Маленькая Вселенная моих работ.

Она любила срывать тёмные шторы с окон, наслаждаясь всякий раз несмелому проблеску дневного света, что так кротко заглядывал в нашу серую спальню. Казалось, у неё с солнцем был заключён особый договор: она не могла без его вездесущих лучей, оно не могло без её открытой улыбки. В ясные дни она подолгу смотрела в небо. И улыбалась. По утрам, просыпаясь, я с тихим ругательством окунался в запах жжёного кофе, который настырно проталкивался сквозь плотный, набитый сыростью и пылью воздух. Аромат обугленного масла и перемолотых зёрен вызывал тошноту и чувство омерзения. Он – прилипший к нашему существованию, такой жгучий и до спазма в горле горький – был причиной моего неизменного гнева. А она, как всегда чуть смущённая, молча пристраивалась в уголке стола и пила свой испорченный огнём напиток, наблюдая за мной. Потом, после того, как моя ярость спадала, улыбалась и заявляла, будто вкус неумело приготовленного кофе и его терпкий запах напоминают ей о детстве. Она любила чистоту. До зависимости, до напрягающей щепетильности. Она верила, что хаос никогда не проберётся в её жизнь. В её мирке всегда царил уют и хорошая погода. Она заливисто смеялась. Дарила свой смех всему живому: птицам, яблоням в саду, стенам, прохожим. Она отдавала людям свою чистоту. Я слишком часто хмурился. Она любила вскакивать посреди ночи и просто гулять по дому. Её тешил ночной сумрак. Стонущий за окнами ветер представлялся ей измученным, одичалым злым старцем, желающим добраться до неё и похитить её сердце. В такие минуты она ощущала себя чародейкой, исследующей заброшенный замок. С наступлением ночи дом преображался. Половицы под её лёгкими, осторожными шажками вздрагивали от дремоты. Издавая ворчливые стоны, они будили меня и словно жаловались на страдающую от бессонницы девушку. Я ругался и выходил из себя. Она приглушённым шёпотом просила прощения и дотрагивалась холодными ладонями до моих висков. Я привык. Я был почти счастлив. …Её пожрала война. Заглотила, как кровавое болото, утащила её на тело на глубину, впилась разъедающими соками в бледную мерцающую кожу. Карие глаза померкли, словно всю их краску выжали изнутри. Война связала себя с ней, заковала её хрупкие запястья в пропахшие смрадом кандалы. Солнце поддерживало её, но в тот миг его закрыли тучи. В спину, прикрытую каштановыми локонами, полетел зелёный луч. Позвоночник с хрустом переломился, по телу в последний раз пробежали высоковольтные мурашки. На её губах замерла улыбка. Она думала обо мне. Она меня любила. Солнце, расправившись с предательскими облаками, выглянуло и увидело неизбежное. Кажется, оно померкло от горя. Ведь оно не могло без её смеха. Одна сторона договора оборвалась. С тех пор оно больше не появляется в моей спальне. Наверно, оно ушло вслед за ней. Запах жжёного кофе по утрам исчез. А в доме появилась паразитирующая пустота, и лишь стены общаются со мной своими пошарпанными холодными поверхностями. Повсюду грязь. Она так боялась хаоса и беспорядка, а я их впустил. Я больше не слышу смеха. Прохожие, птицы, яблони в саду – весь мир – с удивлением взирают на меня, молча вопрошая о причине такой безмолвности кругом: я лишь качаю головой – никто её голоса больше не услышит. По ночам не скрипят навечно успокоившиеся половицы. Месяц зазубренным концом режет небосвод, пытаясь уловить движение её тени в гостиной. Но он натыкается только на мой насмешливый взгляд. Одичалый ветер-старец теперь не воет, а лишь жалобно скулит. Её руки больше не прикасаются к моим вискам. Её ладони всегда были холодны, а я этого терпеть не мог. Сейчас наоборот был бы, пожалуй, рад приложить их к сердцу, чтобы они охладили его поверхность, покрытую не высыхающими кислотными дорожками. Нет, я почти привык. Вот только я продолжаю видеть сны. Она сидит в саду гортензиевых, жемчужно-серых, бланжевых цветов, что льстятся к её ногам и атласу платья. Она улыбается. Её глаза вновь отражают бронзой, согревающей и ласкающей. Она говорит, что научилась варить кофе: оно больше не сгорает. Немного печалится, что там, где она сейчас, не существует ночей и заброшенных замков. Зато она часто смеётся. Ей тепло и уютно. Гермиона обещает, что ждёт меня. А солнце, что парит позади неё, на небе, скользит по моему заплаканному лицу лучами и просит прощения за то, что покинуло меня.