--please don't give in--

«И никогда б не встретились мы с тобой. Только один из нас сможет не проиграть. Нам остается вечный неравный бой…» © А еще пустыня крайне неживописна в это время года. Да что уж там греха таить: пустыня неживописна всегда. Летом, осенью, зимой, весной: каждый день похож на предыдущий, каждый день как последний. Желтоватое марево затягивает в тиски горизонт, и невозможно даже сказать: мираж впереди, или же это действительно город. Местные жители, равно как и пустыня, слишком серые. Однообразные, и дело тут даже не в том, что другой одежды не найти, даже не в том, что все они вынуждены перебиваться с хлеба на воду. Просто так надо, и так есть, и они стараются не возражать. Не сказать бы, что он не любит пустыню, ведь здесь иногда бывает очень прекрасно. Жаль только, что вокруг миль на четыреста никого, кроме песка, камней, скал и перекати-поля. Есть, конечно же, захудалые городишки, люди в которых все такие же серые, и никчемный старик-шериф обязательно пытается засадить кого-нибудь за решетку, а старый колокол на деревянной разваливающейся церквушке едва слышно звонит каждое воскресенье, но разве этого надо молодой душе? Хотя бы свободу, в каком-то смысле этого слова, пустыня им обеспечивает. А еще он знает, что странно выглядит для этой пустыни, но так уж получилось, что он альбинос, и его белесо-синие глаза, белые волосы и синеватая кожа не смотрелись нормально. Черная краска для волос и цветные линзы, найденные в аптеке в очередном городке, оказавшемся достаточно большим, чтобы в него поставляли товары из «живого света», как они его называют, сделали свое дело. Теперь он выглядит, как обычный северянин, приезжий, коих в их краях, конечно, мало, но все равно больше, чем альбиносов. Песок хрустит под колесами его мотоцикла, который больше похож на загруженного баулами верблюда: на нем висят мешки с бензином, палатка, запас еды и воды, сам Келлин. Как колеса вообще выдерживают этот вес — загадка, но он пытается не думать об этом. Он просто едет вперед, до тех пор, пока колеблющийся мираж на горизонте не стабилизируется до состояния разваливающихся домишек, окружающих его на пути к центру городка, месту, где можно найти хоть какое-то подобие бара и магазина. — Хэй, сынок, что ты забыл в пустыне? — скажет ему очередной бармен, принявший его за приезжего. Келлин молча пройдет, сунет ему двадцатку, чтобы тот налил ему паршивого «лучшего во всем городе» виски, выпьет и уйдет. Рев двигателя разносится по пустым улочкам, пугая беспризорных коз и лошадей на привязи. Он останавливается у вывески бара, заходит внутрь. Гулкое гудение голосов разбавляет тишину городка, играет музыкальный автомат: какое-то кантри. Лениво вертится вентилятор под потолком, пыль, освещенная солнцем, летает в воздухе густыми клубами. Он снимает шлем. — Хэй, сынок, чего ты забыл в пустыне? — неумело шутит бармен. Зал взрывается громким мужским хохотом. В основном голоса низкие: баритоны и басы, но один из них звенит грустным тенором. Келлин оглядывает безразличным взглядом помещение, но не видит обладателя голоса. Он подходит к стойке, кидает двадцатку, ему дают виски, и он, потеребив старый, мутный стакан в руках, выпивает половину. Вкус отстойный, он даже готов поклясться, что бармен не удосужился протереть стакан от пыли. Не допив виски до конца, он встает, собираясь выйти на улицу. Что-то гремит, кто-то падает, и он сам не понимает, как оказывается ввязаным в драку. Ему подбивают глаз, он, кажется, подбивает кому-то печень. Толпа вываливается на улицу, и он вылетает из нее, потирая ушибленный затылок. Люди кричат, на углу показывается шериф, и драка тут же прекращается, откуда ни возьмись появляются два полицейских: сомнительного вида кучи мускул с недельными бородами, — и скручивают нескольких человек. Все идет по плану, назначенному Келлином в голове. Далее случается что-то невероятное. Он остается почти в одиночестве на пустынной улице, и к нему подходит какой-то парень. Он ниже Келлина почти на голову, темноглазый, смуглый, с крупными чертами лица, в общем и целом, такой, каким должен быть настоящий обитатель пустыни. Келлин чувствует себя жалкой пародией, находясь рядом с этим парнем. Его кожа никогда не будет такой же