Трагикомедия

Отец долго убеждал меня не проходить часовое посвящение. В основном, строя из себя заботливого папашу, он то и дело смутно упоминал о некой опасности, подстерегающей меня даже в том случае, если церемония пройдёт успешно. — Я стану такой же, как ты? — устав от хождения вокруг да около, спросила я в лоб, с нескрываемым интересом рассматривая его радужки — холодную серо-зелёную и лучистую ярко-синюю, как у меня. К этому глазу я прикипела любовью с самого начала — впервые заметив там почти неуловимые нотки сострадания, вразрез с очевидно недоброжелательным поведением Нортона-старшего, а позже и видя в нём отражение своих мыслей, чувств и волнений. Мужчина устало трёт переносицу, откладывая в сторону стакан с виски, и сканирует меня недовольным, почти обиженным взглядом. Впрочем, эта «обида» имеет вполне определённое место сосредоточения и ограничивается всполохами синих искр. — Всё сложнее, чем ты можешь себе представить. Я упрямо молчу, ясно давая понять, что отступать не собираюсь. Отец бесшумно вздыхает. — Эту связь тяжело описать. Её нельзя порвать или забыть, — он позволяет себе невесёлую усмешку прежде, чем вновь принять равнодушный вид. — Она будет напоминать о себе с каждым биением сердца. Твоему избраннику будет больно — часть этой боли отразится на тебе. Он испытает злость — ты не будешь понимать, откуда в тебе столько беспричинной ярости. — А если он умрёт? — интересуюсь я спустя секундную заминку. Мужчина холодно усмехается, и от этого выражения мне становится не по себе. — Умрёт он — умрёшь и ты, без вариантов. Он спрыгнет с крыши, а ты, очищая яблоко от кожуры, не задумываясь засадишь себе нож в сердце. Причём, — добавляет он, и я отчётливо слышу в его голосе нотки веселья, — на тот момент вы можете даже не быть знакомы. Тут же морщусь, думая о безрадостных перспективах в случае, если моя «родственная душа» окажется идиотом. — То есть, — подвожу итог я, — фактически, я отдаюсь на волю чужого человека, безоговорочно вверяя ему свои счастье и жизнь? Нортон-старший утвердительно кивает, а уголки его губ чуть дёргаются вверх в торжествующей усмешке. — Я не против. С каким-то садистским удовольствием наблюдаю, как каменеет лицо отца и, вежливо кивнув на прощание, покидаю его кабинет. Тогда, впервые за долгое время почувствовав себя победителем, я и представить не могла последствия своего проигрыша.

