The Dark Side of The Moon

«Ведь это, наверно, любовь, да? — когда ты счастлив оттого, что испытываешь самые ужасные чувства?» Грегори Дэвид Робертс, «Шантарам»

«Она была одета очень красиво. По-непривычному элегантно. Но это не придавало ей того же шарма, как и многим женщинам — во-первых, наверно, потому, что она не женщина, во-вторых — эта одежда смотрелась на ней как маскарадный, если не сказать клоунский, костюм. Так что же вы, девушки, пытаетесь доказать нам, напяливая на себя самые лучшие и неподходящие шмотки из гардероба и безжалостно заливая лицо тонной косметики? Кажется, я смутно догадываюсь, что вами движет — желание показать нам, чтó мы теряем. И это иногда срабатывает — только у тех, кто обладает природным очарованием, готовым пленить не только своей красотой, но и непокоримой внутренней энергией, овладевающей всем нашим телом и всеми нашими мыслями… Но не будем о таких женщинах, ведь разговоры о них порождают во мне мысли о той, кого я до сих пор безрассудно люблю и не уважаю. А гамма этих чувств причиняет мне тупую боль. Короче говоря, Вилл не из таких женщин — она вообще не из женщин. Она такая же, как и ты — наивная, робкая девушка с доверчивым взглядом и милой улыбкой. Не прими эти слова за сравнение — я знаю, какие вы разные, но между всеми девушками вашего возраста есть что-то общее — вы еще не стали женщинами, и это, я думаю, не совсем связано с потерей девственности и прочей херней. Ты, сестренка, в этом одеянии, конечно, выглядела бы роскошнее и обворожительнее, чем Вилл, но также смешно и нелепо. Но ты бы и не пошла на ту глупость, на какую пошла она — потому ты до сих пор и остаешься для меня самой лучшей девушкой на свете, в которую можно позволить себе влюбиться до потери мозгов и, позабыв о мирской суете, что составляет нашу жизнь. Ты останешься для меня идеалом навсегда — единственной и неповторимой, и боюсь, это «нездоровое» чувство к тебе никогда не пройдет. Сейчас я скажу тебе то, о чем постоянно скрывал последний год: мы часто ссорились с Вилл из-за моего отношения к тебе и того, как ты это отношение поощряла. По этой причине Вилл и рассталась со мной два дня назад, сидя в полутемном углу кафе напротив меня и нервно хлопая накрашенными ресницами. Я хотел вновь возразить ей, но промолчал — я почувствовал непередаваемое облегчение оттого, что она сама бросает меня, что мне не приходится заикнуться о другой женщине и вообще о том, что мои чувства к Вилл безвозвратно стерлись еще в Нью-Йорке до того, как я встретил Нериссу. И если по моему виду она не могла угадать всей правды, то значительная часть истины все же просочилась сквозь мой спокойный взгляд — Вилл поняла, что её обвинения меня ничуть не смутили, и это её только взбесило. Она выговорила мне все, что держала в сердце все это время - то, что я тряпка, и какие мы с тобой невероятно плохие и ненормальные. Я молчал и слушал её, думая о тебе — ты снова оказалась для меня спасением, хоть тебе и пришлось невольно сыграть в этом не самую приятную роль. Я спросил у неё, почему она не рассталась со мной раньше, и она ответила, что не хотела ранить меня и выходить в этом случае своего рода предательницей — девушкой, не дождавшейся парня. Я сказал ей, что девушки, которые не дожидаются своих парней — самые лучшие. Они честны не только с собой, но и с жизнью — не обременяют себя, судьбу и вообще род человеческий насильственным ожиданием и притворством. Я сказал ей, что ей стоило сообщить мне обо всем, даже когда я был в Америке. Корнелия, я знаю, я был груб. Но и это не так страшно. Страшно другое — я был не прав. Ведь я сам обманывал её, находясь там, и сидя в кафе перед ней воспользовался случаем, который из ожидаемой пытки обернулся для меня удачей. Она ушла, и я смотрел на её слишком худые ноги в прозрачных колготках и думал о том, как ей, должно быть, холодно на улице. Одним словом — свобода. Двумя — мы расстались. Меня мучает совесть от того, кем я являюсь, но чувство эгоизма во мне сильнее, и я