Очнись, ты нужен нам!

— Лео, какого панциря ты не в постели?! — Майки, вставший ночью попить воды (ему в очередной уже раз приснилась какая-то мучительная белиберда, не дающая нормального отдыха), встревоженно рванулся к тяжело опирающемуся на кухонный стол Леонардо. Тот никак не отреагировал ни на вскрик, ни на приближение младшего брата, глядя куда-то в пространство чуть выше дверного проема. Осознав это, Майки замер и внимательно всмотрелся в лицо бледного, как полотно, мутанта. Пустота и отрешенность, смешанные с черным водоворотом ненависти… ненависти к самому себе. Раньше этого не было. Но с того самого дня… Два дня назад — Лео, слушай… — замялся Раф, искоса поглядывая на готовящегося к новой попытке вколоть обезболивающее Дона. И о чем он должен говорить сейчас с едва живым старшим братом? Учитывая произошедшее… А кстати, можно использовать относительно безопасную тему, затрагивающую события до плена. И чем скорее он отвлечет почти паникующего Леонардо от шприца, тем лучше. — Лео, а как часто ты следишь за моими прогулками? Не, этой ночью ты был очень кстати, но я как-то привык думать, что гуляю в одиночестве, — он многозначительно приподнял бровь, полностью игнорируя тот факт, что на лице Лео появляется некая затравленность, — К тому же, я был на байке… Зачем, Лео? Ты думаешь, я сам за себя постоять не смогу? Боковым зрением он увидел, что Донни уже убирает пустую ампулу обратно в белый ящичек, а Лео все еще не заметил уже поставленного укола. Он явно раздумывал над ответом на вопрос… или боролся с дурнотой, кто его знает. Но факт в том, что когда Леонардо решил все же ответить, из разомкнутых губ вырвались только какие-то сиплые, рвущиеся звуки, похожие на свист продырявленного колеса. Сначала Раф ничего не понял. Но, лишь заметив панику и страх в глазах их лидера, всегда готового, всегда уверенного в своей правоте и сомневающегося в силах, сорвиголова развернулся и спросил, сдерживая дрожь в голосе: — Что это, Дон? Почему он не может говорить? — Я думаю… Это может быть последствием психотропного излучения, которое использовали наши «друзья» футы, — предположил юный гений, осторожно ощупывая горло пострадавшего, — Никаких физических травм, способных привести к потере речи, я не наблюдаю, так что остается только придерживаться моей теории. — Что за догадки ты выстроил, сын мой? — мастер Сплинтер, молчавший до сих пор, выронил эти тяжелые для него слова. Сердце ныло и покалывало, а голова постепенно мутнела. Все же возраст у сенсея был уже не тот, чтобы беспрерывно сражаться за свою жизнь и, что намного страшнее, за жизни своих горячо любимых и опекаемых сыновей. — Я думаю, что в результате воздействия на мозг Лео этими электромагнитными волнами некоторые участки его мозга оказались заблокированы, а сыворотка лишь закрепила эффект. Конечно, это лишь догадка, но наиболее жизнеспособная из всех, — Дон с сочувствием посмотрел на застывшего Лео, который пустыми глазами смотрел поверх голов. Правда, недолго, поскольку сильнодействующий анестетик, который использовал Донни, обладал снотворным эффектом. И внезапно обмякшего Леонардо мягко перехватил стоящий начеку Микеланджело. Настоящее время После такого страшного известия, учитывая, что даже их персональный гений не мог быть уверен в обратимости этого эффекта, Лео полностью ушел в себя. Он едва реагировал на уговоры поесть, не слушал запреты и ни разу не попытался общаться со своей семьей жестами либо письменно. Тошнота длилась только первые сутки, на вторые он смог самостоятельно передвигаться, а сейчас вот Майки застал его не в самом лучшем состоянии посреди кухни. Да, Лео никогда не был примерным пациентом, но сейчас он перешел все границы. — Лео, пойдем, — потянул старшего брата за руку Майки, смутно надеясь, что в этот раз Леонардо послушается. Как говорил однажды учитель Сплинтер, «доброе сердце склонно надеяться». Увы, зачастую это не срабатывает. Так было и в этот раз: когда Майки потянул, Лео