50 shades of steel

Лоис Лэйн вошла в его кабинет в три часа дня — минута в минуту. Хвост её рыжих волос раскачивался в такт шагам, пока она шла к столу Брюса, каблуки чеканили по полу четкий ритм, эхом врезавшийся в стены. Дверь, несмотря на доводчики, захлопнулась за её спиной со стуком — с такой силой она швырнула её в стену. — Мистер Уэйн? Чем обязана? — Она остановилась у стола, метнула в него быстрый взгляд и тут же перевела его на стоящий рядом стул для посетителей, не садясь, видимо, только из соображений субординации. Иных причин для такой вежливости Брюс не видел. По крайней мере, сложно было представить Лоис Лэйн просящей. А вот приказывающей или требующей — запросто. С того момента, как она вошла в дверь, Брюс буквально кожей впитывал идущий от гостьи аромат первой буквы. Им несло так, что хотелось оскалиться и броситься в бой или молча признать её природное право доминировать и склонить голову. Вся сущность Лоис: её крепкое, словно сжатое в пружину, тело, уверенная поза и царственная посадка головы, взгляд, цепко ощупывающий собеседника, — всё маркировало её как альфу даже зрительно. А ведь было ещё и обоняние. Горьковато-сладкий аромат гостьи — миндаль, амбра и капля ванили — едва уловимый, но абсолютно бескомпромиссный, вплыл в опытный нос Брюса, и он дёрнул щекой в молчаливом осознании. А ведь мог бы и раньше догадаться. Женщина-альфа. Редкое, но всё же встречающееся явление. Что же, по крайней мере, теперь стало ясно, каким образом мисс Лэйн сделала свою карьеру. Будь она бетой, подобную страсть к профессии можно было бы объяснить азартом исследователя или жаждой приключений, но в этом случае её способность договариваться и умение избегать смертельной опасности пришлось бы отнести к области невероятного везения. Но теперь, видя перед собой альфу, сильную и опасную, как бочка нитроглицерина, Брюс понимал, что везение этой женщине было не нужно. Лоис Лэйн действовала по-другому. Брюс проследил направление её взгляда и встал, протягивая руку и признавая тем самым их равенство. Лоис взметнула ладонь, обхватила его кисть своими сильными сухими пальцами и энергично сжала в ответном приветствии. Двух альфа-существ этому кабинету было явно много, тем не менее правила корпоративной культуры делали бетой любую альфу в компании Уэйна. Газета, в которой работала Лоис, была частью этого бизнеса, поэтому, обменявшись ритуальным жестом мира, Брюс опустился обратно в кресло и жестом указал на стул. — У меня есть к вам пара вопросов, мисс Лэйн. — Слушаю. — Лоис опустилась в кресло и склонила голову набок, внимательно изучая его взглядом. Их глаза были на одном уровне, и Брюс немедленно вернул гостье тот же бесцеремонный взгляд, более того, скользнул глазами ниже, в вырез блузки, и задержался там на пару мгновений, а вернувшись взглядом к лицу, удовлетворённо отметил вспыхнувшие в голубых глазах злые серебряные искры. Мисс Лэйн не привыкла к такому. Интересно, её боссы — все сплошь мармеладные беты, послушно стекающие под её каблук? Надо будет изучить этот вопрос. Когда-нибудь... Когда это станет важным. — Интервью Супермена. Как вам удалось получить его? Он откинулся в кресле, не собираясь делать вид, что этот вопрос был светской прелюдией к основной теме их беседы и что основные, более важные вопросы последуют позже. Будь Лоис обычной женщиной-бетой, ключи к которой нужно было подбирать долго и вдумчиво, он задал бы пару пробных вопросов, посмотрел бы, как пойдут круги по воде, сделал бы выводы. Но разговор с альфой диктовал свои правила. Здесь не приветствовались танцы и расшаркивания, требовалось переходить к делу