Система. Глава 2. Дом.
4 июля 2016 г., 00:00
Только сами люди могут построить себе лучший мир. Иначе получается клетка. Терри Пратчетт «Ведьмы за границей»
Спустя всё-таки меньше, чем полгода, я вышла из комнаты. Нет, не потому что я типичный «человек в футляре», которому достаточно изредка проветривать палату, а потому что только сейчас меня выпустили погулять. И то не самой, а в таком смешном детском инвалидном креслице. Медсестра, та самая, с накрашенными глазами, объяснила, что это только потому, что гулять самой мне пока опасно, могут резко кончиться силы и я могу пострадать. Потому меня по свободному времени медсёстры выкатывали в колясочке на потеплевшую улицу, чтобы через часок закатить обратно, и по выходным родителям не возбранялась брать маленькое больничное креслице и тащить меня гулять. Кресло мелкое, с колёсами, и сдвинуть его самой та ещё задача. Зато в него удобно заползать, когда находишься по тому самому участку прогулочного парка, видимому из моего окна. Не будь оно столь массивно-тормозное, даже я со своим куцым весом умудрилась бы его не то что опрокинуть, а упасть вместе и пустить корни на месте падения, ибо вставать было бы и лениво, и сил бы не осталось. Вывозили меня изредка, когда у сестёр было свободное время, ведь прогулки мои в их обязанности не входили, но это всё равно было замечательно. Я могла встать и пройтись, потрогать руками веточки, редкие листочки, которые комкались в очаровательно пахнущие, пачкуче-зелёные комочки, растирались в руках в пачкучую кашицу. И первое и последующее естественно было запрещено, но как и многим послушным детям мне делали послабления. Тешу себя мыслью, что это было моё очарование, а не грустный опыт общения с капризными и активными детьми. Но разницы нет — мой мир крошечными шажочками расширялся, включая в себя коридоры с бледно-жёлтыми стенами, стойку ресепшена, больше похожую на письменный стол советских времён, редкие наплывы посетителей, одетых в основном во что-то традиционно японско-китайское, тени на грани зрения и теплеющий воздух. Если здесь жара летом такая же, как на юге Японии, я тут лягу и умру. Потому что когда холодно ещё можно одеться, а вот когда жарко остаётся только снять кожу. А пока погода радовала свежим ветром, зеленью, солнышком, на котором приятно и греться, и в тени от него прятаться. Изучать мир с новой точки зрения, заново знакомясь и с удовольствием от свежего воздуха, и с лёгким тремором от перепада температуры оказалось на редкость увлекательно. А после пережитого кошмара с головой, который продолжал напоминать о себе регулярными головными болями и горстями таблеток трижды в день, получалось всё это ценить. Возможность тупо дышать без трубки в горле, ходить, слышать, видеть. Мне повезло, что временно я лишилась лишь вкуса, но тот период всё равно наглядно показал, насколько люди зависимы от своих чувств. А по поводу чувств ходила в своё время байка, что во времена далёких шестидесятых, в момент очередного обострения, некая группа яйцеголовых поставила следующий эксперимент: человека поочерёдно лишили всех чувств, от зрения до вкуса. На эксперимент пошёл доброволец-смертник, результат был признан бесчеловечным и записи засекречены. Потому что сначала человек сошёл с ума, а потом начал выдавать данные, которые не могли быть ему известны. А потом стала твориться классическая чертовщина и группа учёных скоропостижно исчезла из общего доступа. То ли это был фееричный провал, то ли фееричный успех, но в одном я точно уверена: будучи овощем, все знания мира не помогут мне сказать ни что бы меня убили, ни что бы меня не убивали. Вот такие вот пирожки с котятками. Так что хорошо, что я есть, и, надеюсь тот момент когда меня не станет, не настанет.***
Помимо счастливых моментов выползания в больничный прогулочный садик, моим верным спутником на это время стало подобие азбуки и привычка греть уши везде, где удавалось разобрать знакомые слова. Дефицит общения, а что ни говори, был он у меня, и знатный, сказывался на моём знании языка. Я не то что умных слов и сложных предложений не понимала, я пару раз перепутала «трусы» как предмет с действием, что на самом деле значило то слово, я пока так и не поняла. Конфуза не вышло только в силу неизменного замкнуто-угрюмого выражения моего лица. Все решили, что так и надо, а я порадовалась, что не краснею жутко и удушающе. Вот и приходилось тщательно вслушиваться в окружающие меня разговоры, и не из-за желания подслушать что-то важное, урвать свой золотой ключик в страну Дураков, а тупо чтобы выучить чужой язык. И где же детская гибкость мышления, когда она так нужна! А она пропита в студенчестве и проёбана в дальнейшей уютно-ламповой жизни. Там и языки другие мною учились от скуки и от банального «могу». Знать бы наперёд, быть бы мне ботаничным востоковедом, выползающим раз в месяц сдать работы, взять с одногруппников деньги за их работы, купить два мешка доширака и скрыться обратно. Но если подумать, и тут не всё так просто. Сейчас-то я не знаю языка, не