рывком выдернул свою ладонь из слабой хватки и отшатнулся, чуть не врезавшись краем панциря в кухонный шкаф. Поняв, что ему не удастся заставить Лео спать, Микеланджело решил попробовать его уговорить. Снова взяв брата за руку, он подвел его к столу, усадив на ближайший стул со спинкой. Сам шебутной черепашка приземлился на табуретку напротив, но тут же подскочил, включив чайник и потянувшись за кружками. Он прекрасно помнил, какой чай любит Лео, да и сам сейчас не отказался бы выпить горячего напитка. Но лучше уж шоколад, чем чай. И как только Лео с мастером Сплинтером пьют эту траву? Размышляя над этим вопросом, он сам не заметил, как снова оказался напротив брата, но уже с кружкой в руках. Рядом с рукой Лео, расслабленно лежащей на исцарапанной столешнице, стояла огромная чуть дымящаяся кружка крупнолистового зеленого чая свежей заварки. Самый любимый для Лео, но… По-прежнему никакой реакции. Вздохнув, Майки уставился в свою кружку. Ему было неловко наедине с немым и больным старшим братом, замкнувшимся в себе, как улитка в раковине. «А мы — черепахи, а не слизняки какие-то,» — мрачно, но с привычным юмором подумал он, искоса бросая взгляд на Леонардо. Тот не пошевелился ни разу с того момента, как был насильно посажен на стул, словно сразу после этого его облили цементом. «Интересно, что творится в его голове?» — заинтересовался Майки, открывая было рот, чтобы спросить… Но вместо этого просто отпил шоколад, не став нарушать тишину. Кап… Кап… Майки недоуменно покрутил головой, ища источник звука. Его взгляд наткнулся на кран, с кончика которого продолжали срываться капли. «Отлично, теперь еще и кран течет,» — раздраженно заключил младший, пытаясь отвлечься от надоедливого звука. Он снова наткнулся глазами на Лео, внезапно понимая, что тот совсем не настолько расслабленный, как он думал. Его глаза были закрыты, но напряжение читалось в каждой черточке лица, в положении плеч и невероятно прямой осанке. «Что там Донни говорил про снятие напряжения? Вроде как… возле шеи есть две болевые точки, массаж которых усыпляет и расслабляет человека. Ну я и умный!» — порадовался своим знаниям Майки, справедливости ради отметив, что ни за что не смог бы сейчас вспомнить этот факт из медицины, если бы такое усыпление не было любимым приемом самого Лео, когда братья не хотели идти спать во время болезни или после травмы. Срабатывало почти всегда, по крайней мере, сам Микеланджело обожал, когда такое проворачивали с ним, хоть это и происходило достаточно редко. Да и Дону вряд ли было неприятно подобное, хотя сам он такого делать не умел. А вот Майки как-то нашел время и потихоньку выспросил у сенсея секрет этого метода. И сейчас это может очень пригодиться. Отодвинув от себя полупустую кружку веселого ярко-желтого цвета, самый оптимистичный черепашка в мире обошел «каменного» Лео и встал за его спиной, бережно и очень медленно положив ладошки ему на шею. При этом он зажмурился, готовясь полететь на пол от такой дерзости, но спустя полминуты соизволил приоткрыть один глаз, с облегчением обнаружив уже почти привычный «ноль реакции». И плавно начал разминать явно затекшие мышцы, пальцами прощупывая местонахождение тех самых болевых точек. Спустя почти десять минут такого массажа, когда обычный массажист уже готов был бы сдаться от боли в усталых руках, Майки с его натренированными любимым оружием пальцами только дошел до четверти своего возможного предела. Он почувствовал, что Лео начал расслабляться, постепенно теряя выправку и откидываясь на спинку стула, и это заставило младшего гордиться проделанной работой. Хотя до обещанного усыпления все еще было довольно далеко, но теперь Лео не так закрыт. Возможно, он даже способен выслушать то, что хочет ему сказать Микеланджело. А внутри самого Леонардо полыхали едкие пожары, разметавшие океаны прежнего спокойствия. Немного неумело, но настойчиво Майки смог размять закаменевшие и отдающие в затылок выстрелами боли мышцы