быстро и решительно, и это не было вопросом уважения. Контакт двух лидеров — добровольный или вынужденный — в любом случае создавал напряжение, держал в тонусе и в конечном счёте отнимал энергию. Ни одной из сторон это не было выгодно. Лэйн кивнула, давая знать, что поняла: вопрос Брюса и был причиной её появления здесь. — Уверена, вы знаете. Я говорила с Суперменом по телефону. — Не знал, что он пользуется телефоном. Где он его прячет? Неужели в... — Он пользуется телефоном. Лоис прервала его, не повышая голос. Уэйн осёкся на полуслове и едва заметно дёрнул головой, будто ему жал ворот рубашки. Секунду спустя он рассмеялся, нарочито громко, деланно, кривя губы и запрокидывая голову, но гостья не поддержала его веселья. Её глаза смотрели на него спокойно и даже немного скучающе, и Брюс замолчал, не ожидая такой реакции. Поведение журналистки злило его, а ощущение собственного бессилия и зависимости от неё выводило из себя. Сердце за секунды разогнало пульс, кровь застучала в висках, заливая голову адреналином и бешенством, воздух вмиг стал густым и плотным. Это было чертовски опасно. Уже лет пять Брюс не принимал стабилизаторы гормонального фона, всецело полагаясь на свою знаменитую выдержку, приобретённую в монастырях Непала. Самообладание не подводило его до этого дня. Но до этого дня ему и не приходилось вступать в конфликт с альфой, которая открыто провоцировала его, оспаривая право на власть. Брюс глухо зарычал, по затылку пробежала дрожь, волосы встали дыбом. Вся одежда вмиг стала мала, ткань рубашки затрещала на плечах, воротник сдавил шею. Он сжал кулаки и стиснул зубы, пытаясь взять под контроль свою альфа-сущность. Зверь рвался на волю, требуя боя, умирая от жажды разорвать врагу горло, умыть лицо горячим фонтаном липкой солёной крови. Все человеческое, что было в Брюсе Уэйне, вязло и тонуло в чёрном болоте ярости, которое развернулось в его душе и глушило дрожащую реальность рёвом тысяч безумных голосов. Странный звук ворвался в его сознание и неожиданно привёл в чувство, заставив чёрный туман отступить. Лоис Лэйн смеялась. Её смех, дерзкий, но в то же время мелодичный, был всё же смехом женщины и подействовал на Брюса успокаивающе, как ведро холодной воды. Этот смех. Властный, дразнящий... Будь на месте Брюса мужчина-бета, смех женщины-альфы заворожил бы его, заставил уважать и подчиняться. А вот омегу такой смех парализовал бы от макушки до пальцев ног и отдал бы во власть Лоис безоговорочно. И что, если?.. Это «если» стегнуло по сердцу раскалённым железным прутом, и зверь внутри Брюса, не успев успокоиться, снова кинулся вперёд, натягивая и грозясь порвать свои цепи. Что, если Кларк уже был в её власти? Что, если он больше не принадлежал ему? Что, если, не выдержав обиды, он и правда оставил, забыл его, отдал себя другому человеку? Что, если он... никогда не любил его? Эта мысль причиняла такую острую и невыносимую боль, что Брюс не выдержал — обхватил себя руками и что есть сил впился пальцами в плечи, пытаясь хоть как-то облегчить эту пытку. Боль сложила его пополам, он лёг лицом на стол и, как брошенная на берег рыба, открыл рот в молчаливой попытке протолкнуть хоть каплю кислорода в парализованное спазмом горло. Лоис молча подошла к нему и положила ладонь на его плечо. — Он спрашивал о тебе. Брюс не хотел уточнять, о ком идёт речь. Кто именно «он» и о ком именно «о тебе». Задавать эти вопросы было в равной степени опасно и безрассудно. Правила поменялись: он больше не был боссом здесь. Он был лишь безвольным рабом своей любви, и эта женщина, будучи единственной нитью, которая связывала его с