думаю, ты поймешь меня и не станешь обвинять. Когда ты прочтешь это письмо, я буду уже в Бернси. Вернусь через неделю, и прошу тебя об одном: не общайся с Риком и будь осторожна с Седриком. Люблю тебя всем сердцем. Твой Мэтт. P. S. Прости, что не покрасил твой потолок. Обещаю, что займусь этим, как только приеду. « Ты откладываешь письмо от брата и опускаешься на мягкую постель, которая пахнет им — его одеколоном, его телом. Она пахнет его улыбкой и любящим взором. Чувство облегчения позволяет тебе спокойно вздохнуть. В тот вечер, когда ты вернулась от Фобоса в подавленном настроении, Мэтт домой не вернулся. Поздно ночью к вам постучался неизвестный молодой человек и, всунув в руки открывшему дверь Рику конверт, убежал прочь. Фортуорт растерянно прошел в гостиную с письмом в руках, медленно объясняя, что случилось, и ты нетерпеливо вырвала конверт из его рук и распечатала письмо. Ты сразу узнала корявый почерк Мэтта: «Я уезжаю в неизвестном направлении на неизвестный срок. Прошу не искать меня и не беспокоиться — я смогу о себе позаботиться. И самое главное — простите меня. Я не хотел бы причинять вам неудобства, являясь частью вашей жизни, но мне необходимо уехать. Люблю вас всех. Мэтт.» Это письмо мало о чем говорило, и тревога тут же вселилась в сердце каждого. Но теперь у тебя было другое письмо, которое говорило о бóльшем, но не совсем о том, что интересовало тебя в первую очередь. Он рассказал о расставании с Вилл, и эта мысль, судя по всему, грызет его до сих пор. Но он сообщил тебе, где находится — и по названию города и одноименного университета несложно догадаться, по какой причине Мэтт отправился в Бернси. Ты мысленно поблагодарила Мэтта за письмо и пожалела, что не было указано обратного адреса. Он отнял у тебя возможность порадовать его теплыми словами и рассказами о насыщенных днях, а особенно о предстоящем свидании с Седриком. Но, возможно, так оно и должно быть: это расставание без возможности как-либо связаться вам в какой-то степени необходимо. Ты вспоминаешь о Седрике, и даже запахи Мэтта с его постели не могут удержать тебя в темной комнате — ты погружаешься в непокоримую тайну букиниста, которая в любой момент может оказаться невыносимой посредственностью. Но ты искренне надеешься, что она таковой не окажется, иначе это будет настоящей пощечиной, ударом ниже пояса, ножом в спину, — называй как хочешь. В своем письме Седрик обещал отвести тебя в какое-то интересное место, и ты полностью уверена, что эта загадка уж точно не окажется разочарованием. Сегодня в шесть вечера букинист будет ждать тебя у подъезда, чтобы хоть немного раскрыть перед тобой часть себя. За эти три дня ты нередко задавалась вопросом, успела ли соскучиться по нему, и получала отрицательный ответ — невозможно соскучиться по человеку, с которым итак видишься раз в неделю. Но в твоем сердце поселилось другое тревожное чувство, отличное от тоски — чувство разочарования в самой себе, будто совершила маленькое преступление. И этим преступлением был визит в книжную лавку два дня назад. А сейчас на часах десять утра, и до его появления у твоего дома остается восемь долгих и тоскливых часов и, наверно, лучшее, что ты можешь сделать для себя, — это уснуть крепким спокойным сном и набраться сил для предстоящего вечера. 17:47 Розовая помада, тушь, неуверенный взгляд голубых глаз. Густые светлые волосы, спадающие до пояса. Синее вязаное платье. Серое пальто, высокие сапоги. — И не забудь мой шарф. — Мама вновь протягивает горячо любимую тобою вещь. — Спасибо, мам. — Улыбаешься ей уголками губ и, кажется, она замечает беспокойство в твоих глазах. — Куда сегодня приглашает тебя Рик? — Рик? — Непонимающе смотришь на неё, но внезапно вспоминаешь, как неделю назад по непонятной причине назвала Седрика Риком. — Разве не так его зовут? — В уголках её глаз появляются морщинки. — Я почему-то подумала о Фортуорте, мама. Его тоже зовут Рик. — Обвязываешь светло-сиреневый шарф вокруг шеи, и мама помогает тебе высвободить