представляю, насколько он отличается от тех, что были у нас, насколько похож. А знай, как бы не пришлось переучиваться. Параллельно медленно шло из-за отсутствия канцелярии заучивание звуковой азбуки. Тот момент, в котором знак, означающий звук начинал обозначать слог, и отсутствие закономерности в таких законах не просто заставляли мозги вскипеть, а вызывали желание найти текущее возрождение извращенца, всё это составившего, и сделать с ним что-то противоестественное. А впереди меня ждали ещё две азбуки, особенности взрослой речи, сложные обороты и построение вежливых предложений, не говоря уж о слэнге. Не мне, ребёнку, или всё же выродку, цифровой эпохи пугаться информации. Не понять, так зазубрить уж точно можно, особенно с моим текущим-то стимулом «чтобы выжить». Хуже всего было то, что на мысли, как раньше на интернет, ввели квоты. Активно шуршать мозгами удавалось часа три, потом всё, зверская боль, усталость, невозможность двигаться. И обратная сторона, если двигаться, то потом не думается. А таблетки, что приносили с едой, помогали и от адской усталости, и от не менее инфернальной боли. Было очень интересно, что ж это за проблемы-то такие, но сложные медицинские термины по-прежнему отказывались объясняться простыми известными мне словами. Разве что единожды Мебуки всё-таки смогла донести до меня, что таблеточки мне пить очень долго и надо начинать привыкать. Я на эти новости привычно не стала напрягать её скандалом. Таблетки, очки, частичная беспомощность были для меня не новы. Открою секрет: они не новы для любого представителя моего мира. Наши миры, судя по уже известному мне, где-то в корне очень разные. Я однажды пойму, почему, и разберусь, в чём. Фоновая задача, маленький, интересный лишь мне парадокс, который придаст миру немного личностного. Волшебное в нём уже есть — чакра. Только непонятно, есть ли она у меня, все всё так же изредка предпринимаемые попытки медитаций заканчивались пшиком. Оставалось только ждать. Очередной прогулки, прихода родителей, нового услышанного слова, обследования на степень восстановления, когда моторика наконец достигнет нормального и привычного для взрослого человека уровня, и можно будет не портить листы, а вырабатывать подобие почерка и умения читать хотя бы середину детского букваря. У-ны-ни-е. Заниматься одним и тем же на протяжение месяцев, живя по одному и тому же ритму, видя одни и те же лица, и всё исключительно добровольно, в целях сохранения целостности организма, крыши над головой и регулярного питания. Всё-таки наши миры кое в чём абсолютно одинаковые.***
Чёткому ощущению времени конкретного дня мешала размытость всего остального. То есть полное отсутствие каких-либо знаковых событий, позволяющих разделять время на недели и месяцы. Даже праздники смены сезонов прошли мимо меня, хотя родители и пытались как-то развлечь. Учитывая, что развлекали они больного ребёнка, да и самих бы их кто-нибудь развлёк. Вообще, Мебуки и Кизаши оказались на вид очень молоды, я бы не дала и двадцати пяти лет. По поведению, в принципе, тоже, даже со скидкой, что Сакура у них первый ребёнок. И если это действительно так, то с точки зрения логики их бы мне развлекать, такой вот парадокс. Легче всё стало, когда врачи наконец-то дали отмашку, мол, если в течение двух недель ухудшения состояния не будет, меня можно будет забрать домой. От прыжков восторга меня удержало только опасение, что приступ головной боли будет расценен как ухудшение. Осталось считать дни и обещать себе, что если тут нет календарей, нарисовать его себе самой. Причём нарисовать с какой-нибудь картинкой, и квадратиками дней, чтобы методично, один за другим, вычёркивать их при прохождении. Строить планы было не так страшно, потому что этого самого «дома» я не знала. Как прыжок с парашютом — ты никогда не сможешь ответить «да» на вопрос, готов ли ты и есть ли парашют в рюкзаке. Всё решается, когда пинком ты уже летишь вниз. Стоило бы аккуратно прощупать на эту тему родителей Сакуры, но тут всплывал другой момент: судя по лестнице, дом то ли двухэтажный, то ли квартира на втором этаже. Найти комнату, вроде бы свою, мне не удастся, как и уточнить, что же было и как, когда Сакура жила с родителями, а не я лежала в больнице. Тот самый шанс «Сакура сильно изменилась за зиму». Подозрений не вызывал бы только тихий послушный ребёнок, самостоятельный и самодостаточный. Всё остальное вызывало разночтения, а Мебуки и Кизаши наверняка в курсе отсутствия у меня в больнице друзей. Отсутствие их же наверняка будет и дома, дети в этом возрасте ещё могут легко и быстро забыть часть своего окружения, и это хорошо, ведь поддерживать контакты другого человека у меня не получилось бы. Из меня не готовили шпиона. Но, как смеётся голос внутри, у меня всё впереди. Или не впереди, если удастся проскользнуть мимо участи шиноби и стать кем-то… а вот не знаю, кем. Не знаю про местными мирные профессии, вот так то. Ирьёнином быть не хочу. Сразу перед глазами пояс художественно заляпанного халата и глаза, смотрящие сквозь