Кларком, стала — здесь и сейчас — главным для него человеком: источником воздуха, света, радости и покоя — чего угодно, лишь бы она снова сказала эти четыре слова, которые делали его живым. Зверь, забившись в тёмный угол, жалобно скулил от ужаса. — Повтори... — прохрипел он сквозь зубы, пытаясь поднять голову и посмотреть ей в лицо. — Он спрашивал о тебе, — повторила Лоис, и Брюс почувствовал, как спазм отпускает его горло и кислород красной волной вспарывает страждущие лёгкие. «Он спрашивал о тебе». С этой мыслью, по крайней мере, можно было жить. Отдышавшись и вернув самообладание, Брюс встал из-за стола и стянул со спинки кресла пиджак. Оставаться здесь и вести разговор в прежнем тоне не было ни желания, ни смысла. — Прогуляемся? — спросил он у Лоис. Они стояли на берегу залива уже двадцать минут, а до этого час шли пешком от офиса Брюса, по пути заглянув в кафешку на углу за пончиками и кофе. Всё это время они не переставая беседовали, и говорил по большей части Брюс, в основном на совершенно посторонние темы. То и дело он ловил себя на неожиданных откровениях о детстве, работе, семье, увлечениях и каждый раз пытался вернуть разговор к Супермену, но безуспешно. Едва он пытался завести о нём речь, Лоис профессионально уходила от ответа, в свою очередь заваливая Брюса вопросами, комментируя его реплики и уводя разговор так далеко в сторону, что он, ловя себя на очередном откровении, едва не хватался за голову. Если бы Лоис захотела опубликовать их беседу, Брюс предстал бы в этом материале растерянным и беспомощным ребёнком, выбежавшим погулять и забывшим, как выглядит родительская дверь. Вопросы, которые задавала Лоис, без промаха били в его оставшееся без брони сердце, и Брюс отвечал на них, надеясь, что потом заговорит она. Но пока что мисс Лэйн лишь играла с ним, как щенок с раненым львом. — Странно, что мы шли сюда пешком, — улыбнулась она, окидывая взглядом набережную. — Я полагала, что Брюс Уэйн передвигается исключительно на своем чёрном автомобиле. И в основном ночью. Ещё один намек. Какой по счёту — десятый? Двадцатый? Брюс ответил бы, если считал. Лоис допила свой малиново-шоколадный латте и кинула чайкам остатки бисквита из бумажного пакета с логотипом пекарни. Птицы загалдели, шумно суетясь и на лету ловя угощение, Лоис засмеялась. Брюс тоже улыбнулся неожиданному воспоминанию. В таком же пакете Кларк когда-то оставил ему свой диктофон, передав его через Грейс. Наверно, тоже покупал пончики. Или вафли. Кажется, с того дня прошла целая жизнь. Эта мысль согрела Брюса лучше, чем картонный стаканчик американо в руке. Почему Кларк сделал это? Почему отдал ему диктофон? У него не было причин отказываться от шантажа и компромата. Откровения Брюса, записанные на пленку, могли бы при желании обогатить его или помочь сделать блестящую карьеру в журналистике. Одно слово — и ты уже редактор газеты, а то и директор целого издательского дома, чем плохо? Кларк не воспользовался этой возможностью. Конечно, он ведь был непогрешимым Суперменом, божеством без страха и упрека — зачем ему вся эта материальная суета? Ещё вчера Брюс придерживался этой версии, пытаясь задушить ростками злости и презрения распустившийся в душе хрупкий цветок неизведанного, нового для себя чувства. И понадобилось всего три строчки в газете, чтобы наполнить умирающий цветок новой силой и жизнью. Три строчки, напечатанные на сером листке офсета, вырванного из газеты, сложенного вчетверо, спрятанного в кармане, прижатого к сердцу через два слоя ткани. Кларк сделал это потому, что хотел, чтобы между ними всё было честно. Потому что с самого начала он был