волосы. — Не хочешь как-нибудь пригласить его на обед? — Может быть, на ужин… — Берешь сумку и стремительно выходишь из дома. 17:54 Выходишь из подъезда и чувствуешь, как сердце с шумом отбивает удары, эхом отражающиеся в твоей голове. Не больна ли ты? Смотришь на распущенные волосы букиниста и вишневого цвета пальто. Кажется, он слышит твои шаги, но оборачиваться не торопится. — И давно ты меня ждешь? — Делаешь выдох на последнем слове. — Восемь минут. — Он наконец оборачивается, и в глазах его горит непривычный огонь, что вселяет в сердце непонятную надежду. Однако ты с тревогой отмечаешь, что его итак худое лицо стало тоще, под глазами появились мешки, а сами глаза, эти бездонные океаны, будто наполнились острым холодом, несмотря на огонь, появившийся в них при виде тебя. — И это весьма приятное занятие. — Он подставляет тебе свою руку. — Ждать меня? — Смотришь на очертания красивого профиля, и вы под руку удаляетесь прочь от дома в неизвестность, в которую он тебя ведет. — Да. — Седрик улыбается. — Признаюсь, что твое появление в моей жизни заметно скрасило её. Я уже позабыл, каково это… Ожидание возлюбленной у её окна, прогулки по городу… Чувство молодости. — Странно… Тебе уже приходилось испытывать всё это. И то, что происходит сейчас, между нами… Это тоже на что-то похоже? — Я не совсем понимаю, о чем ты. — Улыбка покидает его красивое лицо. — Ах… — Закатываешь глаза и нервно улыбаешься. — Я хочу сказать… Что я не вызываю у тебя никаких новых чувств. И вообще, Седрик, ты очень странный мужчина. Мне многое хочется сказать, но я не знаю, за что ухватиться. Все нужные слова… Они ускользают. — Поражаешься внезапному потоку эмоций, которые воплотились в эту бессвязную речь. — Понимаю. Я слишком старый. — Как бы эпично ни выглядели эти слова, Седрик произносит их с довольно серьезным видом, а слово «старый» прозвучало даже как-то жестко из его уст. — Думаю, «старый» — совсем неподходящее слово. — Сильнее сжимаешь его плечо. — Взрослый. Ты взрослый, Седрик, мне просто надо к этому привыкнуть. — Даже такой старый мужчина как я, который испытал многое, имеет право на… нежные чувства. Имеет право жить. — Седрик усмехается. — Ты ошибаешься, если думаешь, что мужчина, которому за тридцать, всё в жизни повидал и испытал и что в мире больше не найдется женщины, способной не только возродить в нем что-то, но и зародить нечто совершенно новое и неизведанное. — Во мне нет этого понимания, которое есть у девушек из романов. — Бросаешь взгляд на прохожего с букетом из полевых роз. — Им достаточно одного взгляда, чтобы понять если не всё, то многое; и им достаточно своего сознания, чтобы хранить в них слова, которые произносить не следует. — Переводишь взгляд на Седрика, который смотрит на того же прохожего, но спустя мгновение ваши взгляды встречаются: нетерпеливый твой и отчужденный его. — Но мне многого недостаточно. Я люблю тайны, и люблю 'твою' тайну, и… Наверно, просто не стоит об этом говорить. — Я бы так не сказал. — Лицо Седрика вновь озаряет улыбка. Он замедляет шаг. — Это очень интересная тема для разговора. Но такие признания даются легче и имеют эффект посильнее, если люди долго смотрят друг другу в глаза. К примеру, сидят за чашкой кофе или спят в одной постели и неотрывно следят за взглядами друг друга, за движениями рук и губ. Нужен непрерывный контакт. Физический контакт, ты понимаешь, о чем я? — Думаю, ты прав. — Чувствуешь, будто проиграла в неравном бою. — У тебя бывало такое? — Да. — Что именно? — Ну… Как ты и сказал. Долго смотреть друг другу в глаза за чашкой кофе или лёжа в одной постели. И говорить. Много говорить. — С кем же? — В голосе букиниста слышатся незнакомые нотки непонятно чего. И если ты не можешь дать определения этому выражению, этой интонации, то что-то внутри тебя подсказывает, что одним словом это можно было бы описать так: хаос. — С моим братом. — Вспоминаешь о Мэтте, который сейчас черт знает чем занимается в проклятом Бернси из-за второсортной