меня на кучку сереющих генинов. Хочу в прохладное место с ненапряжной работой и возможностью потыкать чудеса мира. Мир, не надо в ответ показывать мне хуй, ладно? В общем, я была хорошим ребёнком. Ничего не делала, кушала по расписанию, много спала. Больничная изоляция имела свои плюсы, которыми я жадно наслаждалась в предвкушении того, что всё изменится. Родители договорились арендовать на пару часов кресло, довезти меня до дома. Я уже могла ходить и даже не падала от головокружения, но решили перестраховаться. Как всегда, на то, что надо будет что-то сделать, чтобы не навредить своему здоровью, я лишь согласно кивала, тщательно выслушивая прогноз врача на развитие меня как личности, последствия в подростковом возрасте и позже. Три четверти конечно не поняла. Зато хоть наконец-то спустя почти полгода меня осенило, зачем мне жрать столько таблеток. Речь шла о головном мозге и каких-то веществах, чья выработка регулируется именно там. А в сером веществе у меня каша и химия перекошена, как знания по предмету у студента-медика Вовочкина, вызвавшего на уроке латыни Дьявола. Так что жрать мне и жрать таблетки горстями, пока организм не начнёт вырабатывать хоть что-то похожее на необходимое. Прогноз положительный вроде, но как они собираются держа меня на медикаментозном взрослении вывести на самообеспечение? По идее, основываясь на куцых ошмётках знаний анатомии и физиологии, угнетённый организм не в силах отказаться от внешней подпитки, перейдя на выработку химии-ферментов самодостаточно. В этом-то и заключается проблема с лечением наркоманов, всяких почечных недостаточностей и ещё ряда разных диагнозов. А тут, оказывается, это вопросов не вызвало, что заставило меня задуматься совсем крепко, ведь получается на каком же уровне здешняя медицина? И если не медицина, то хотя бы знания о человеческой химии и опыт дрессуры людских организмов? И традиционные раздвижные двери, неудобные кимоно и деревянная обувь. Или всё это последствия мифическо-незнакомой чакры и я совершенно зря рву себе мозг попытками вкурить, что это вообще такое может быть. Потому что даже вера в возможность традиций ужиться с прогрессом конечна.***
Выписка прошла успешно, с бумажками носился Кизаши, Мебуки собрала игрушки и бумаги в сумку, попрощалась с врачами и увела меня. Сначала вниз, в приёмную, где было кресло, потом — на улицу. Так чувствуют себя гномы, впервые в жизни выходящие под открытое небо. Вроде то же, что и всегда, и известно, что небо не упадёт, но границы и рамки были слишком привычны и уютны. Знакомое место, знакомое расписание против полной неизвестности. Медперсонал, отвечающий за пациентов больницы, против родителей, которые имеют в отношении ребёнка все права, решают судьбу, выбирают за ребёнка даже в мелочах. А то, что моральное и физическое насилие может не одобряться и даже быть наказуемым, не отменяет того, что ребёнку будет уже всё равно. Мебуки и Кизаши всё-таки не антисоциальная криминальная семья моего мира, но, как говорится, «страшнее скромных маленьких и уютных городков только новорождённые котята», и тут уже не угадаешь, какого рода подлянки могут быть. Или не быть. Пара блондинки и внушительного панка-с-сиреневыми-волосами казалась обычной молодой парой, со спорами о невымытой посуде и совместной готовкой обедов по выходным. Так ли это, у меня есть шанс увидеть своими глазами. Поэтому улыбаемся, Сакура, улыбаемся. Меня уже почти не передёргивает от осознания того, что я лишь маленькая девочка. Впереди испытание зеркалом и домом, где раньше жила Сакура. И где жить мне минимум четырнадцать лет, без возможности поменять ситуацию. И почему бы я волновалась, право слово… Дом Харуно был минутах в сорока неторопливой прогулки от госпиталя. Улицы были зелёные настолько, что я даже не сразу поняла, что мы выехали с территории больницы и движемся по Конохе. Люди в разноцветных одеждах, то длинных и многослойных, то современных, мне было чем полюбоваться, от аутентичности до не забытых тут широких поясков очень ярких девушек. Красоту оценить не получилось, всё вокруг терялось в мешанине красок, говоров, движений. — Сегодня…праздник? — почти оглохнув от особо громкого восклицания, я всё-таки уточнила, чуть развернувшись на кресле. Кативший его Кизаши тут же задумался и, что называется «повис». Выручила его как всегда жена, легким толчком намекнувшая, что прекращать движение не стоит, и перехватившая вопрос. — Нет, Сакура-чан. Мы специально взяли выходной посреди недели, чтобы отпраздновать твоё возвращение домой. — Тогда почему столько людей на улице? — приступ социофобии всё ближе. Потому что люди-люди-люди, и гомон, и шум и непрекращающиеся движение. Полгода абсолютного покоя против резкого возвращения в мир, огромный, шумный, дышащий. Перехватывает горло и дышать тяжело. Умные, умные ирьёнины, не отпустившие меня пешком. Тащить бы Кизаши меня на руках, потому что неуютно просто кошмар. И даже мелькнувшие пару раз на крышах человеческие тени не будят во мне неуёмного детского интереса и энергии. Становясь