с ним не по причине, а без причин. И, признаваясь на весь мир в своей слабости, этот сверхчеловек, это совершенное оружие, это неуязвимое бессмертное существо, этот Супер-мать его-мен сообщал Брюсу (а кому же ещё?), что он всего лишь влюблённая омега, которая мучается и страдает от самодурства своего слепого от ревности альфы. «Какой же ты идиот, Уэйн! — поздравил себя Брюс и залпом допил остывший кофе. — Столько времени потерял, как последнее чмо, не замечая очевидных вещей! Да тебе не то что корпорацию, детскую карусель доверить нельзя! Вот же тряпка!» Мир внезапно перестал быть пустым и серым. — А не хотите взять интервью у меня, мисс Лэйн? — невежливо перебил он Лоис, кажется задававшую очередной вопрос. Журналистка, если и удивилась перемене тона собеседника, не подала виду. — Есть повод? — Она скользнула по нему взглядом и перевернула пакет, высыпая из него оставшиеся крошки. Одна из чаек, осмелев, села на парапет в футе от её руки. — О да. Есть. — Он смял пустой стаканчик в ладони и запустил им в ближайшую урну. — Сенсация! Брюс Уэйн больше не считает Супермена врагом! Ну, или придумайте сами заголовок получше. Как вам такой повод? Лоис изогнула бровь и улыбнулась, всё ещё наблюдая за птицами. — Где же ваш диктофон, Лоис? — Брюс театрально возмутился и всплеснул руками. — Что, даже блокнот не захватили? — Я запомню ваши ответы, мистер Уэйн. Голос Лоис внезапно стал жёстким. Она резко смяла пакет и сунула его в карман плаща. Чайка презрительно крикнула, слетела с парапета и полетела вдоль набережной. Брюс проводил её рассеянным взглядом. — Как давно вы перестали считать Супермена врагом и что стало тому причиной? И ещё один вопрос: как вы относитесь к произволу и самосуду Бэтмена в Готэме? — При чём здесь?.. — начал было Брюс, но осёкся, встретив взгляд Лоис. Как и до этого в кабинете, она смотрела на него тяжёлым немигающим взглядом удава, от которого становилось одновременно жарко и холодно. «Знает?» — вопрос родился в голове холодной вспышкой. Страх. «Он рассказал ей?» — ещё одна вспышка. Горячая. Злость. Нет сил терпеть. Это убьет его. Он схватил Лоис за плечи и встряхнул, не заботясь о том, что вокруг них гуляла куча зевак, многие из которых уже опознали и его и журналистку. — Что тебе известно, Лоис? Зачем ты играешь со мной? Ты сказала, что он спрашивал обо мне. Кто спрашивал? О ком ты говоришь? Лоис повела плечами, высвобождаясь из капкана его рук, и оправила складки плаща. — Держите себя в руках, мистер Уэйн. Вы похожи на сумасшедшего. Она снова отвернулась к парапету. На город опускались сумерки, и свет окон из близлежащих небоскрёбов отражался в воде тысячами жёлтых огоньков. Брюс подошёл и встал рядом, прижимаясь к женщине плечом. С виду их можно было принять за влюбленную пару — так тесно и близко они стояли. Брюс наклонился к Лоис, отвёл прядь её рыжих волос и зашептал ей на ухо горячо и быстро, пока не передумал: — Мне кажется, Бэтмен на самом деле неплохой парень. Понятно, что он сам за себя, одиночка. Но, может, это потому, что он никому не доверяет? Или потому, что его никто не любит? Лоис повернулась к нему. Стоя она была намного ниже Брюса даже на каблуках, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом — и в её глазах он увидел недоверчивое удивление. — Разве его никто не любит? — спросила она шёпотом. Брюс нервно улыбнулся. Их разговор всё больше напоминал (по крайней мере внешне) сцену из дешёвого романа. Ещё секунду — и Лоис повиснет у него на шее и начнёт признаваться в своих чувствах. Он отогнал эти мысли. Лоис — альфа, по сути видовая конкурентка, и, разумеется, не флиртовала