higher

Юнги на мгновение кажется, что он тонет: тонет в чёрных бездонных глазах Чимина словно в тёмной мутной воде, воздуха категорически не хватает и хочется вздохнуть полной грудью, но в нос ударяет запах мятного чая, а вместе с ним и желание жить. Челюсть неприятно сводит от сильного удара, во рту привкус железа из-за разбитой губы, в голове непонятный гул картинок из обрывков прошлого, настоящего и возможного будущего. У Юнги в голове рой из непонятных мыслей, он ищет причину, но не может её найти, вместо этого просто бьёт Чимина кулаком куда-то в лицо, сгибаясь пополам от ответного удара в грудь. Жалкие попытки привести дыхание в норму оказываются уязвимым местом, потому что Чимин хватает Юнги за ворот свитера и отбрасывает от стены вглубь комнаты. Юнги ударяется об стол и оседает на пол, пропуская мимо ушей звон разбившейся на осколки кружки, в голове гудит от охватившего тело спазма, а Чимин оказывается снова запредельно близко: нависает над вдруг маленьким Юнги и смотрит с каким-то жалким участием на его лицо. Мин жмурится, ожидая удара, но вместо этого Пак просто вытирает с его губы остатки запёкшейся крови. — Может, наконец, поговорим? Желания разговаривать с Чимином нет никакого, потому Юнги снова бьёт по и так разбитой скуле, сдирая со своих костяшек кожу, но довольствуясь результатом. Но и радуется он недолго, потому что взгляд у Чимина — взгляд разъярённого тигра, но Мин снова на ногах, хотя, кажется, он вывихнул лодыжку. — Нам не о чем разговаривать, Чимин, — Юнги пытается ударить снова, но брюнет перехватывает руку и резко тянет, заставляя Юнги упасть на холодный пол. От Пака всё так же несёт мятой вперемешку с какой-то безысходной злостью, и глаза горят совсем не ненавистью, а принуждённостью к ней. Чимин вынужден ненавидеть Юнги, равно как Юнги вынужден ненавидеть его. Чимин снова поднимает Юнги с пола и толкает прочь из кухни, сил на ответный удар почти не осталось, а у Пака будто прилив энергии, когда он тянет Юнги вверх по лестнице и одним рывком затаскивает в комнату, захлопывая дверь. И вот в этот момент время останавливается, реальность стирается в порошок, оставляя лишь пустое пространство между двумя невидящими друг друга глазами. Воздух словно стал в сотню раз плотнее и оставил двух людей в комнате без возможности на лишний шаг: Чимину вперёд, Юнги — назад. Секунды превратились в целую вечность, а дыхание стало каким-то сбитым совсем, желание причинить друг другу боль — выше, шанс одуматься и прекратить — ниже. Смысл всего теряется в первом шаге навстречу, потому что шаг назад делает не Юнги, а сам Чимин, в то время, как Юнги снова стремительно приближается, занося руку для удара. Брюнет упирается спиной о деревянную поверхность двери, а в сантиметре от его лица бьёт по двери Юнги с такой силой, что слышится треск дерева. Мин приближается к Чимину, не прерывая зрительный контакт и с каким-то остервенением выдыхая, превращая свой взгляд в нечитабельный, а намерения — в непонятные действия. Юнги открывает рот, желая что-нибудь кинуть едкое напоследок, перед финальным броском Чимина в никуда, но это „никуда“ неожиданно оказывается слишком близко для Юнги. И кто начинает падать в эту пропасть первым — непонятно, потому что губы у Чимина слишком горячие, а кожа под его рубашкой ещё горячее, Юнги кажется, что всё это донельзя правильно, и что он обязательно пожалеет об этом, но это „никуда“ само выталкивает мысли из обеих голов, заставляя следовать инстинктам, не отвлекаясь на посторонние факторы. И кажется, что это Чимин первый потянул Юнги за руку, но Мин не может быть в этом уверен, потому что вторая его рука слишком сильно сжимает горячую кожу под чужой рубашкой. Это бесповоротный прыжок в никуда, и выбраться навряд ли предоставится возможность. Юнги бесконечно сильно хочется сделать больно, но вместо этого он лишь кусает чужую губу, слишком сильно сжимая зубы и чувствуя, как тёплая кровь сочится сквозь небольшую ранку. Чувствует вкус этой самой крови, чувствует как руки Чимина ближе прижимают его к себе, и как больно эта близость отдаётся где-то в душе, потому что они, кажется, передружили. Переиграли в друзей или врагов, и не только Юнги плохой актёр, потому что Чимин тоже совсем не умеет играть. И в какой-то момент осознание возвращается к Юнги и говорит ему твёрдое нет, но на Юнги в этот момент уже нет свитера, и сам он прижат спиной к пахнущей лавандой простыни, а нависает над ним не кто иной, как Чимин с расстёгнутой рубашкой и поддетыми пеленой возбуждения глазами. Чёрными глубокими глазами, в которых нельзя перестать тонуть, Чимин наклоняется к Юнги и дышит рвано, грудь вздымается и опадает от слишком глубоких вдохов. Мину нравится смотреть на разбитую в кровь скулу Чимина, на такую же разбитую губу и слышать слишком болезненный выдох, когда Юнги оттягивает зубами нижнюю губу и мажет языком по верхней. — Ненавижу тебя, — слишком очевидная фраза, но Чимина задевает неслабо, и руку свою сжимает сильнее на чужом бедре, заставляя Юнги дёрнуться в попытке ослабить хватку. — Закрой рот, — Чимин и правда зол, когда как Юнги, кажется, мазохист, потому что улыбается ему прямо в лицо и шепчет совсем тихо: «А что, если я скажу „нет“?». Чимин не отвечает, просто ведёт