писательницы. Переводишь взгляд на Седрика и появившуюся складку у него на лбу. Он останавливается. — Значит, ты очень близка со своим братом, и это, наверно, очень хорошо. — Седрик усмехается с непонятной горечью. — Но и у меня есть шанс стать ближе к тебе. Хотя бы за чашкой кофе. — В его глазах загорается блеск. — Закрой глаза. Закрой глаза — всё совсем как в романах, хоть ты и не являешься девушкой из этих книг. Но он попросил сделать это, и ты слушаешься: закрываешь глаза в ожидании традиционного поцелуя. Очень романтично, но слишком просто. Не для Седрика. Однако вместо поцелуя ты чувствуешь прикосновение мягкой ткани к своему лицу. — Теперь открой глаза. Что ты видишь? — Темноту! — Дотрагиваешься до повязки у себя на глазах. — И ты будешь вести меня так по городу? — Ты против? — В голосе Седрика появляется озорство. — Нет, но… Я никогда раньше так не гуляла. — Не страшно. Это весьма увлекательно, если не споткнуться и не удариться головой об асфальт. Но ты держись за меня покрепче, пойдем. Я не долго буду тебя так мучить. И вы пускаетесь в путь. Пару раз ты все же чуть не упала, но крепкие руки букиниста вовремя успели тебя удержать. На секунду вы останавливаетесь, и ты слышишь звук открывающейся двери. Проходите вперед, и ты узнаешь этот запах: запах книжного магазина, запах старой бумаги, запах мыслей людей. Удивляешься, что для того, чтобы привести тебя в книжный, понадобилась такая секретность. Может, так он хотел удивить тебя, но вместо ожидаемого удивления (и, чего скрывать, восторга) ты спотыкаешься о черно-белую реальность и разочарование. Но виду не подаешь. Седрик не торопится снимать повязку с твоих глаз и медленно ведет тебя в разных направлениях, будто по лабиринту. Наконец, ты разрушаешь напряженное молчание: — И долго еще мы будем так бродить? — Спрашиваешь с улыбкой на лице, но в душе царят беспокойство и нетерпение. — Мы уже пришли. — Почему-то Седрик отвечает тебе шепотом. Слышишь, как ключ дважды поворачивается в замочной скважине, и Седрик подталкивает тебя вперед, громко хлопнув дверью. Собираешься снять повязку с глаз, но букинист тебя останавливает. — У меня был друг из Кандагара. — Седрик помогает тебе присесть. — Мы познакомились в очень далекой и прекрасной стране десять лет назад. Я был молод — мне едва стукнуло двадцать четыре, и мир открывал передо мной все свои пути и возможности, всего себя — от грязи, в которой я жил, до роскоши чужих жизней, что так хотелось забрать себе. Да, я был молод и глуп, и, возможно, то было самое прекрасное время в моей жизни. Я встречал неповторимых людей, и он был одним из них. Он был старше меня на одиннадцать лет, а в том возрасте эта разница казалась такой существенной. У него была женщина — очень красивая женщина, — которую он безумно любил. Он познакомил нас: я должен был стать ей братом, а она мне — сестрой. И однажды… — Седрик останавливается и садится рядом. — Однажды он исчез. Навсегда. — Навсегда? — Поворачиваешься в его сторону и кожей ощущаешь его неровное дыхание. — Да. Его не стало. Так ведь говорят? Есть смерть. И есть жизнь. Такое случается. — А что случилось с его женой? — Она ждала от него ребенка, и я взял на себя заботу о ней. Я был свободен и научился кое-как зарабатывать на жизнь там, куда меня забросило судьбой. И это было до абсурда нормальным для такого, как я. Я поселил её в своем доме, пытаясь создать все условия, чтобы она родила здорового ребенка. И, конечно, я хотел бы стать ему отцом, но не мог — и не смог. — Что-то пошло не так? — Да, всё изначально шло не так, милая Корнелия… — Седрик снимает с твоих глаз повязку, и вплотную приближает свое лицо к твоему. — Я любил её — вот что было не так. И полюбил я её не после смерти моего друга, а с самого первого взгляда на неё — это чувство поселилось во мне вместе со стыдом, пытаясь выжить в этой борьбе внутри меня, и заметно в этом преуспевая. — Седрик остраняется, а в глазах его горит безумный огонь, будто он вновь переживает те моменты. — Иногда