старше, мы становимся осторожнее. Возможно, так как слишком много знаем. Поэтому от группы людей с мечами за светлыми поясами тёмных халатов-кимоно, с длинными древковыми копьями, и боги знают с чем под одеждой, я лишь вжалась в спинку кресла. Не бутафория, и люди, пусть и говорят меж собой, и улыбаются, но приближаться и проходить мимо… Прошли. Мебуки и Кизаши даже не задержались взглядом, значит, картина им привычна. Привычны люди с оружием? Оружие напоказ не носится в повседневной жизни, значит, они им регулярно пользуются. В мире, где оружием регулярно пользуются, его наверняка столь же регулярно пускают в дело. Я постаралась как можно тише выдохнуть и оглядеться ещё раз, внимательней, не отвлекаясь на многоцветье вокруг. Потому что мир шиноби, мир войн, и мне тут жить, если не найду куда быстро и надёжно сбежать. Катясь в кресле под мелькающей светотени от листвы деревьев и теней домов, в облаке людских разговоров и смеха Кизаши, я поняла, что буду делать. Буду искать место, куда можно уйти, где мне будет хорошо и безопасно. Место, которое я выберу сама.***
Дом Харуно был третьим с края улицы, стены цвета мокрого асфальта, приятные после многоцветья, узкая лестница на десяток ступеней вглубь дома. То, что должно было быть первым этажом, было закрыто панелями внешней обшивки, и снаружи не понять, принадлежало ли Харуно или нет. Но сам факт собственного жилья, о котором голова впервые за долгое время болела не у меня, радовал. По ступенькам по уличному предбаннику я поднималась сама, впереди маячила Мебуки, открывающая дверь, сзади пыхтел с креслом Кизаши. Оно было не слишком широкое, но протиснуть его, не поцарапав, было сложновато. Мебуки открыла дверь, подтолкнула меня в спину, велела проходить, пообещав, что скоро вернётся и совсем легко, по-девичьи сбежала к мужу. Порог переступить оказалось легко, а дальше трепет и предвкушение пропали. Потому что это всего лишь дом, слава всем Богам, не шиноби-дознавателей, а всё-таки молодых родителей, которые не видели своего ребёнка шестую часть его жизни, и у меня есть такой с трудом приобретённый навык — промолчать. Молчаливые дети могут напоминать людей с отставанием в развитии, что никого не удивит. Я не гордая, корона не упадёт, если Мебуки и Кизаши будут думать, что я не совсем полноценная. Умный взрослый человек, не забывать об этом. — Сакура, а ты чего не разуваешься? — легко хлопнула меня ладонью по голове вернувшаяся Мебуки. — Разуваюсь?.. — Обувь, Сакура-чан. Мы дома, а дома надо снимать босоножки. Улыбка у Мебуки правда милая, а я чуть не брякнула про тапочки, а судя по деревянной ступеньке и полу из досок, их никогда и не предпологалось. Светлые стены, косые лучи солнца на стене, просторная прихожая, панельное деление — действительно, классический японский дом. И пахло тут немного тёплым деревом, чуть бумагой и медовой канифолью. На этом романтика закончилась и началась практика. Допустим, босоножки сняты и пристроены в уголок под ступенькой, на которой, если память мне не изменяет, можно сидеть, но а дальше-то куда? Стою, топчусь в носках, смотрю на Мебуки, что тоже быстро и привычно разулась и копается в комоде. На комоде зачатки фикуса, Кизаши не слышно. — А где… ото-сан? — всё-таки интересуюсь я. Мне неуютно и хочется сбежать из светлого и домашнего помещения. Внутри больничная стерильность, лица в масках и всевидящие глаза, на улице люди с оружием и как никогда чувствуется ощущение чуждости. И заполняется — чем угодно. Вопросами, рассматриванием деталей комода, ручек, ткани платья Мебуки, ветром. — А папочка пошёл отнести кресло обратно в больницу. Оно тебе больше не понадобится. И, Сакура-чан, с возвращением! Ка-сан улыбается, склоняет голову, берёт меня за руку и проводит вглубь, прямо и налево, в комнату с диваном, столом и большим окном. Руку я при первой же возможности забираю, оглядываю зеленовато-золотую комнату, с ковром и, кажется, телевизором, нерешительно подхожу к окну. В отражении видно, как Мебуки умильно складывает руки ладошками на груди. Я чуть горько улыбаюсь и выдавливаю из себя банальное и не трогающее ничего: — Я дома.***
Комната Сакуры, как и спальня родителей на втором этаже, ещё одна узкая лестница вдоль кухни, отделённая стеной с перилами и с двумя окнами. На подоконниках зелёные цветы с узкими мягкими листьями, такие у нас в школе любили в кабинетах ставить. На первом этаже кухня и гостиная. Всё очень утилитарно, на самом деле места совсем немного, но если не захламлено мебелью советских времён, жить вполне можно. В каждой комнате — растения и никогда бы не догадалась, что это увлечение не Мебуки, а Кизаши, если бы не заметила, как он сюсюкает, обрезая их по вечерам. Говорит с цветами, гладит по лепесткам, обходит ежедневно. И цветы у него растут пусть не пышно-ярко, но очень уверенно живыми. Моя комната узкая и темнее, чем другие, окнами на запад. Темнее стены, размером, что называется, «четыре татами», с минимумом мебели, почти встроенной. Кровать, шкаф, в котором хранятся матрасы, шкаф