с ним. Вопрос, который она задала, был лишь кирпичиком — одним из многих — на узкой дороге над пропастью, в которую каждый из них боялся упасть первым. Он умолк в поиске ответа, разглядывая потемневшую воду. Огни родного Готэма зажглись по ту сторону залива, освещая сумеречное небо. Брюс покачал головой. Не было ни единой возможности ответить на вопрос Лоис правильно: любой содержательный ответ делал уязвимым или его, или её. Или Кларка. Это был тупик. — Я не могу ответить на этот вопрос. И ты знаешь почему. Лоис усмехнулась: — Пятая поправка? — Вроде того. — Брюс хмыкнул и поднял воротник пиджака. От воды тянуло холодом. Они молча стояли рядом и смотрели в чёрную воду, балансируя каждый на своём краю пропасти и не имея возможности сделать шаг навстречу. Он не открылся бы ей, потому что не открывался никому. Она не могла говорить, потому что хранила чужую тайну. Казалось, вечность прошла с того момента, как они умолкли, когда Лоис наконец нарушила молчание: — Можно я сама отвечу на свой вопрос? Её голос дрожал. Боится? Замёрзла? Брюс резко обернулся; в голубых глазах журналистки плескались страх и неуверенность, она кусала губы, будто ругая себя за то, что всё-таки заговорила. Он хотел обнять и успокоить её, на мгновение забыв, что перед ним альфа, но Лоис тут же отстранилась, выставив вперёд руку, смятение в её взгляде мгновенно сменилось свирепым огоньком. Её зверь тоже не спал. — Да, конечно. Ответь, пожалуйста. — Брюс отступил и примиряюще показал ладони. — Спасибо. — Лоис мотнула рыжей копной волос и скрестила руки на груди. — Послушай, Брюс. То, что я делаю сейчас, я делаю не для себя. Я отвечу на вопрос. И больше вопросов не будет. Обещай мне. Он кивнул. — Хорошо. — Обещай, Брюс! — Обещаю. — Не искать меня. Не мешать мне работать. И не задавать других вопросов. Обещай! — Обещаю. Не искать. Не задавать. — Хорошо. Я верю тебе. Она подошла и взяла его за руку. Крепко, не по-женски, сжала ладонь ладонью. — Спроси. Он растерялся на мгновение, не понимая, что она имеет в виду, потом вспомнил. Вопрос, конечно же. Её вопрос. — Разве его никто не любит? — осторожно спросил он, глядя Лоис в глаза. Она улыбнулась. — Знаешь, о чём он сказал мне, когда я выключила диктофон? Он спросил, не конченный ли он идиот. Потому что только конченный идиот, убегая от альфы, в которого влюблён по уши, будет искать спасения в городе, который пропитан его любимым насквозь, от подвалов до крыш. Он в Готэме, Брюс. В городе, который пахнет тобой. После разговора с Лэйн стало легче дышать. Брюс не рвал с шеи плотный галстук, казавшийся ему до этого главной причиной нехватки воздуха. Нет. Всё стало гораздо проще и сложнее одновременно. Получив то, что ему было нужно — кусочек информации, он не требовал большего, — Брюс вдохнул полной грудью. — Альфред, я лечу в Готэм. — Я вижу, сэр, — флегматично отозвался тот. — Что будете на ужин? — Ничего. Если всё пройдёт так, как планировал Брюс, то ужинать он будет дня через три, когда наконец-то выпустит Кларка из кровати, обессиленного и голодного, как и он сам. Вот тогда им обоим пригодятся кулинарные умения Альфреда. А пока... А пока Брюс окончательно просчитывал все пункты плана в голове, не просто надеясь на удачу. Он знал, верил, что всё должно получиться. Предвкушение и нетерпение клокотали в его душе, опьяняя и радуя. Уже очень давно он не испытывал подобных чувств. Всё казалось пресным и блёклым до тех пор, пока он не встретил Кларка, а теперь яркость чувств и ощущений сбивала с ног. — Зря, — вернул его к реальности голос Альфреда. — Баранина сегодня удалась на славу. Вам бы