй раз, я думала, что все изменится. Но второй оказался хуже". "У нее дрянной вкус на мужиков. Они всегда связаны с преступным миром. Мы скрываемся в этом доме, как какие-то крысы, без денег и приличной одежды, в то время как он где-то развлекается. Живет так, будто у него еще есть средства". Некоторое время Кристина готовила, но он не любит ее стряпню. Опасается, что отравит. Почему-то он побаивается ее и пока не трогает... Под ногами лежит скомканный коврик, она не замечает складку и спотыкается. Громкий стук будит маленькую фигурку, свернувшуюся под пледом на диване. – Крис, это ты? – Да, мам. Кристина садится рядом. Другая Крис. Домашняя и ласковая. Когда она переступает порог своего дома – меняется. – Сгоняй за сигаретами, сегодня была тяжелая ночь, – обращается мать тихим голосом. Она поет по ночам в малоизвестном клубе и под утро говорит шепотом. Все, на что она способна – это петь, но ее больше никуда не приглашают из-за возраста. Зарплата такая скудная. Единственное, что можно с ней сделать – потратить на развлечения. Иногда они вместе идут в дорогой магазин и целый день меряют одежду, а потом заходят в комиссионку и покупают ворох дешевых, казалось бы, безнадежных вещей, из которых Крис делает что-то стоящее. В первый же день тратят почти все, а потом кое-как перебиваются до следующей подачки. – Мам. – Что? – Давай убежим. Кристине становится дурно. Голова идет кругом, а перекошенные полочки со всяким мусором плывут у нее перед глазами. Молодая женщина с детским лицом и огромными синими глазами смотрит на нее с сожалением. "Она очень красивая даже в сорок, несмотря на то, что каждый ее вечер заканчивается одинаково. Иногда все думают, что она мой ребенок. Иногда я даже сама так думаю". – Так больше нельзя. Я найду работу. Лицо матери меняется. Глаза становятся больше. Она раскрывает их когда боится. – Солнышко, ты никому не нужна, пока не окончишь школу. У нас хватает денег. "Почему?! Почему она так говорит?" "Мне не хватает!" "Здесь темно и трудно дышать". Воздух заканчивается... Голова по-прежнему кружится и перед тем, как пойти в магазин, Крис идет в свою комнату. Она старается не появляться дома и по возможности ночевать у знакомых, но по комнате скучает. Маленький островок, на котором можно спрятаться. Единственное аккуратное место в этом хлеву под названием дом. В ее отсутствие тут побывал кот. Все перевернуто верх дном. Созданный уют уничтожен. Поцарапанные обои. Она же просила не пускать его к себе в комнату. Цветок на подоконнике, то живое и хрупкое, к чему она питала светлые чувства – съеден под корень и выпотрошен. "Я давно не чувствую себя в безопасности. Тварь хорошо об этом позаботилась". Думая о слове "тварь", она представляет не кота. Нет, самая большая тварь – это Бэнкс. Замок на двери сломан с прошлого месяца. В потолке – отверстия от пуль. Бэнкс часто оказывал ей знаки внимания, но месяц назад, вернувшись под утро без настроения, позволил зайти себе слишком далеко. Тогда она с ним сильно повздорила. Мистер Кэттл – своеобразная месть за ее отказ. "Он делает из людей марионеток, а когда они забывают свою роль, заставляет платить по счетам". Бэнкс чем-то шантажирует мать. Неужели мной? Размышляя об этом, Кристина приостанавливается, разглядывает опрокинутый цветок. Сложнее всего очищать ковер от земли, когда она втоптана. Рука нечаянно задевает острый край горшка и несколько капель крови попадают на сухую землю. "Ха-ха, как это символично. Грязь, смешанная с кровью. В этом вся я". "Что это? Оттуда что-то растет?" ... "А я могла бы его убить?" ...