***

— Тебя подвезти? Улыбаюсь, попутно поправляя сумку на плече и одёргивая строгую юбку. — Нет. Благодарю за заботу, Дмитрий… — замечаю нотки обречённости в лице напротив и осекаюсь. — Извините. Мужчина до смешного простодушно фыркает. — До завтра, Огнева. Когда он уходит, а до ушей долетает шум удаляющегося рычания двигателя, я с облегчением выдыхаю и оглядываюсь на темную машину, припаркованную в уютной тени поодаль тёплого света фонарей. Поспешно иду к ней, внутренне напрягшись и мысленно умножая первые пришедшие на ум трёхзначные числа. Громко хлопнув дверцей, отрезаю себе пути к отступлению и, не удостоив водителя взглядом, отворачиваюсь к окну. — Отличный вечер. — Не соглашусь. Слышу ленивый перестук пальцев по рулю и раздражённо выдыхаю. — Куда едем? — А куда хочешь? — Моё мнение имеет значение? — не могу вытерпеть этой почти искренней заинтересованности в тоне и тут же огрызаюсь, вскинув острый взгляд. Светловолосый с минуту сканирует меня, и напряжение при виде холода в чёрном глазе невольно спадает, когда в синем вспыхивают мимолётные смешливые искры. Я смягчаюсь, едва удержавшись от слабой улыбки и на всякий случай кусаю щеку. Он всегда предавал своего владельца, выдавая его тайны с неподобающей беззаботностью. Отчего-то эта злорадно-болезненная мысль странно грела меня. — Конечно. — Тогда отвези меня домой. Ключ зажигания характерно щёлкает, и мотор начинает мерно рычать. — Ты права. Никакого. В ответ лишь пожимаю плечами. Спорить не было ни малейшего желания — как и размышлять на тему того, что он задумал. Я следила за проносящимися мимо фонарями и старалась не думать ни о чём, поддерживая воцарившуюся тишину ровным сопением. Когда мы приближаемся к центру города я лишь недовольно морщусь. — Может просто сводишь меня в кино? — бормочу, пряча нос в собственном шарфе, а когда решаюсь посмотреть на Ляхтича, он лишь качает головой. Меня передёргивает, и парень, в столь неудачный момент отвлекшийся от дороги, замечает это. Заинтересованно оглядываю златоключника, вместо смешка неожиданно получив тихий вздох. — Рано или поздно тебе придётся взглянуть мне в глаза. Что было, то прошло. Впрочем, — он не может сдержать самодовольной ухмылки, — я не ожидал, что эта детская жестокость так тебя ранит. — Конечно. Ты угрожал убить единственного дорогого мне человека, — Марк усмехнулся. — Но ты пообещала, что не допустишь этого. — Я сказала, что у тебя не получится. — Как бы не так. — Поверь на слово. Запоздало замечаю, что мы прибыли. С ядовитой ухмылочкой приняв учтиво протянутую руку, я вылезаю из машины и, сопровождаемая Ляхтичем, захожу в незнакомый ресторан. Только присев за столик, указанный небрежным жестом обсуждающим что-то с официантом Марком, я огляделась вокруг. До ушей доносился мягкий женский голос, и я сконцентрировала своё внимание на импровизированной сцене напротив. Из полумрака заведения оживлённое лицо певицы выхватывали софиты, направленные на весь джаз-бэнд, что сейчас развлекал аудиторию своим исполнением. Я сосредоточилась на улыбающейся женщине. Та прикрыла глаза, преодолевая каждую ноту с тягучей мелодичностью, ложащейся на уши сладкой патокой. Заслушиваясь её исполнением, я была не против просидеть так несколько часов, жадно впитывая в себя бархатный голос. — Нравится? — не менее приятный тембр потревожил меня совсем рядом. Невольно вздрагиваю и поднимаю быстрый взгляд на усмехающегося Ляхтича. На мгновение на его лице мелькает удивление. Он вдруг тянет руку к моему подбородку и цепко захватывает его, пристальнее вглядываясь в глаза. — Карие, — непонимающе бормочет, отпуская меня. Облегченно выдыхаю, тут же подмечая непонимающий взгляд Марка, и принимаю бокал из рук только что подошедшего официанта. — Линзы качественные. — Хм.

What a lovely way to burn

***

— Отвратительно. Я чувствовала себя нашкодившим ребёнком, но проснувшаяся гордость ещё помогала держать голову достаточно высоко для того, чтобы кидать на женщину полные ненависти взгляды. Битый час простояв здесь, выслушивая попеременные мысли двоих, я всё не могла понять, что им нужно. Что сделано — то сделано. Неужели мне нужно выдрать себе так резко потемневший после посвящения глаз?! Вдруг отец, до этого пристально всматривавшийся в поменявшийся цвет, встрепенулся. На его лице словно в калейдоскопе начали мелькать самые разные эмоции — облегчение, насмешка, отвращение, злорадство. Вновь обретя спокойствие, он усмехнулся. Затем расслабился и откинулся на спинку кресла, снисходительно поглядывая на меня. — Присмотрись внимательнее, Елена. Мортинова лишь фыркнула. — И что я должна увидеть? Отвратительный цвет засохших чернил, не бо… Не более, — запнувшись на миг, продолжила блондинка, с ужасом уставившись на меня. Порядком раздражённая их беседой, я лишь поморщилась и оттолкнула руку женщины, когда она вознамерилась схватить меня за щеку и рассмотреть произошедшие изменения тщательнее. Окинув меня недобрым взглядом, она развернулась к Нортону-старшему. Я удивилась тому спектру чувств, что отображались на её лице, но могла чётко выделить самое главное — отчаянье. — Ты думаешь… — Я уверен. — В чём? — не выдержала я. Елена, не удостоив меня беглым взглядом, стремительно покинула комнату. Отец ещё некоторое время смотрел ей вслед прежде, чем обратить внимание на меня. — Что происходит? Под колючим взглядом мужчины я невольно ёжусь. Он с каким-то нездоровым интересом в который раз за этот вечер сканирует меня, после непонятно хмыкая. — Внизу уже собрались гости. Я предвидел, что ты останешься на своём, так что в ящике стола сможешь найти набор линз, — отец ещё некоторое время сравнивает мои глаза, после кивая своим мыслям и поднимаясь. — Я на твоём месте подкорректировал бы цвет синего. Слишком яркий. Он собирается выйти, но я его останавливаю, вновь подавая голос. — Зачем? Нортон, оглянувшись, добродушно улыбается, на что я невольно делаю маленький шаг назад. На всякий случай. — Ты ведь не хочешь неожиданностей? Когда переход в нуль-зеркале закрылся, а по твёрдой поверхности пробежала последняя лёгкая рябь, я словно в тумане подошла к своему столу, раздумывая. Поколебавшись с минуту, нашла упомянутую отцом коробку с линзами и распечатала самую тёмную, всё ещё не до конца решившись. Определиться помогло воспоминание о несвойственном Елене поведении и злорадном взгляде отца, когда он бросил мне совет перед выходом. Вздохнув, подошла к зеркалу и с пятой-шестой попытки надела линзу. Унимая неприятное жжение, я часто моргала, наивно давая себе поспешное обещание в том, что никогда больше не буду себя так изводить. А когда в глазах прояснилось… Я застыла, не в силах поверить собственному отражению и, поспешно затолкав подальше первые догадки, шагнула в переход.