с одеждой и столом напротив. И окно-дверь на лоджию или балкон. Пол упругий, чуть жестковат, на ощупь как ткань и вечером становится приятно-тёплым. Немного напоминает кладовку. И совсем немного игрушек. Мягкий мишка и собачка на кровати, несколько фигурок на столе и всё. И моя коробка, которую, надеюсь, Кизаши не забудет достать из кресла. И всё это в комнате размером с кладовку. Уютненько. И я не шучу. Хорошо, когда узкие и маленькие пространства вместо клаустрофобии вызывают у тебя чувство защищённости. Успокоено вздохнув, я приступила к обшариванию комнаты. Не то чтобы я ждала камер, кокаина и запрятанных железок, но знать, где и что у тебя лежит, надо. Да и отдыхать, спать или играть в игрушки не хотелось. А тут столько всего на изучение! Я не Шерлок, не скажу о характере человека по его одежде и о привычках его семьи по тому, как эта одежда сложена, но хоть узнаю, в какие цвета Мебуки предпочитает одевать дочь и как оно хоть выглядит. С маленькими неосторожными конечностями фокус ещё в том, чтобы не перевернуть при этом всё вверх дном. С ящиками у меня это даже почти получилось. Вещи, постельные принадлежности, рулон матрасов, полка с пишущими принадлежностями, статуэтки, какие-то непонятные, плотно упакованные предметы, потрошить которые я не стала. Перевернув комнату, в итоге я таки упала на кровать спиной, раскинув руки и вдыхая непривычный воздух. Первым делом прохихикав на тему «незнакомый потолок», я попыталась подумать о дальнейшем… И уснула. Тело всё ещё не выздоровело полностью, я ела таблетки горстями и да, выключалась сразу же, стоит только чуть устать. Ну, с новым местом меня. Пусть и эта норка «пропитается» мной и станет надёжным убежищем, пока я не найду место, где можно пересидеть Орочимару, Пейна, Зецу и Мадару. Долбанные Мэри-Сью.***
На ужин меня разбудила Мебуки. Сначала я не поняла, почему это кажется таким странным, но потом увидела часы. В больнице ужин был бы час назад, режим ведь. А теперь надо идти вниз и есть вместе. Когда меня навещали в больнице, родители конечно попадали на время моего обеда, но ложкой суп я есть умела. А тут чую, ждут меня две тонкие палочки и рассыпчатый рис. Кухня, к моему облегчению, была вполне европейская, с высоким столом и стульями со спинками, а вот ужин действительно включал в себя рис. Причём не каша-кисель, привычная по завтракам, а сложенный горкой в косе-пиалочке, и ещё куча тарелочек. Во главе стола сидел Кизаши, Мебуки же принесла ещё одну подушечку для стула, на котором, видимо, предстояло сидеть мне. — Итадакимас! — устроиться и сложить руки ладошками много времени не заняло. Палочки были коротенькие, ярко-фиолетовые, с зелёными узорами и цветочками, в руке лежали непривычно. Взяв чашечку риса и постаравшись удержать палочки между большим и указательным пальцем, я начала есть. Ну, точнее пробовать. Аккуратно взять. Подцепить кончиками комочек.. немножко…пару рисинок. Донести до рта. Повторить процедуру. Медитативное занятие, требующие сосредоточенности. И у меня даже что-то начало получаться, пока со стороны взрослых не долетели сдавленные смешки, а потом и откровенный ржач. — Сакура-тян, а ты так и будешь кушать один рис? — вроде и смеются, а в глазах жалость. Хочется в ответ огрызнуться, едва ли не зашипеть и кинуть пиалой этого риса. Давали бы в больнице палочки, заебалась бы, но научилась есть. Но я, как они могли заметить, полгода на одной каше, которую едят ложками! — Непривычно… В больнице ложки хватало. — отговорилась я в итоге. Не знаешь, что сказать, — говори правду. Всё равно никто не поверит. — Так бери и мясо, и вон овощи!.. — тут же засуетилась пристыженная Мебуки. Кизаши заработал палочками активнее, а я сильнее вжала голову в плечи. Вот такой вот неловкий семейный ужин.***
Пару дней я просто слонялась по дому, суя свой нос всюду и привыкая к новой обстановке. Скидку на то, что я только что из больницы, мне сделали, вежливо проигнорировав навёрнутый горшок, который держался на приоткрытой дверце шкафа, которую не стоило закрывать, поедания риса почти в течение часа обычной порции и отсутствие попыток обниматься. Мне, полностью отвыкшей от регулярных физически-эмоциональных контактов в больнице, и в голову бы не пришло, если бы Кизаши прямо не спросил, не хочу ли я наконец-то обнять родителей. Ступор, неловкие обнимашки. Но желания обнять, касаться так и не появилось, ни мифического чувства «защищённости и уверенности», ни семейного родства. Те же чувства, что и за ужином. Чужое место, чужие люди, чужие права и обязанности. Но постепенно мы сживались, учились обитать в одном доме. Вместо быстрого душа Мебуки приучала меня мыться на табуреточке, с работы прибегала приготовить обед и накормить меня, Кизаши пытался учить читать, а в итоге просто читал сказки на ночь. Как порядочное животное, свою привычку спать до пятнадцати-семнадцати часов в сутки я не потеряла, пальцы в розетки не совала и старалась не ворошить статуэтки, что-то значащие для Харуно. Поговорить, просто поговорить с ними можно было только