мне кажется, что я никогда не поселил бы её в своем доме, если бы она была для меня просто женой погибшего друга. И она… Она всё прекрасно понимала, но у неё не было в этом городе никого, кроме меня. И осталась она со мной ради ребенка, которого впоследствии потеряла. — Седрик закрывает глаза, и на его лице появляется горькая ухмылка. — Мы никогда с ней не спали, и редко оставались наедине. Мы по прежнему оставались братом и сестрой, которыми нам не суждено было стать. Но и любовниками мы не стали. Мы остались друг для друга никем. А когда она потеряла ребенка, она потеряла всё — надежду, волю, себя… Тогда она улетела из Бомбея. Просто собрала вещи и улетела. — Ты жил в Бомбее? — Да, несколько лет. — И ты больше никогда её не встречал? — Встречал. Но я не был ей нужен. Она не говорила мне ничего о своих чувствах, всегда повторяя одно и то же: «Неважно, что я чувствую и как буду с этим справляться, важно другое — у меня был Амир, и, хоть его уже нет в живых, но он всегда будет стоять между нами.» — Мне кажется, она любила тебя. — Почему? — Я не знаю… Ты всё еще любишь её? — Нет. — Его голос дрогнул на этом слове. — Я давно забыл свою любовь к ней. Это была глупая любовь, обреченная на провал. Мы, люди, всегда любим то, что запрещено. И эти запреты ставит не государсвто или система, а наши собственные законы долга и чести - те, которым нас учит жизнь, и те, которые мы создаем интуитивно. И любовь и предательство оказываются сильнее наркоторговли или проституции. — И ты больше никогда не любил? — Я знал многих женщин, многие мне нравились, и во многих я влюблялся —, но нет, я больше никого не любил. — Седрик вновь приближается к тебе, загадочно улыбаясь. — Мне кажется, нет. Но есть кое-что интереснее определенного факта того, что ты любишь. — Что же это? — Его губы находятся в сантиметре от твоих, загоняя тебя в ловушку, выход из которой лишь один — прикосновение. — То, что я испытываю к тебе. Его обветренные губы осторожно касаются твоих, и вы замираете, словно статуи, высеченные руками неповторимого скульптора — чувства. Закрываешь глаза, погружаясь в поцелуй. Наслаждаешься. Чувствуешь его руку на своем бедре. Отстраняешься. — Боюсь, это не несет в себе ничего, кроме желания. — Опускаешь взгляд на его бледные руки, одна из которых до сих пор покоится на твоем бедре. — Ты так думаешь? — Я это вижу, Седрик. — Оглядываешься по сторонам. За всё это время, увлеченная монологом Седрика, ты даже не обратила внимания на место, куда он тебя привел. В том, что вы находились в его магазине, не было никаких сомнений. Но по этому месту сложно было бы догадаться, что оно как-то связано с книжным Седрика. Ты до сих пор не знаешь, как вы сюда добрались. И для чего он закрыл тебе глаза? Чтобы удивить или просто не показывать путь в свою тайную комнату? Седрик сдержал обещание — он привел тебя в поистине интересное и чем-то даже удивительное место. Стены этого небольшого помещения обставлены самыми разными полотнами — от копий известных произведений искусства до невиданных тобою ранее картин, причем число последних заметно превышает число первых. Большое пространство на стене занимает внушительных размеров восточный ковер с витиеватыми узорами и изображениями. С обеих сторон от него располагается по двери. Но самое странное заключается в том, что в комнате нет окон. До сих пор вы сидели на мягком лилового цвета диване, но помимо него из мебели в комнате находится огромный шкаф, небольшой деревянный стол и пара стульев. Чувствуешь, что тебе не хватает воздуха, да и от разнообразия картин, которое так бросается в глаза, только кружится голова. — И это твой дом? — Переводишь взгляд на Седрика, который развалился на диване. — Да… Возможно, это и есть мой дом. — Мы ведь внутри твоего магазина. — Все знают, что я живу в магазине. — Но почему? — Мне так удобно. — А как же семья? — У меня нет семьи, Корнелия. Я один. — Но у тебя есть брат. И мама, которой ты покупал цветы. — Моя мать умерла, когда мне было