шеи. Волны тепла разошлись по всему телу, еще слабому после воздействия гипнотической сыворотки, не позволяя отстраниться и уйти, поэтому лидер лишь с силой сжал зубы, не разрешая себе расслабиться полностью, — хотя какой он теперь лидер? Темная горечь, не отпускающая с момента его пробуждения в логове Шреддера, липко обхватывала душу и горло мутанта. Он поддался внушению врага, несмотря на всю его хваленую волю и преданность семье. Страшно даже представить, какую боль от его предательства испытала его семья! Это сдавливало голову мастера катан, хотя и этого звания он теперь недостоин — собственными руками он чуть не убил брата, и теперь даже просто воспоминание о некогда любимых и родных катанах вызывало почти панику. Какое уж там «представить оружие частью самого себя»! Он опозорился — как лидер, ниндзя, старший брат, он предал все, во что верил. Нет чести у того, кто напал на раненого воина — а разве не Лео безжалостно избивал раненого в стычке с футами по его вине Рафаэля? Нет достоинства у того, кто примкнул к врагу, множество раз пытавшемуся уничтожить его семью, и именно это сделал черепашка в некогда небесно-синей повязке. Да и самой семьи у него теперь не должно быть, ведь он — предатель и почти что братоубийца. Зачем же… Зачем они все еще возятся с ним, лезут в душу, сочувствуют и переживают? В конце концов, он еще и калека, неспособный издать ни одного звука, кроме невнятного хрипа, — а ведь из всех известных ему существ только футы не имели права говорить. Даже это «последствие», как нейтрально называет немоту Донателло, связывало мысли Лео с недавним кошмаром. Поэтому он стискивал зубы и кулаки, удерживая рвущиеся изнутри чувства. Он больше не может выразить их словами, по причине своей увечности, не может выплеснуть в тренировке — остаточное действие сыворотки не позволяло напрягаться физически, и не мог избавиться от них путем медитации — любая попытка очистить сознание оборачивалась леденящими кровь воспоминаниями о ярком белом свете и звенящей, бьющей по ушам тишине. И если у мутанта осталась хоть капля прежней воли и твердости, то он не позволит себе отпустить боль через слезы. Он недостоин такого облегчения, и его ненависть, одиночество, бессилие будут гнить внутри, отравляя душу. Она уже начала чернеть… Майки молчал уже нехарактерно долгое для самого себя время, учитывая распространенную оценку его как неудержимого болтуна. Решив исправить эту оплошность, он неуверенно начал, перемещая руки с основания шеи на плечи: — Слушай, Лео… Почему ты от нас прячешься? Не, ну, не прячешься, но ты же можешь хотя бы писать! А ты еще и ни на что не обращаешь внимания… Мучающийся от внутренних переживаний, но уже полусонный Леонардо вздрогнул, пытаясь отодвинуться, но перепугавшийся Майки с силой вцепился в плечи брата, торопливо выпалив: — Прости, прости! Я не хотел тебя обидеть! Пожалуйста, не уходи, Лео… брат… Тот замер, и это позволило младшему обойти его кругом, чтобы взглянуть в синие глаза Лео. И Майки вздрогнул от потерянного, такого детского выражения вместо привычной каменной маски. Что же случилось? Что пришлось пережить его брату, раз он стал таким? Что они пропустили? Но сейчас Лео, наконец, открылся, доверился. Он не может спросить и не может ответить на вопросы, но Майки не слепой. Он видит, что тому сейчас как никогда тяжело, что он готов сдаться и позволить произошедшему сломить стальной дух воина внутри. Как… на расстроенной гитаре. Его струна готова вот-вот порваться, и здесь очень мало что можно сделать. Разве что слегка ослабить колки… — Лео, ты не виноват в том, что случилось, — как можно мягче и четче сказал Микеланджело, не пряча взгляд. Ведь это правда! Разве мог пойманный черепашка как-то помешать этому дурацкому гипнозу? И он же в итоге скинул внушение, остановившись в последний момент. Так почему он себя терзает, почему мучает свой разум и тело? — Мы все живы, все дома. Раф скоро поправится, рана уже начала затягиваться. И