смуглой, а глаза такими темными. — Так это ты приехал сюда утром? — писклявым голосом спрашивает парень, и Келлин понимает, чей высокий смех он слышал сегодня в баре. — Не утром, фактически, я здесь не больше пятнадцати минут, — отвечает Куинн, чувствуя медленно наливающийся под глазом фингал. Кричит птица на столбе. Судя по тени, это нечто вроде грифа, хотя Келлин не уверен в этом. — Что ж, раз ты с севера, то ты беспомощен, как цыпленок. Ясно теперь, почему ты умудрился заработать фингал, — удовлетворенно хмыкает парень, хотя Келлин не помнит, чтобы вопрос был о его родине и тому подобном. Зато едкий комментарий про беспомощность он оставить без внимания не может. Решает промолчать, потому что не хочет еще одной драки, в которой он, судя по мощным рукам парня, очевидно проиграет. — Как хочешь, — пожимает плечами Келлин и разворачивается, удаляясь по улице в сторону своего мотоцикла, чудом избежавшего драки. Сквозь свистящий ветер и шорох несущихся по улице перекати-поле, он слышит лишь редкое поскрипывание вывесок и свое дыхание. Он мельком глядит назад: незнакомец до сих пор стоит на месте со слегка ошарашенным видом. — Щенок, — слышит он шипение прямо около себя, когда уже было доходит до мотоцикла. Он разворачивается на одних носках. Незнакомец стоит вплотную к нему, смотрит на него снизу вверх, и, должно быть, со стороны это выглядит довольно забавно. Келлин пожимает плечами и разворачивается обратно, почти слыша закипание крови парня за спиной. Он не ведется на провокации. Давно уже. Возможно, в детстве или юношестве, когда он еще не понимал, чем чреваты реакции вот на такие вот слова, он мог всполошиться. Теперь уже ему все равно. — Забавно, ты так труслив, — замечает незнакомец со злобным смешком, — что даже боишься что-то мне сделать. Сраные северяне, ни на что не способны. Келлин не выдерживает. Чего он не терпит в своей жизни, так это слепой ненависти к обитателям другого мира, «живого света». Второй темой, способной его задеть, становится его принадлежность к тем самым «северянам», которых парень напротив продолжает называть трусами. И каким же самоотверженным оказывается этот наглый парниша, задевая обе эти темы в одной единственной фразе. — Забавно, ты так самоуверен, — в тон отвечает Келлин, разворачиваясь к незнакомцу лицом, — что думаешь, что я не смогу надавать тебе по первое число. — И что же ты можешь? — испытующе шипит парень, и ликование ухмылкой искривляет его лицо. Гриф кричит еще раз и взмывает в небо. Колокол на церкви молчит, но Келлину почему-то чудится его звон в полуденной тишине полудохленького городка. По ком он завтра будет звонить? Рука Келлина непроизвольно тянется к кастету на поясе, но он останавливает себя, засовывает руку в карман, выуживает сигареты, закуривает и выдыхает дым в лицо парню. — Это не твоя забота, что я могу. Ты узнаешь, если продолжишь, — отвечает он, наблюдая за каждым движением незнакомца. Тот ухмыляется и тянется к пистолету. В следующую секунду к его виску прижимается дуло. Келлин не медлит и взводит курок. Снимает с предохранителя, и теперь пулю и парня разделяет только спусковой крючок. Парень ухмыляется. — Ладно, ладно. Мы еще встретимся, я уверен. Удачи, — он приподнимает кепку на манер того, как это делали ковбои со шляпами, и разворачивается, удаляясь в марево и пыль, веющие по улице. *** А еще никто не предполагал, что они действительно встретятся. Келлин снова колесит по пустыне, и он снова натыкается на какой-то городок, в коем даже церкви — и то нет, а бар, кажется, еще захудалей обычного, и где виски еще дороже, а люди еще менее приветливые к такому, как он. И он снова слышит писклявый голос сквозь грубые басы смешков людей в баре. В этот раз парень подсаживается к нему за стойку, заказывая им обоим по порции какого-то коктейля, о котором Келлин даже и не слышал никогда, но который, по словам бармена (можно ли этого одноглазого пьяницу пиратского вида так назвать?), «та еще шняга». Келлин даже слов-то таких не знает, но с трудом угадывает в «шняге» эквивалент к слову «штука». Или «фигня». Он не уверен. Коктейль оказывается адской смесью стольких ингредиентов, что от их количества у Келлина начинает кружиться голова. Когда он представляет себе