за едой. В остальное время мне выдавали направление и хорошо, если не снабжали пинком по жопе. Точнее, мягким шлепком, но я всё равно первые два раза негодующе подпрыгивала и пыталась сказать, что делать так НЕ НАДО. Родители Сакуры умилялись-смеялись, а я наконец поняла, как несчастен был Стью из Гриффинов. Мозгов побольше, чем у некоторых, личность взрослая, немного не самостоятельная, но это временно, а ты для всех лишь повод посмеяться. Ненавижу, когда надо мной смеются. Ещё тогда не нравилось, а тут полное ощущение, что издеваются. Классическая картина — они сильнее, у них больше возможностей, и в упор нет понимания, что это обидно. Не объяснить, не показать, не достучаться, это всё вызовет новые приступы смеха на тему «Сакура-чан играет во взрослую, ути-пути какие щёчки, какие серьёзные глаааазки» и приведёт лишь к новой обиде. Изменить это я не в силах. Занавес. И да, главная детская добродетель это послушание взрослым. В больнице у меня был выбор, идти до окна, вертеть в руках игрушку или вспоминать песни. Сейчас я иду и играю в то, что мне скажут. Или не иду, а сижу и не мешаю. И никогда, вот совсем никогда не вмешиваюсь в разговоры взрослых. На третий день, когда, забывшись, я опять влезла со своим бесценным мнением, меня не одёрнули, нет. Кизаши сказал что я плохо себя веду, что так нельзя и они говорили. Возмутиться тем, что я непонятно почему должна молчать, мне не дали. Мебуки увела меня за руку в мою комнату, где, сжав губы и состроив лицо куриной гузкой, силком оголила зад и внушительно всей ладонью отбила, приговаривая, что хорошие дети послушны, скромны и уважительны. И что болезнь не повод полностью забить на приличия. Отходила и оставила меня в комнате. И даже плакать не получилось. Что, казалось бы, странного — мать воспитывает ребёнка. Но когда этот ребёнок ты сам, оно заставляет задуматься. Буквально о своём месте в этом мире. И о том, что расширив словарь до разговорного, рано пускать его в ход. Что, как любят говорить родители, «ты никто и звать тебя никак», что ладно бы просто от меня надо было, как на работе, строгий перечень обязанностей, за которые я отвечаю. А полное безоговорочное подчинение. Весь вечер пролежав на животе и переваривая едкую обиду, на следующее утро я была вежлива и молчалива. Желание обниматься, даже если его зачатки у меня и были, пропало окончательно. Говорят, молодость проходящий недостаток, но на это требуются десятилетия. Будь это мой мир, было бы известно, как сократить этот срок, а тут придётся ориентироваться по ситуации. Но необходимо как можно раньше, если у меня нет желания получать каждый раз, как у меня появится что сказать по делу. А пока нельзя кусать руку, которая тебя кормит. Её надо нежно обсасывать или лизать, как цинично шутили целую жизнь назад. На фоне этого я искренне благодарила за внимание Мебуки, которая приходила с работы первой и начала заниматься со мной письменностью. Информация правит миром, а эти навыки помогут ей оперировать. Библиотека же. Она может быть не полностью публичной, но коли так, то грамотность позволит в мире, не доросшем до публичности информации, заработать на верный кусок хлеба. То не выдумка, а просто история, говорящая о том, что либо грамотность это редкий навык, который, как известно, легко продать, либо грамотны все и вместо сплетен кумушек СМИ и их пародия. Поэтому в период с часов так пяти и пока Мебуки не придёт время готовить ужин мы учимся писать и читать. То самое действо, после которого я уже с трудом двигаюсь, набиваю живот и уползаю спать, не способная на какие-либо действия. Либо двигаться, либо мозгами шевелить. Звуковая-то азбука ладно, обучение ей идёт в любом случае параллельно основному языку, а вот иероглифографичная подготовила немало подлянок. Начать с того, что если первую вполне нормально заучивать-писать карандашом, то вот второе необходимо в обязательно порядке изучать прямо с кисти и чернил-туши. Так вот, я не поросёнок, я осьминог. А уж попытки сразу учиться правильно, не отрывая кисточки и сохраняя правильное положение кисти вообще тот ещё ад. Рука болит, ломит и хочется всё бросить. Бросишь, конечно же. Будешь сидеть и пробовать, пробовать и ещё раз пробовать, пока слёзы сами не выступят. И пробовать ещё, пока руки не затрясутся. А вот уже чуть позже неостановимой дрожи рук будет перерыв до завтра. Хорошо хоть показали, как эти руки разминать, чтобы не болели. Второй кошмар был в том, что в изучении не было системы. Вообще. Учили так, как учили раньше, взяв из русского самое страшное, что могли найти. Десятки сотен исключений и особенностей применения. В таком ритме я очень скоро стала напоминать себе студента. Опять жру, что дают, молчу киваю и соглашаюсь, и засыпаю едва найдя точку опоры. И налегаю на сладкое в жутких количествах, даже больше, чем в прошлой жизни конченного сладкоежки. Мозгу надо. Мебуки ругается, говорит, что таблеток должно хватать, а я молчу. И ем. И врачи о подобном взбрыке предупреждали, судя по тому, что совсем жёстко меня не ограничили. В