Донни припахал Эйприл к поиску лекарства для тебя… И мастер Сплинтер много медитирует, постоянно в своей комнате… Лео, не бросай нас. Без тебя все совсем не так. Больной черепашка в замешательстве и с безумной надеждой смотрел на Майки. Ему давно уже не было так больно и тепло одновременно, очень давно. С самого детства он хранил воспоминания об этих чувствах, надеясь больше никогда их не испытывать. Но сейчас спектр эмоций был в разы шире, чем в том давнем происшествии. И выдержать это стало во столько же раз сложнее. Неужели этот наивный, смешной и веселый подросток действительно искренне считает его невиновным? Это кажется чем-то из области фантастики, потому что сам Лео не мог найти ничего в себе такого, что вызвало бы у него хоть каплю похожих чувств. Он видел только свою ужасную ошибку, приведшую к таким последствиям. Если бы он сразу позвал и Дона, и Майки, если бы он не позволил Рафу уйти из дома, если бы следил тщательнее за ходом того боя… Если бы у него была на самом деле достаточная сила воли, чтобы не поддаться врагу… То сейчас ему не было бы так больно и плохо, то он не боялся бы с такой дикой силой осуждения и отвращения со стороны семьи. Хотя другого он и не достоин. Плевать, что он не может говорить. Плевать на слабость. Сейчас рядом был теплый и искренний комочек света, с тревогой и любовью вглядывающийся в круговорот эмоций ультрамариновых глаз. И плевать, что раньше он был неприступным лидером с бесконечной батарейкой в отношении братьев. Хватит. Ничего больше не будет прежним, и незачем больше держать планку. Что-то горячее пробежало по щеке, а глаз резануло болью. Недоуменно моргнув, Лео добился только того, что влаги на лице стало больше, а мир стал расплываться. И он почувствовал только, как его бережно и молча обнял ставший таким взрослым и оставшийся таким ребенком Микеланджело. И чувствуя, как крепко охватывают его панцирь сильные руки младшего брата, он понимал, что семья — это все, что у него осталось. И это самое важное, что он когда-либо осознавал. А Майки, сжимая в объятиях содрогающегося от рыданий старшего брата, поклялся самому себе, поклялся честью и гордостью, что Шреддер заплатит за причиненную их семье боль. Лео никогда не должен был попасть под контроль. Он никогда не должен был напасть на брата. И не должен был, никогда не должен был биться от льющейся через край душевной боли в руках балагура, едва слышно всхлипывая и издавая хрипы, сломанный, слабый, потерянный. Шреддер заплатит. «Все хорошо, Лео. Все будет хорошо. Ты сам сказал мне эти слова, когда я отчаялся, и теперь я должен вернуть их тебе. Все хорошо, мой старший братишка. Просто вернись к нам, а дальше мы справимся. Мы сможем справиться. Если бы раньше, до того, как Шредоголовый загипнотизировал тебя, ты каким-то образом потерял бы речь, то ни за что не стал бы горевать. Ты просто преодолел бы это препятствие, словно его и не было, например, заставил бы всех нас выучить язык глухонемых и стал бы драться еще лучше, чем раньше. И если для того, чтобы вернуть тебя к жизни, нужно время, я дам тебе его. Мы все дадим. Только вернись…» Постепенно всхлипы затихли, Лео слегка обмяк, уткнувшись лицом куда-то в шею младшего. Сообразив, что этот срыв выпил из него последние силы, Майки осторожно попробовал отстраниться и взглянуть на брата. Тот уже почти отключился, явно едва удерживая глаза открытыми. Облегченно вздохнув, Микеланджело подцепил Лео за предплечье и помог встать на ноги, доведя того до комнаты. Но вместо того, чтобы уйти, как смутно ожидал хозяин комнаты, Микеланджело подоткнул теплое одеяло и лег рядышком, поверх него. Неясно улыбнувшись, Леонардо слабо и лишь на несколько секунд сжал руку брата, тут же погружаясь в глубокий сон. Успешно копируя широченную улыбку Чеширского Кота, Майки повернулся на спину и уставился в темные очертания потолка. Сегодня ни одному из них не будет страшно спать. А завтра… Что будет тогда, можно подумать и утром.