рукой по обнажённой коже на чужой груди, мягко сжимает бока и тычется носом в шею, и вся эта нежность задевает куда больше, чем едкие фразочки, потому что Юнги не ждал. Он ждал что угодно, но не отсутствие ответа на своё „нет“, а Чимин мягко целует в шею, слегка прикусывая мягкую кожу, оставляя слабые розоватые следы, которые к утру исчезнут вовсе. Чимин ловко расстёгивает пуговицу на чужих джинсах, приспускает их медленно, мягко целуя чужие губы, но совсем как-то жестко кусая кожу на груди и ключицах. Джинсы летят на пол вместе с нижним бельём, а Юнги вдруг становится неловко перед Чимином и вообще вся ситуация теперь кажется абсурдной и ни в коем случае не правильной. Одно тихое „не надо“ и громкое „да заткнись же ты“, а после пару сильных ударов под рёбра. В уголках глаз предательски скапливается влага, а дышать становится больнее. Мин пытается вырваться, дать отпор, но Чимин слишком быстро блокирует все его попытки получить свободу. Брюнет переворачивает парня на живот, садясь сверху, и вынимает из собственных брюк ремень, которым и фиксирует чужие запястья. У Юнги паника, Юнги хочет откровенно вернуться в детство и забить Чимина лопаткой до смерти, потому что Юнги впервые за всю жизнь так страшно. Он всегда боялся физической боли, но тут страшно до тёмных пятен перед глазами. А Чимин кусает кожу на шее больно, и заламывает руки сильнее, вырывая из ослабшего парня под собой болезненные крики. Чимин и сам не понимает, зачем всё это делает, но в голове упрямое „так надо“, а на последствия плевать. У Юнги жизнь перед глазами проплывает размеренными кадрами, когда Пак поднимает его на колени, а потом снова толкает на кровать, прижимая лицом к пропитавшемуся потом и страхом матрацу. Спину сводит от неудобного положения, но рука, давящая между лопаток мешает хоть как-то облегчить страдания. Чимин медленно ведёт по внутренней стороне чужого бедра, нажимая рукой на спину сильнее, когда Юнги пытается свести ноги вместе. Это настолько противно и унизительно, что Юнги готов всё отдать, лишь бы родители не вернулись пораньше. Он не может допустить, чтобы они видели его таким — слабым и беззащитным. Юнги неожиданно резко дёргается и напрягается всем телом, когда Чимин ребром ладони скользит между его ягодиц и давит пальцем на вход, но получает сильный шлепок по бедру. Кожа сильно горит, а личное достоинство опущено ниже некуда. Мин Юнги думает, что вот-вот расплачется. У Чимина перед глазами всё плывёт от напряжения, потому что Юнги вырывается, и лишний раз причинять боль ему не хочется. А хриплый крик снизу заставляет сердце Чимина сжаться, когда он одним пальцем проникает в Юнги, давая пару секунд на „привыкнуть“. Пак не винит себя, ведь именно Мин Юнги дал ему зелёный свет. Юнги больше даже не сопротивляется, лежит и мелко подрагивает от внезапного холода, тело сводит от напряжения и он думает, что хуже уже не будет, но глубоко ошибается. Брюнет заменяет два своих тонких пальца собственным членом и толкается вперёд, входя сразу на всю длину. Юнги чуть ли не визжит от нахлынувшей боли, перед глазами всё плывёт и первая тяжёлая слезинка скатывается по его щеке. Теперь уж точно хуже быть не может. Какие-то секунды, проходящие для Юнги со скоростью света в его жизни, внезапно обернулись длинною в бесконечность. Парень скулит в подушку не только от успевшей ослабнуть боли, но и от нежных поцелуев Чимина на его спине. Обида в нём хлещет через край, потому что через какое-то время дыхание Чимина учащается, и сжимает он руки на боках Мина в три раза сильнее, не замечая даже того, что делает слишком больно. Пак сосредоточен на получении удовольствия и думает только о себе, выходя из парня и постанывая сквозь плотно сжатые губы. Он кончает на чужую спину и валится сверху совсем ненадолго, до тех пор, пока дыхание не приходит в норму. А затем просто встаёт, высвобождает руки Юнги от кожаного ремня, вдевая его обратно в брюки, и краем глаза замечает кровоподтёки на чужих запястьях. Юнги отсчитывает про себя до десяти и вздрагивает, когда ровно на семи дверь в его комнату хлопает, а удаляющиеся шаги свидетельствуют о том, что он теперь один. Один со своими мыслями, один с болью в теле и разбитыми мечтами. Один с новым дерьмом в его жизни, и выбраться из этой ямы ему навряд ли удастся. И главное не думать об этом, потому что самоанализ сейчас ни к чему, Юнги тянет на себя одеяло и хочет спрятаться от этого мира где-нибудь очень далеко, но на телефоне заряда едва хватит на заход в меню, а в голове звенящая пустота. Юнги думает, что лучше бы он умер. Дверь в комнату снова приоткрывается с противным скрипом и Юнги даже перестаёт дышать, потому что родители не могли приехать так рано. Значит, Чимин. Значит, снова произойдёт что-то, что надломит Юнги изнутри и отправит на свалку, значит, что снова перестанут считаться с его чувствами. Парень вздрагивает под чужими прикосновениями сквозь одеяло, которые кажутся теперь до омерзения противными, а тихий голос с извинениями гадким. — Уйди, — это всё, на что хватает Юнги, чтобы не сорваться и не закричать. Чтобы не закричать от глубокой душевной обиды, потому что его просьбы прекратить и закончить всё это не были услышаны. Просто потому что Чимин не захотел это слышать.