целом, с возможностью уйти в свою комнату, открыть окно, рассматривать-слушать улицу, потренироваться с кисточкой или карандашом, покрутить очередную полу-рисованную азбуку жизнь была вполне терпима. Весна неторопливо крутила свои колёса, дни мелькали спицами, я уже начала чётче говорить, даже почти получается писать. Про читать не говорю, хорошо если годам к шести-семи я научусь пристойно разбирать литературу для своей возрастной группы. Есть минимум, который позволит ориентироваться, на пару десятков знаков больше и буду считаться грамотным человеком, а так учиться и учиться до самой смерти. Каждый день по иероглифу, не иначе. Зато с таким богатством смыслов-подсмыслов, неудивительно, что по датабукам у каждого было любимое слово. Оказывается, каждое написание каждого понятия или предмета имеет свои нюансы. Немного жаль, что Мебуки не сильно интересно называть очевидные вещи, а Кизаши вообще в этом плане бесполезен. Остаётся только продираться сквозь контекст, пообещали, что буду чуть постарше и начну интуитивно это понимать. Очень хотелось бы. Как и закопать того, кто явно противостоял упрощению этой системы. Во время одного из занятий я уточнила у Мебуки, сколько же лет так учат и не меняют. Так вот, серьёзных изменений не было едва ли не с тысячелетие. Естественным это быть не может, потому что мелкие корректировки-упрощения проходят регулярно, а вот серьёзные нет. По крайней мере, по словам Мебуки, но для неё новостью стало, что язык вообще может меняться. Она посмеялась и спросила, откуда я вообще взяла, что такое возможно. Лекцию по филологии я удержала при себе, хотя странный факт отметила. Вообще, водопровод приятно грел мне тело, а кухонные приборы время. Уже сейчас само собой разумелось, что в чём-то мелком, вроде подать ложки-шумовки, я помогаю матери. Дальше, подозреваю, на меня переползёт немалая часть хлопот по уходу за домом, пусть и небольшим, но «домашняя работа не кончается». А не будь бытовой техники, вместо того, чтобы чертить палочки и пачкаться в туши, я бы тёрла сковороды песком. Про песок выдал Кизаши. У него, оказывается, был набор чего-то, что он только песком и оттирал, иногда сам, иногда с женой. Традиции-с! Я, наверное, успела всюду сунуть свой нос в доме, прежде чем Мебуки сочла, что я достаточно поправилась, чтобы выпустить меня на улицу. «К друзьям и погулять!» радостно напевала Мебуки, наряжая меня в светлые шортики и тёмную кофточку. Я только вздыхала и позволяла себя вертеть куклой. Право слово, прогулка уж точно не мне нужна, мне и в четырёх стенах восхитительно, а ей. Продемонстрировать ребёнка, показать, в том числе и самой себе, что всё хорошо и в порядке. А я чувствую себя гладиатором в Колизее. Вот меня готовят, мажут маслом и скоро выпустят на арену к диким зверям и людям. Ладно, зверей опустим, несчастные хищники тут не при чём, а вот люди меня ждут. Много-много мелких людей. Что логично, повели меня на площадку для игр. Горки по центру, песочница, карусели, фигурки животных. Всё яркое, разноцветное, насыщенное. И жуткий гвалт, и толпы детей. С толпами, правда, я погорячилась с перепугу. И десятка человек нет, но ощущение, что каждого человека три, не меньше. И на это сопливо-пыльное безобразие умильно смотрела Мебуки, сложив в привычном жесте ладошки на груди. — Ну же, Сакура-чан! Не стесняйся, иди, поиграй с ребятами! Мне что, блять, с ними надо сделать?***
Ну, допустим, «ква». То есть, допустим, подойти и предложить поиграть вместе. Выбрала я нейтральную группку из детей неопределённого пола, бегающих вокруг горок. — Привет… а во что вы играете, и можно с вами? И все трое резко остановились и уставились на меня в упор. О да, я уже читаю в затянувшемся молчании, как я им не нравлюсь. — А как тебя зовут? — наконец решается нечто черноволосое и темноглазое. Совсем чёрненькое, в отличие от двоих других, различать которых мне пока сложно. А с именем я конечно накосячила, мдя. — Я Сакура. Харуно Сакура, позаботьтесь обо мне, пожалуйста. — и поклон. И пятьдесят на пятьдесят, верно я поступила или нет. Секунд пять тягостного молчания и я выпрямляюсь, азиатщина с их поклонами. Ну хоть не ржут, значит, правильно поняла из рассказов старших Харуно о «приличествующем знакомстве». Буду портить впечатление. — А вас как зовут? — Я Кобаяси Аой, это Сота и Дзиро! — решительно кивнула мне в ответ девочка, судя по имени. Аой, если правильно помню, это подвид герани, женское имя, хотя местным с переводом зачастую не везёт, родители иногда так приласкают, что всё остальное лаской покажется. — Приятно познакомиться! — ещё раз кивнула-поклонилась я и попыталась включиться в игру, чьи правила наполовину состояли из догонялок, наполовину из воображения и на треть из личного обаяния и авторитета. Лидировала действительно Аой, девочка, местная заводила, как я поняла. Сота и Дзиро же были мальчиками-на-побегушках, которые не очень-то радовались ещё одной девчонке, которая к тому же как-то странно играет в их игры, но пока Кобаяси не дала отмашки, ничего