то, какого качества выпивка в этом баре, ему плохеет еще и физически, и он с трудом сдерживает ядовитый желчный узел в животе. Парень заставляет его выпить приличных размеров стакан почти залпом, и по залу проносится глухое «оу». Келлин пытается не обращать внимания. По краям поля зрения появляются красные полоски, сплывающиеся в каемку, если на них не обращать внимания. Пожалуй, будет лучше, если Келлин посидит в баре немного. Иначе смерти на одной из разбитых дорог пустыни ему не миновать, а он этого никак не жаждет. — Ну вот и встретились мы с тобой, — начинает незнакомец. Его голос сквозь пелену расплывающихся звуков и психоделического белого шума почти не писклявый, а даже вполне прилично-звучный, Келлин остается доволен. Он поднимает взгляд на парня. Картинка, поступающая ему в мозг, словно снята на фотоаппарат со слишком большой диафрагмой и повышенной контрастностью. Все слишком яркое, все слишком четкое, у него начинает болеть голова. Белый слепит глаза, черный будто поглощает весь свет. Но крупные черты лица незнакомца он видит. С их последней встречи мало что изменилось, но теперь у парня кудрявые волосы, а кепка магическим образом развернулась козырьком вперед. Глаза все такие же черные, словно на зависть Келлину. В носу появилось колечко, он слегка похудел. Келлин кивает, словно вспоминая, что незнакомец выжидающе осматривает его, словно дожидается ответа, медлит. — Ты даже не загорел, как так? — нерешительно спрашивает он. Очевидно, в этот раз он гораздо более настроен на цивилизованный разговор. Келлин открывает рот, проводит языком по губам, шумно вздыхает и закрывает рот. Он хотел что-то сказать, вот только все слова как будто ненароком вылетают из головы, и все мысли переключаются только на то, что чертов желчный узел в желудке просится наружу, и что он вряд ли успеет добежать до этого… как его там… туалета. Он вскакивает и несется к злосчастной двери, едва успевает залететь в кабинку с подгорелыми стенками и склониться над желтоватым от ржавчины унитазом. На лбу выступает испарина. Его колотит. Дверь туалета хлопает, и кто-то аккуратно касается его спины, когда его снова скручивает. Из глаз льются слезы, живот болит от спазмов, он сплевывает и пытается подняться, но не может. Колени болят от удара о битый кафель, он касается пальцами деревянной стены кабинки, стараясь не вляпаться в жвачку. За его спиной стоит тот самый парень, Келлин игнорирует его и направляется к раковине, выглядящей еще хуже, чем унитаз. Она еле держится на паре саморезов прямо под мутным и ржавым зеркалом со сколотым краем. Кожа Келлина в этом зеркале зеленоватого оттенка, и синие вены на шее проглядывают сквозь тонкую бледность. — Ты в порядке? — спрашивает парень за его спиной. Келлин игнорирует его присутствие, чувствуя, как голова проясняется с каждым ударом холодных капель воды из-под крана о лицо. - Хэй, парень? Келлин выходит на пекущее солнце, парень следует за ним. — Сраный северянин, — шипит он, и Келлин испытывает незабываемое чувство дежа-вю, направляясь к мотоциклу. Он берет пистолет, проверяет наличие патронов. Разворачивается к ненавистному незнакомцу, взводит курок. - Воу, воу, парень, — незнакомец поднимает руки. Келлин садится на мотоцикл, надевает шлем. Он не уверен, что парень его услышит. Он говорит невероятно спокойно: «Надеюсь, мы не увидимся, сраный пустынник», — и уезжает в облако пыли от собственного мотоцикла. Парень остается стоять на дороге и смотреть ему вслед. Так же, как и Келлин смотрел ему вслед несколько лет назад. *** А еще Келлин чувствует себя немного обделенным любовью судьбы, потому что в очередной раз приставлять пистолет ко лбу парня ему совсем не улыбается. Но что еще он может сделать, чтобы этот сраный незнакомец уже отстал от него. Парень ухмыляется. — Стреляй, — говорит он, — цыпленок. И Келлин почти уже нажимает на курок: сбивает его лишь колокол на церквушке, что через дорогу, яростно гремящий в густой тишине улицы. — Ебаная срань! — восклицает Келлин, когда вздрагивает, выстреливая вместо мозга этого педика в кепке в черепичную крышу бара. Голуби разлетаются из-под деревянных балок крыльца. Ржет лошадь, шумит генератор во дворе бара. На дальнем перекрестке, шумя колесами по гравию и