***

Насупившись, сидела, развалившись на диванчике, и разглядывала свой полупустой бокал. Бордовая жидкость слегка накренилась, когда я наклонила его, и ненадолго вернулась в исходное положение, позже повторив своё движение, но уже в другую сторону, против часовой стрелки. К нам подошёл официант, сообщающий, что заведение закрывается, но я лишь поморщилась, отмахнувшись. Парень не успел возмутиться — Марк быстро что-то сказал и он, с видом оскорблённого достоинства, удалился, уже спокойнее посоветовав убираться поскорее. — Оставляй, нужно уходить, — подняла на сидящего напротив Ляхтича взгляд и подняла бровь. — Нужно? Обреченно выдохнув, он откинулся на мягкую спинку и скрестил руки на груди. — Не обязательно. Но время останавливаешь ты. Я начинаю смеяться, не удержавшись, а ошарашенное лицо светловолосого лишь делает всё хуже. Успокоившись, отпиваю из бокала и продолжаю весёлым тоном. — Прости, это какой-то каламбур, — парень, уловив суть, смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением. — Ну, ты чего, с самого начала не понял? Или как? По факту, попросил меня остановить саму себя, в курсе? Умора, — смеюсь я, опрокидывая в себя остатки вина и тут же чувствуя на плечах чью-то железную хватку. Меня бесцеремонно вздёргивают вверх, и я с трудом держусь на ногах, грозя потерять равновесие, но каким-то чудом устояв на каблуках. Тут же вцепившись для верности в чужую руку, неуверенно плетусь к выходу, махая на прощание официанту рукой. — Гарсон, вам стоит набраться чувства такта!.. — Огнева, — шипит Марк, чем неожиданно веселит меня. — Скажи ещё «фейра». — Ты и есть фейра, — кое-как сгрузив меня на заднее сидение, осведомил он. Я тихо простонала, когда пелену в голове прорезали первые звоночки будущей боли. — Не выбери тебя Время своей преемницей, вряд ли бы даже флёром нормально пользоваться могла. Выдерживаю для приличия паузу, посвящённую собственной обиде, и отвечаю бодрым тоном: — Кстати о Времени, — Ляхтич вздрогнул, когда я, бесшумно поднявшись, склонилась к его уху и начала шептать: — Со мной то ты сговоришься, но Фэшика бери на себя, он такой бука последние два года, — доверительно сообщаю перед тем, как вновь упасть на сидение. Машина двинулась, и я закрыла глаза, блаженно улыбнувшись. Мерное рычание двигателя убаюкивало усталое сознание, и я свернулась клубочком, не удосужившись снять жмущую обувь. — То есть, с тех пор, как ты сбежала? — утвердительно мычу в шарф. — Зачем? Тут же больно прикусываю язык и раскрываю глаза, не особо прояснившимся взором вперившись в сидение впереди. Подумав с мгновенье, вновь смыкаю веки и деланно беспечным тоном отвечаю: — Так сложилось. Совсем рядом слышится недоверчивое фырканье. — Могла придумать отговорку и поубедительней. Невольно напрягаюсь, но тут же успокаиваюсь, поняв, что парень не имел ввиду ничего конкретного. На веки то и дело ложится свет вспыхивающих фонарей, не давая мне провалиться в спасительные объятья сна. Не хочется открывать глаза, когда поток холодного воздуха пробегает по моему лицу, а запах ночной улицы полностью заполняет лёгкие. Тело безвольно висит, когда меня пытаются поднять, и я приоткрываю глаза, недовольно морщась в адрес тёмной фигуры. — Может, скинешь туфли? — Ещё чего. И так справлюсь, — резко поднимаюсь, и это становится моей ошибкой. Ноги подкашиваются, но я успеваю ухватится за