одиннадцать. — А как же цветы? — С чего ты взяла, что я покупал их для матери? — Седрик усмехается. — Я ничего не понимаю. Ты рассказал мне кое-что, но это лишь малая часть, которая запутала меня еще больше. — Я не могу рассказать тебе всё и сразу. Ты сойдешь с ума. — Почему здесь нет окон? — Они есть, просто их не видно. — Седрик улыбается и закрывает глаза. — Как это понимать? — Чувствую себя на допросе. — Это всего лишь интервью. — От влюбленной поклонницы? — От любопытной журналистки. — Очень жаль. Людям из прессы нельзя доверять. Иначе я бы многое тебе рассказал. — Букинист поднимается с дивана и медленно ходит по комнате. — Мы непременно узнаем друг о друге больше, но на это уйдет немало времени. И это нормально. Ты, к примеру, требуешь от меня историю моей жизни, но рассказывала ли ты мне что-то о себе? — Моя жизнь не так интересна, как твоя. — Для меня она намного интереснее моей. Всё относительно. — Может, и так. — Чувствуешь, что проиграла ему в очередной раз. — Расскажи мне о брате. Ты обещал в письме. — О Фобосе. Вряд ли то, что я расскажу, поможет понять кого-то из нас. — Седрик скрывается за одной из дверей и возвращается спустя минуту со свертком в руках. — Мы долго не виделись до недавнего времени. Кое-какие обстоятельства заставили его приехать в Хитерфилд ко мне. — Твой отъезд как-то связан с этим? — Да. — Седрик вновь садится рядом. — Это тебе. — Протягивает тебе сверток. — Но открывать будешь дома. Собираешься что-то ответить, но тебя останавливает странный звук за одной из дверей. Седрик отворяет дверь, и сквозь небольшой проем проскальзывает большой черный кот. Не отрывая от тебя взгляда, он прыгает на один из стульев и сворачивается в клубок. — Это Наполеон — мой кот. — Седрик улыбается и наклоняется к коту, чтобы погладить его. — Не знала, что у тебя есть кот… — Встаешь с дивана, чтобы подойти к Наполеону, но не успеваешь сделать и шаг, как Седрик тебя останавливает. — Нет, нет! Не подходи к нему. Он не любит людей. Поэтому никогда не появлялся в части магазина, где бывают посетители. — А там что, его комната? — Поднимаешь одну бровь и указываешь на дверь, за которой всё это время находился кот. — Он, конечно, социофоб, но не настолько. — Седрик смеется и берет тебя за плечи. — Ты очень странный мужчина, Седрик. — А ты самая красивая девушка, Корнелия. — Гладит тебя по щеке. Так вы и проводите еще час, завалившись на диван и разговаривая обо всем на свете. Седрик угощает тебя чаем и овсяным печеньем. Обсуждаете книги и фильмы. К Наполеону ты не приближаешься, а он просто перестал обращать на тебя внимание. Иногда Седрик касается твоих губ своими, но и это не самое прекрасное: покоряет тебя то, что он так искренне смеется рядом с тобой. Смеется над твоими замечаниями, над собственными мыслями, над чаем, который ты разлила на его рубашку. — Не страшно. — Седрик снимает мокрую рубашку, оставаясь голым по пояс. — Прости меня. — С беспокойством смотришь на его светлую кожу и слишком худое тело. — Не обожгла? — Нет, не переживай. — Он поворачивается к тебе спиной и открывает шкаф, а ты тем временем замечаешь несколько длинных шрамов на спине за его распущенными волосами. Хочешь спросить, откуда они, но останавливаешься — что-то подсказывает тебе, что лучше промолчать. Седрик наспех надевает свитер и поворачивается к тебе с полуулыбкой. — Итак, чем займемся? — Боюсь, мне пора… Уже слишком поздно. — Жаль. — Улыбка в одно мгновение покидает его красивое лицо. — Я провожу тебя. Букинист протягивает тебе сверток и вновь завязывает твои глаза, чтобы вывести тебя из своего логова. Хочешь спросить, почему он так делает, но тебя вновь что-то останавливает. Ты слишком счастлива, и той неизвестности, что он подарил тебе сегодня, достаточно для того, чтобы забыть о подозрениях хотя бы на один вечер. И вот вы уже у выхода из магазина. Седрик переворачивает табличку с «открыто» на «закрыто», и вы направляетесь в сторону твоего дома, не зная, что за вами следит младший Фортуорт.