разнося пыль, едет машина. — Пошел нахуй, — сухо отрезает Келлин в лицо незнакомцу. И, что самое забавное, это повторяется не раз. Даже не два, не три и не пять. Они встречаются так с каждым разом все чаще, и вскоре тот парень перестает называть его северянином, просто «цыпленком». Остается лишь слабое послевкусие, память о давних оскорблениях, поступках и прочем, и это не дает Келлину возможности просто уйти. Уехать. Убежать от проблем на шумящем привычно равномерно мотоцикле. Парень берет его кисть, все еще сжимающую пистолет. — Успокойся. Хватит уже, я понял, что ты можешь постоять за себя. Сколько раз ты в меня стрелял? Семь? Девять? Я даже имени твоего не знаю, чувак, — с издевательской улыбкой тянет парень, и Келлин нерешительно опускает пистолет. — Какая тебе нахуй необходимость знать мое имя, сраный пидор, — шипит Келлин, засовывая дуло в кобуру. — Может, мне надоело такое отношение ко мне? Я Виктор, кстати. Но тебе я предоставлю особую честь. Можешь звать меня Вик, — пожимает плечами парень. — Ни в жизнь я тебе не скажу своего имени. Солнце сегодня невыносимо медленное. Оно падает вниз так долго, что Келлин, ожидавший эпичного заката, в который ему хотелось непременно уехать, словно в книжке, отчаивается. Он просто хмыкает, садится на мотоцикл и уезжает. Через пару часов он видит на границе горизонта кого-то, кого почти покрывают лучи. — Надеюсь, в этот раз судьба сжалится над нами и мы не встретимся! — доносится до него счастливый крик писклявого голоска, и Келлин удивляется его пробивной силе, ведь до Вика тут миля, как минимум, и пыль, вихрастой поземкой метущая по сухой земле, заглушает его ничуть не меньше, чем ревущие моторы. *** И они снова, мать вашу, встречаются. Город в этот раз гораздо больше, чем все предыдущие, а они гораздо старше. Кажется, прошло уже лет пять. Или семь, кто помнит такие детали… Все заканчивается вполне мирно, если не считать подбитого глаза Вика. Они сидят в маленькой допросной комнате, Келлин потирает уставшее и обросшее лицо, больной бок. Вик держится за фингал. — Сученыш, — шипит альбинос. — А я ведь хотел решить все по-мирному. Келлин молчит. Он молчит еще долго, если подумать. Время допроса проходит незаметно, и их, за отсутствием особых повреждений окружавшего их имущества хозяина бара, отпускают под залог. — Ну вот, теперь даже денег нет на сраный бензин, — выдыхает Келлин в ночное небо. — Если я дам тебе денег, выполнишь просьбу? — ухмыляется Вик. — Если это будет что-то из твоего гомосятского репертуара, то нет, — бормочет Куинн, но Вик его не слушает, просто достает из кармана несколько бумажных коинов, всовывая их в руку Келлина. — Тут хватит даже на завтрак в кафе на окраине, тут недалеко. — С-спасибо, — выдавливает Келлин. Вик смотрит на него слегка вопрошающе. - Нет, нет, нет и еще раз нет. Я не буд… Он прерывается лишь в тот момент, когда Вик берет его за руку. — Что за хуйня, Фуэнтес?! — вскрикивает он. — Тише. — Я СКАЗАЛ, БЛЯТЬ, ЧТО НЕ БУДУ ВЫПОЛНЯТЬ ТВОИ СРАНЫЕ ГОЛУБЫЕ ЖЕЛАНИЯ! — Келлин почти подпрыгивает, вырываясь. Ему чертовски страшно, потому что, как бы он не отнекивался, его слегка затуманенный усталостью разум не хочет противиться, зная, какое желание попросит выполнить Вик. — Келлс… — Пошел нахуй! На самом деле, все происходит достаточно просто, и Келлин даже не понимает, как он успевает оказаться в какой-то гостинице на пыльной кровати, глядя на крутящийся под потолком вентилятор в ожидании Вика, моющегося в душе. От простыней пахнет их телами и стиральным порошком: дорогим, только крупным городам доступным, таким, которым пользуется «живой свет». Голова кружится от переизбытка мыслей, где-то за окном кто-то спорит, слышны выстрелы. Келлину кажется довольно забавным то, что пустыня, вроде бы, занимает сотни квадратных миль, но она так мала: словно маленький прототип Земли, на которой мы все так или иначе связаны, способны встретиться. — Надеюсь, судьба сжалится над нами, и эта ночь будет длиннее, — шепчет он, кутаясь в тонкую простынь из дорогого в пустыне плотного хлопка, стоя у окна и решая, что же ему надо от этого странного пустынника, выделяющегося из толпы хотя бы голосом. Хотя бы внешностью и поведением. Вика Фуэнтеса, если быть чуть более точным.