дверцу, что не мешает мне поднять расплывающийся и от этого не менее торжествующий взгляд. — Видишь? Всё под контролем. С тихими ругательствами меня отдирают от машины и поднимают на руки. Возмущённо что-то бормочу, пока меня несут к подъезду, но затихаю, чуть «по случайности» не встретившись с асфальтом. Не успеваю поймать момент, когда чужие руки становятся уютными, а затёкшие ноги, так неудобно пережатые под коленями, не кажутся такой уж и большой проблемой. Носом утыкаюсь в тёмную ткань и глубоко вдыхаю опьяняющий аромат чего-то терпко-сладкого и отдалённо знакомого, заставляющий сердце внутри трепетать. Двери лифта закрываются, а я всё пытаюсь определить похождение запаха. — Фэш пахнет ландышами. Парень поперхнулся, на что я беззвучно рассмеялась, украдкой стараясь вдохнуть побольше незнакомого аромата. Что-то неуловимо меняется, но я не особо стремлюсь понять, что, лениво развалившись на чужих руках. — Сгораю от нетерпения в ожидании объяснений на тему «зачем мне подобная информация», но может возьмёшь себя в руки и не будешь меня злить, пока мои альтруистические порывы не исчерпали себя? Пропустив большую часть слов мимо ушей, поднимаю непонимающий взгляд и встречаюсь с чужим, на удивление, достаточно спокойным. Перевожу его чуть выше, отмечая про себя, как неподвижна хлипко закреплённая решётка под тусклой лампочкой, обычно злобно скрежещущая до самого пункта назначения. Нервно сглотнув, выдыхаю и сосредотачиваюсь. Кабина отмирает и продолжает своё движение, когда мне удаётся вернуть времени привычный ход. В голове сами собой возникли ругательства в собственный адрес. Ещё бы — позволить эмоциям управлять временными потоками не есть простительным промахом и грозит большими неприятностями. Присоединяться к дружной компании эррантий пока не хотелось. Ляхтич выходит на последнем этаже, и я, повозившись немного, встаю на ноги, тут же морщась от тупой нарастающей боли в висках. Радуюсь, что не закрывала дверь на замок, и прохожу внутрь, тут же падая на табуретку в прихожей. Не глядя скидываю надоевшие туфли и, упершись затылком в стену, прикрываю глаза, давая себе обещание не притрагиваться к алкоголю ближайшие полгода. — Будешь спать здесь? — морщусь, приоткрывая глаза и глядя на светловолосого из-под опущенных ресниц. — А тебе заботит? — Не забудь снять линзы. Чуть шире распахиваю глаза и немного выпрямляюсь. Лицо парня непроницаемо. Я выдавливаю слабую неправдоподобную усмешку, последовавшую за благодарственным кивком. Марк ещё несколько мгновений с сомнением оглядывает меня и открывает рот, чтобы что-то сказать, но ничего не произносит, когда я, улыбаясь уже весьма натурально, приставляю указательный палец к губам. В коридоре слышатся удаляющиеся шаги. Прикрываю дверь и, устало выдыхая, лбом прислоняюсь к холодному дереву. Вокруг встревоженно мельтешат изумрудные знаки, а в груди разливается пульсирующая боль, мурашками пробежавшая по скрещенным на груди рукам. Горько рассмеявшись, резко выпрямляюсь, чувствуя, как тело прошивает новая волна мучительного озноба. В кожу будто впились тысячи ледяных иголок, и кажется, что галлюцинации реальны, а живая ткань, рвущаяся на ладонях, взаправду выпускает потоками льющуюся на светлый кафель кровь. Вскидываю голову и тяжело дышу, чувствуя, как капли холодного пота неспешно стекают вниз по позвоночнику. — Спокойной ночи, Марк.