--please don't give in--

И Алекс улыбается вслед улетающим вдаль милям, отмеченным лишь тонкой разметкой, едва видной из-под колес машины. Солнце вспыхивает ярким розовато-закатным светом, выглядывая из-за деревьев и стоек машины, и, пожалуй, стоит задуматься о том, что они далеко от дома, а через несколько дней в школу, но Джек беззастенчиво фальшивит что-то из блинков, и дорога под колесами машины шумит так безбожно гладко, что Алексу иногда начинает казаться, что он в каком-то коконе; становится легко, словно вот они, а где-то там, за гранью познания, весь остальной мир. И равнина, едва ли не до самого горизонта, едва ли не до самых гор, слабо сияющих сиреневым вдалеке, там, где, кажется, небо и земля сходятся в белесых мазках снега на вершинах, колышется цветными волнами желтеющей уже пшеницы, и Алексу думается, что было бы неплохо вылезти наружу, подойти к траве, упасть, и… Алекс знает, что прекрасный океан злаков только выглядит таковым, поэтому забивает на странное желание и вновь высовывается в окно по пояс, чтобы закричать в сентябрьский теплый воздух с запахом смолы, в которой измазан его нос, потому что Джеку захотелось ткнуть его носом прямо в разлапистую ветку сосны, что-то бездумное, порывистое, такое, чтобы весь мир знал, как он счастлив. Дорога равнобедренным треугольником уносится вдаль, туда, где их ждет какой-нибудь город; Алекс счастлив, действительно счастлив, что они с Джеком есть друг у друга, что они могут себе это позволить, и что они вот так едут сейчас, и Джек знает, что знает Алекс, что знают они оба, и им не надо никаких слов — лишь фальшивые завывания под несчастных блинков и сцепленные руки, и ничего кроме теплого воздуха с запахом смолы, продувающего машину насквозь через открытые стекла. — Судьба уведет нас вдаль по дороге, где смешиваются все цвета, — шепчет Алекс, крепче сжимая их руки на рычаге передач. — Ну и романтик ты, Лекси, — ржет Джек, прерываясь. Он недолго вслушивается в пение Хоппуса и присоединяется, как ни в чем не бывало. Дорога все несется и несется, а время все не движется: розовое солнце проглядывает сквозь стойки машины и столбы, и равнина все так же тянется от края до края, и лишь одинокие соколы летают где-то в вышине цвета индиго, словно белые звезды на светлом небе. И, пожалуй, все закончится вполне ожидаемо, и они, уснув на заднем сиденье машины, припаркованной на обочине, будут целоваться всю ночь, и Алексу будет казаться, что кокон вокруг него пахнет теплым воздухом и сосновой смолой, а еще, конечно же, Джеком, потому что все вокруг Алекса всегда пахнет Джеком, потому что их можно уже смело назвать одним целым; а когда завтра вечером они вернутся домой, Алексу будет до невозможности одиноко, и он решит сбежать из дома, и уснут они на крыше дома Джека, и им снова будет наплевать на то, что завтра в школу, что мама Алекса завтра утром снова переполошится, не найдя сына в его комнате, что смола, в которой измазан нос Алекса, все еще не смылась, потому что Джек всю ночь будет петь Алексу на ухо какие-нибудь тупые песенки, которые часто включают по радио, и теплый ветер, пахнущий ими обоими, деревьями и выхлопными газами, будет обдувать их, когда они уснут в обнимку на теплом от дневного солнца шифере, цепляясь кедами за снегостопоры, чтобы не упасть, и кутаясь в теплые от их тел толстовки. Потому что иначе нельзя. Потому что иначе не будет толка во всем их существовании, и окажется, что зря они проделали весь тот путь, что лежит за их спинами: от незнакомцев до лучших друзей, — и что они ни на что не способны, а Алексу хочется доказать, что он чего-то стоит. Просто так.