Маленькая Вселенная моих работ.

Мистер Шерлок Холмс привык жить силой разума, которая, как холодный металл, на части рвала любые душевные мотивы. Сердце Мистера Холмса – напряжённо работающая машина, стремительно качающая литры крови и начисто растерявшая в них способность замирать от чувств: будь то страх – животный, панический – или счастье – древнее, как мир, и совершенно новое для каждого отдельного человека. Мистер Холмс ненавидит бренди, презирает головокружение, что обычно витает в черепной коробке пьянящим перегаром, и не любит, когда в его комнате царит полумрак. Но сейчас, сидя в кресле в своей спальне, тонущей в тени наступающего вечера, сжимая в руках бокал с багрово-золотистым мерцающим алкоголем, вдруг понимает, что правила игры больше не подвластны ему. Осознание того, что сердце неожиданно взбунтовалось и, взвившись вверх, замерло, дрожа от любого вдоха, мутно проступало сквозь хаотично вспыхивающие мысли. Мистер Холмс отпивает бренди из бокала и тут же морщится, словно стараясь сохранить хоть какую-то здравомыслящую частичку прежнего Шерлока. Он знает, что сейчас воплощает в себе тёмную, злую, порочную версию самого себя. – Никак не могу насмотреться на твой трепет, – раздаётся тихий смешок. – Ты выглядишь, как загнанная в угол жертва, отчаянно мечущаяся между добром и злом. Холмс глубоко вздыхает, устремляя испытующий взгляд на сидящего напротив собеседника. Тот, полускрытый сумраком, делает аккуратный глоток, чувствуя, как горьковато-мускатный вкус алкоголя разливается во рту, щекоча кончик языка и оставляя после себя неопределённо-томное ощущение. Его глаза – огромные и неистово сверкающие, чёрные, как сама преисподняя – прожигают светлые радужки Мистера Холмса, проникают внутрь них и словно обворовывают душу, вытягивая на поверхность все тайные желания. – Добро и зло довольно относительные понятия. Я слишком рационален, чтобы искать себя в одном из них. И тем более метаться между ними. – Это с какой стороны посмотреть, – ласково обводя пальцем ножку бокала, вызывающе ухмыляясь, отвечает собеседник. – То, что касается твоей жизни, явно имеет для тебя определённые рамки. Зло, добро, явь, мираж… Угнетающие границы для таких личностей, как мы с тобой, верно? Но что касается тебя – мы оба знаем – ты цепляешься за добро – пусть и слегка бесчеловечное, холодное. Ну, или по крайне мере цеплялся. Раньше. Шерлок на миг прикрывает глаза. Голос собеседника – низкий, плавный, влекущий – пробирается в самые потайные ходы разума Мистера Холмса, наполняя собою его мысли. – Неужели ты не имеешь рамок? – Нет, почему же? – снова смешок. – У меня есть границы, но гораздо более впечатляющие, чем у тебя. Мои владения – это всё, начиная от ненависти и заканчивая смертью. Я – сердце того, кого люди привыкли именовать дьяволом. Шерлок сильнее сжимает бокал в пальцах, словно намереваясь пустить по нему зловещую паутину трещин. – Зачем ты пришёл сюда? Правила игры этого не подразумевали. – Правила игры изменились. Неужели не понимаешь, дорогой Мистер Холмс? Не сводя взгляда с Шерлока, собеседник поднимается с кресла. Швырнув бокал на пол, насладившись его умирающим звоном, затерявшимся в осколках, он делает порывистый шаг по направлению к детективу. Холмс вздрагивает, как от удара. Красивое, прекрасное, искажённое от тайного торжества лицо черноволосого мужчины впечатывается в память Шерлока, навсегда оставаясь в ней несмываемым пятном. Мистер Холмс ненавидит, когда тело берёт над ним власть. Но сейчас отчётливо ощущает, как его руки с тонкими, аристократичными пальцами начинают дрожать, теряя силу вместе с последними крохами самообладания. – Я впустил в тебя часть своего яда, – голос собеседника срывается на змеиный шёпот. – Теперь мы одно целое. Шерлок, сглотнув, отставляет бокал. В ту же секунду собеседник, оказавшись рядом с ним, медленно наклоняется, одержимо, плотоядно улыбаясь. – Теперь мы одно, Мистер Холмс. Брюнет мягко дотрагивается до подбородка Шерлока, заставляя того смотреть ему в глаза, заставляя того цепенеть от ужаса и выворачивающего наизнанку ощущения внизу живота. – Ты проиграл себя мне. Твоя душа вложена в мои ладони. – И что ты с ней сделаешь? – еле слышно, одними губами шепчет Холмс, на что брюнет, проведя кончиками пальцев по его скуле, на минуту задумывается, охватывая всю напряжённо застывшую сильную фигуру детектива нетерпеливым взглядом, а затем, облизав пересохшие губы, почти с нежностью отвечает: – Сохраню. Шерлок нервно дёргает плечами, когда рука брюнета принимается аккуратно расстёгивать пуговицы его белоснежной, как и всегда, рубашки. – Но ты тоже проиграл себя своим желаниям. – О, нет, – садясь на колени к Холмсу, выдыхает собеседник. – Джим Мориарти одержал над ними победу. Ведь то, чего желаю я, отражается в тебе. Не забывай – мой яд сильнее всего остального. Мистер Шерлок Холмс до патологии ненавидит чувства и прикосновения. Мистера Шерлока Холмса тошнит от одной мысли о близости, его существо отвергает любые проявления человеческой страсти. Мистер Шерлок Холмс смеётся над тем, что именуется любовью. Но сейчас он целует Джима Мориарти, содрогаясь от жжения в груди. Его существо тихо умирает, и то, что называется страстью, не церемонясь, рвёт его изнутри, раздирает лёгкие и ожесточённо ломает в щепки рёбра. Его тело вбирает в себя прикосновения черноволосого безумца, наполняется его вздохами и ударами его сердца, плавится, когда холодные ладони Мориарти рисуют узоры на его разгорячённой коже. Мистер Шерлок Холмс, кажется, больше не смеётся над любовью.