предпринимать не собирались. Сыграв ещё в что-то в духе скатись с горки не в лаву и придумай-опиши замок, параллельно познакомившись со всеми, я успешно откланялась, отговорившись усталостью и недавней болезнью. Аой и Сота повздыхали и позвали приходить ещё, поиграть, а вот Дзиро, мальчик-в-жёлтой футболке, определённо действительно посочувствовал мне. Оглядев игровую площадку на прощание, я поторопилась к Мебуки, что разговаривала с какой-то дамой, озабоченно поглядывающей на горки, с которых шумная толпа из четырёх человек спускала девочку с зелёной косичкой. Тоже, видимо, впервые вывела на прогулку ребёнка, а теперь дёргается. Мне-то хорошо, взяла и ушла, повод неоспоримый, а то ещё минут десять выслушивания, что лава это зелёное, а в дворце спасения дочери даймё стены из бумаги, а враги из шоколада, и я бы научила детишек множеству нехороших, но со взрослой точки зрения логичных слов. Вымотали они меня, как три занятия учебного чтения. — Уже наигрались, Сакура-чан? — разочарование тебе в голосе скрыть не удалось. Учиться и учиться! — Нет, я очень устала, голова болит. Ока-сан, у тебя же с собой мои таблетки от головы? — Пойдём и правда лучше домой, Сакура… — Спасибо. И, подцепив меня за руку, мы медленно пошли обратно, через перекрёсток и к третьему дому по соседней улице. Покосившись на меня минут пять и не заметив признаков откровенного страдания, Мебуки всё-таки уточнила про прогулку: — Тебе же понравилось гулять с ребятами? — Да, это было интересно. Они приглашали ещё приходить, сказали, что почти каждый день тут гуляют, — женщина с облегчением выдохнула, а я уныло продолжала крутить в голове мантру о том, что самые крепкие союзы заключаются с детства, и общаться с кем-то мне в любом случае пришлось бы. Аой, Сота и Дзиро были вполне вариантом, хотя бы на попробовать. Утомляющие, но вполне себе. — О, Сакура-чан, как же я рада, что ты с ними подружилась! Наверное, мне удастся пару раз на наделе отпроситься с работы, чтобы отвести тебя погулять, а потом, как выучишь дорогу и короткие игры перестанут так утомлять, — она подмигнула! Даю свой молочный зуб, она мне подмигнула! — сможешь гулять сама, пока мамочка на работе. Йе-е-ееес! Зачатки свободы!***
Мебуки выполнила своё обещание и пару раз проводила меня на погулять. Как и следовало ожидать, весёлая компания там была, как и те четверо с предыдущего раза. Группы иногда пересекались поиграть, но там был свой мальчик-лидер, которому то ли нравилась Аой, то ли не нравился её авторитет и довольно живая фантазия, заставляющая его младшую сестру смотреть ей в рот, но они ладили только временами. От совместных игр я успешно ускользала, отговорившись слабым здоровьем. А вот послушать болтовню Кобаяси или хвастовство Соты, споры Дзиро с Аой было весьма познавательно. Многого не узнать, но понять, что мы с Аой из средней семьи, а вот Дзиро из переселенцев в деревню, почти нищих, в отличии от Соты, у которого отец Чуунин в отставке и живут они получше нас, вполне можно. Рис невкусно, а вот яичница с курицей любимый детский завтрак. Мамы рисуют кетчупом пожелания удачи, а дети готовят всякие поделки и, оказывается, с трудом выдают первое время родительницам свободное время, норовя всё прицепиться. О том, что ночью у реки поют сверчки, но река не рядом и это грустно, говорят, купаться весело и они обязательно-обязательно рванут плавать. Строили замки из песка, в чём я, замученная нескончаемой бессмысленной стрекотнёй, умудрилась стать первой, во имя терпения всеблагого и всемогущего труда взрослого сознания. Но самое приятное всё равно было прийти в тишину дома, сполоснуться и сесть за свои бумаги, тренируя моторику. Я не социопат, просто дара детского воспитателя мне не дано. Даже свои дети утомляют матерей, что уж говорить о том, что они сейчас ближе к кошке, но даже не погладишь. Хотя вроде и неплохие ребята, посмотрим, что вырастет. Я как всегда сидела вечером под присмотром Мебуки портя очередной лист бумаги, когда случилось ЭТО. Ворвавшийся сияющий Кизаши подхватил жену на руки и закружил, поставив сгрёб и меня. — Ото-сан, что случилось? — чудом вывернулась я. — Хорошие новости, Сакура-чан! Я думал подождать до твоего Дня Рожденья, но получилось чуть раньше! Представляешь, тебе всё-таки разрешают попробовать стать шиноби, мы уже записали тебя в Академию! Со счастливым визгом Мебуки сама повисла на шее мужа, а я судорожно пытался проглотить ком в горле. Академия, ага, а они сами не шиноби вроде. С чего меня-то в Академию? Там же будут драки, насилие, тренировки бесконечные, стремящиеся к сотне шансы сдохнуть на миссии и весьма приличные остаться калекой, как отец Соты? Что в этом хорошего? Даже исключая Наруто, Мечников, Мадару и Сасори, в жизни канонной Сакуры было до хуя и выше стрёмных ситуаций, из которых непонятно, вывернусь ли я? Я хочу жить. Вот прямо сейчас хочу, и потом хочу, и вообще! Извините, Мебуки-сан, Кизаши-сан. Вы обо мне заботились, но это решение слишком серьёзно, что бы я шла на поводу благодарности. — Я не хочу быть шиноби.