понравилось. — Спасибо, — рассеянно ответил Брюс, выводя бэтвинг на кратчайший курс. — Но у меня сегодня другие планы. — Ночевать будете дома или у «планов»? — вздохнув, спросил Альфред. — Баранины может хватить и на двоих. Брюс против воли усмехнулся, представив, как приводит домой Супермена и сообщает Альфреду, что теперь тот будет жить с ними. Картинка была настолько идеальной, что даже в глазах защипало. «Всему своё время», — окончательно решил Брюс, попрощался с Альфредом и считал последние минуты до того, как исполнит задуманное. Решив, что извинится перед Гордоном позже, Брюс оборвал короткие тросы, державшие его знак на стекле фонаря, а потом грубо намалевал на пыльном стекле неровный пятиугольник, размашисто вывел на нем S и включил в сеть. Яркий луч, перечерченный тёмными линиями, прорезал тьму ночного Готэма, и впервые за два десятка лет над городом светился знак надежды, а не распростёртые крылья летучей мыши. Он был виден из любого места города, и Брюс с радостным нетерпением ждал, когда же Кларк увидит его, поймёт, как его ждут. Брюс стоял на краю крыши, глядя, как под его ногами плыли яркие реки огней, как вспыхивали окна в домах, где разбуженные жители, как один, всматривались в небеса, привлечённые знаком не своей надежды. Ветер, поднявшийся к середине ночи, разметал полы плаща Бэтмена, трепал их, как паруса в шторм, и это было единственным, что Брюс слышал, кроме бешеной скачки пульса в ушах. Его нетерпение росло с каждой минутой ожидания, и он не мог не улыбаться, представляя, как будет мучить Кларка за каждую секунду, заставляя умолять. Кровь закипала от одной только мысли, и холодный ветер нисколько не остужал горящего от нетерпения Брюса. Но время шло, тёмное небо с горящей в нём S затмевало свет луны, по улицам города заклубился туман с залива, а Кларка всё не было. — Приди, приди! — требовательно шептал Брюс, зная, что его услышат, но повторял свой зов, как мантру. — Приди, приди! — зло требовал Брюс, и собственный шёпот заглушал остальные звуки. Ожидание начинало злить его: не так сильно он обидел Кларка, как тот пытался показать. И гораздо сильнее своей обиды тот должен был скучать по Брюсу. Ожидание сводило с ума. На ум приходила только одна мысль: Кларк набивал себе цену, заставляя своего альфу ждать, и Брюс всё сильнее хотел наказать его за это, пусть даже наказание будет сладким для них обоих. Увлечённый фантазиями о том, как будет карать Кларка в своей постели, он не сразу услышал, как позади него развевается другой плащ. Первым, что он почувствовал, был запах — горячий, обжигающий гортань, будивший все чувства разом. Это был запах Кларка, его омеги, его непослушной, обиженной омеги, вина перед которой была огромна — так же, как и раскаяние альфы. Брюс медленно обернулся, выгадывая время перед тем, как сказать свои главные слова. Над крышей, не касаясь её ни дюймом ноги, парил Супермен, как призрак прошедшего Рождества. Лицо его было суровым и напряжённым, он смотрел на Бэтмена — на Брюса, конечно — и молчал. И Брюсу вдруг тоже нечего оказалось сказать. В другое время, с другой омегой всё было бы проще. Можно было лишь включить на полную силу альфы, приманить запахом, распалить жаркой речью, и всё было бы решено. Но ему слишком повезло почти-заполучить лучшее, что было во вселенной, — Супермена. Поэтому все слова, что он нашёл после разговора с Лоис, что готовил для Кларка, сейчас казались неуместными и никчёмными. Слишком очевидна оказалась для распалённого Брюса обида Кларка, но и надежда тоже была сильна. Это придавало решимости на пути в Готэм, это же должно было помочь сейчас. Но Брюс поражённо молчал. Кларк был здесь, всего в нескольких футах от него, нависал над замершим Брюсом как идол укора и стыда, и холод его глаз мгновенно остудил весь пыл Уэйна, самонадеянно готовившегося к тому, что омега сама бросится в его объятия, стоило только появиться перед ней. — Я тебя искал, — с трудом признался Брюс. — Это было сложно не заметить. Брюс перевёл взгляд на горящий в небе символ и вырвал шнур питания, мгновенно погрузив крышу здания в ослепительную тьму. Лишь спустя несколько мгновений световой шум города позволил рассмотреть и Кларка, и всё, что было рядом. Брюс, чувствуя, как тяжелеют ноги, сделал шаг к нему. Горло перехватывало от невысказанных слов, оказавшихся глупыми и бессмысленными перед лицом настоящей беды, осознание которой оглушило Брюса. — Кларк, я... — Да, Брюс. Это всегда ты. Всегда только ты. Никогда «мы». — Кларк, я... Слова, тысячу раз повторённые в уме, куда-то испарились, оставив после себя только бездонную пропасть стыда и горечи от того, что он сказал в их последнюю встречу. Кларк был рядом, но казался сейчас таким далёким, что его невозможно было бы коснуться — как Полярной звезды. — Кларк, я сожалею о том, что сказал, я был не прав, я раскаиваюсь и хочу сказать только, что... — выпалил на одном дыхании Брюс, но замолчал, остановленный лёгким взмахом руки. — Тебе ведь тоже плохо без меня! — вынул он последний козырь. — Лоис сказала... — Лоис? — удивился Кларк. — Она ничего не могла сказать тебе. — Но сказала. И я склонен верить ей. Кларк испытующе смотрел на него исподлобья, и Брюсу стало не по себе. Кларк искал в его лице, закрытом маской, доказательства того, что Лэйн предала его доверие. И самым страшным было то, что он его нашёл. — Солидарность альф? Как мило. В этом вся ваша суть. Только ваше, всегда только ваше — всё и все должны быть только вашими, и вы с такой лёгкостью предаёте доверие! Язвительность и злость Кларка казались в этот момент настолько неправильными, будто он говорил наоборот. Это было настолько не его, что от наигранности скрипело на зубах. Брюс поморщился от этого ощущения. — Но в этом же и ваша слабость, — закончил Кларк. — Вы ломаетесь, когда ваши вещи вдруг оказываются не вашими. Ты обидел меня, Брюс. Очень сильно. И ты не имеешь понятия насколько. Лоис сделала глупость, рассказав тебе про наш разговор. Я не знаю, зачем ты искал меня. В то, что хотел извиниться, я не могу поверить. Брюс холодел с каждым его словом. Всё, что грело его на пути в Готэм, всё, что ожило в нём после признания Лоис, сейчас покрывалось льдом, всё сильнее после каждого слова Кларка. Кружилась голова, в горле встал сухой ком, и по позвоночнику шла остужающая волна от того, насколько глубоко Брюс понимал, что говорил Кларк. Но и сдаваться Брюс не умел. — Я люблю тебя. И если ты тоже, то знай: я буду ждать, — сделал он последний ход. Назад пути не осталось. Кларк, услышав это, замолчал, пристально взглянул на него, но ничего не ответил. — Я буду ждать тебя везде и всегда, — сказал Брюс, уже не надеясь на ответ, но Кларк и здесь удивил его. Взмыв в небо, он на мгновение завис над крышей. Его тяжёлый взгляд будто могильной плитой давил на Брюса, и тот едва дышал: снова стало не хватать воздуха. Кларк молчал, делая ситуацию невыносимой, Брюс стянул с лица маску, пытаясь ухватить ртом чуть больше кислорода, но не мог. Его жизнь, он сам — всё сейчас зависело от того, что скажет — или не скажет — Кларк. — Жди, — произнёс он и скрылся, оставив Брюса наедине с разрушенными планами, надеждами и любовью. И только маленький лучик надежды от его последнего слова не давал Брюсу окончательно сойти с ума.