Маленькая Вселенная моих работ.

Девушка стояла посреди возвышающихся кустов садовых роз, достающих ей почти до плеч, и смотрела в вечернее небо, вдыхая сладковатый аромат распускающихся бутонов. Дневная жара давно спала, и в воздухе ощущалась расслабленная прохлада, в которую так приятно окунуться после полуденного зноя. Лёгкий ветер играл медно-рыжими локонами Мэгги, выпавшими из высокой причёски, кудряшками спадающими на лицо. Звёзды усеяли весь небосвод вплоть до горизонта, который стал почти не виден в сумерках вечера. Оттуда, сверху, на неё смотрел он – Феникс, созвездие, однажды показанное ей Ральфом де Брикассаром. Огненная птица будто смотрела на неё с небес, играя мерцанием космоса на своих крыльях, и ждала её, и манила. Мэгги могла часами изучать очертания созвездия, создаваемые крошечными точечками осколков планет, и каждый раз, словно наяву, чувствовала, как Ральф, стоя рядом, указывает ей на небо и тихонько говорит: – Анка – самая главная звезда. Сердце Феникса. Тогда девушка не придала значения его словам, она лишь молча смотрела на него – мужчину, которого так неизменно любила, – и была слишком счастлива, чтобы на что-то отвлекаться. Она любила его синие, васильковые глаза, чёрные волосы и выразительную линию скул; она любила его улыбку, его голос, его доброту; она любила его так пламенно, так самозабвенно и нежно, что теряла голову, теряла всю себя и готова была стать его сердцем, его дыханием, его душой. И, как это уже сложилось за годы их общения, только после очередного его отъезда Мэгги будто бы пробуждалась. Пробуждалась и вновь испытывала боль разлуки – такую острую, такую смертельную, что, казалось, даже лишний вдох мог грозить ей остановкой сердца. А потом, однажды гуляя вечером по саду, она подняла взгляд ввысь и узнала указанное Ральфом созвездие даже не по расположению его в небе, а по неосязаемому чувству, какое возникает при мыслях о дорогом человеке, – Феникс, птица, умирающая и возрождающаяся из пепла, символизирующая собой непрерывный цикл жизни и смерти, восстающая из тьмы, несущая своими огненными крыльями свет и надежду. Мэгги стояла неподвижно, не обращая внимания на пролетающих перед лицом мотыльков, слушая удары своего сердца. Может быть, её участь – стать Фениксом: возрождаться, когда Ральф рядом, а потом гибнуть, умирать, растворяться в пепле собственного существования? Девушка мысленно отсчитывала дни их разлуки и всё также надеялась, что скоро он вернётся, вбежит по крыльцу и постучится в дверь. В Австралии не существует понятия «наступающего лета», но именно в начале июня розы, украшающие собой всю Дрохеду, благоухали нежнее, чем раньше, и их бутоны, словно вдыхая особый ветер этого времени, распускались пышнее и объёмней, даря миру свою мягкую красоту. Ральф любил это время, когда цветы заново оживали, и Мэгги это знала. Однажды он сказал ей, задумчиво вертя в руках сорванную розу, что, пожалуй, их запах – сладкий, но не приторный, не навязчивый, лёгкий – можно сравнить с символом его счастья. Этот аромат, словно вкус его любви, вкус его полного умиротворения, всегда напоминает ему о Дрохеде, как бы далеко он от неё не находился. Он, как глоток воздуха, он, как понятная лишь ему одному мелодия, звучащая непрерывно и плавно, зазывающая его тянуться туда, где находятся самые лучшие его воспоминания. – Он, как вкус лета. Тогда, глубоко вздохнув, Ральф пристально посмотрел на Мэгги, и она помнила, как задержала дыхание, когда он бережно вплёл бутон в её разметавшиеся по плечам волосы. Он любил смотреть, как девушка срывает целую охапку роз, а потом утыкается в них лицом, позволяя палевым лепесткам касаться её кожи. Ральф любил сравнивать Мэгги с цветком – распускающимся, прекрасным, трогательным. Пепел розы… Девушка вздохнула, прогоняя наваждение. Феникс по-прежнему гордо летел над ней в сумраке небосвода, но Мэгги вдруг сделалось так тоскливо, что из груди внезапно вырвался судорожный всхлип. Она никогда не плакала, нет, но слёзы изнутри жгли глаза – горячие, горькие – и словно только и ждали момента, когда смогут вырваться наружу. Иногда девушке хотелось кричать, крушить всё вокруг. И если другие женщины находили утешение в молитве, то Мэгги не могла думать об этом без ненависти. Именно она – церковь, – как незыблемая стена стоит между ней и Ральфом, именно она отнимает его у девушки, именно она мешает им. Нет, Мэгги ненавидела Бога, ненавидела его выбор, ненавидела так сильно, что, казалось, прокричала бы об этом на весь мир, если б могла. Она б разорвала небеса, чтобы отомстить тому, кто прячется за ними, чтобы заполучить Ральфа. И она клялась себе, что когда-нибудь у неё это получится. Она так любила его – мужчину, который старше её на восемнадцать лет, – что готова была стать дьяволом, лишь бы уничтожить Бога, лишь бы уничтожить его веру. Но пока у неё ничего нет. Ничего, кроме Феникса и роз, и она каждый день отдавала всю себя этим минутам, когда звёзды, словно перламутровая пыль, разбросанная на дорогом чёрном бархате, освещали её – замершую, как каменное изваяние, неподвижную, слишком красивую, слишком несчастную. Лишь эти минуты, но их было достаточно, чтобы знать – Ральф существует. Он есть. Он не вымысел. Мэгги была молода и полна впечатлений, она была самой желанной девушкой в округе, но её любовь к Ральфу – кардиналу, принявшему обет безбрачья, – затмевала всё остальное. Это чувство было сильно и непоколебимо, оно жило в ней с того момента, когда они встретились на вокзале, и девятилетняя девчушка увидела самого прекрасного мужчину на свете. В эту же секунду она без колебаний отдала ему своё сердце, отдала навечно, понимая, что уже никогда не заберёт его обратно. Лёгкий порыв ветра скользнул меж складок бежевого платья Мэгги, коснулся кустов роз, чьи лепестки чуть слышно зашелестели, разбрызгивая кругом ещё больше аромата. Пепел розы – вкус лета… Девушка поплотнее закуталась в шаль, уныло отмечая, что сейчас бы Ральф пришёл в восторг от ночного пейзажа в этом укромном уголке сада… Да, ему бы понравилось. Где-то хлопнула дверь, и послышался топот нескольких пар ног по каменной дорожке – возможно, рабочие решили прогуляться. И даже радостным крикам матери и Миссис Смит, слабо доносившимся сквозь кусты персиковых, с серебристым отливом, роз, Мэгги не придала значения. Наверно, очередной гость с соседнего поместья решил нанести визит чете Клири, заодно прикупив несколько десятков овец. Девушка простояла ещё около десяти минут, пока не почувствовала лёгкую тяжесть в ногах. Бросив последний взгляд на небо, Мэгги медленно побрела прочь, касаясь ладонью аккуратных кустов. Выйдя из лабиринтов сада, она остановилась в тени дома под большими окнами, с интересом наблюдая за Фионой, которая вдруг сбросила с себя маску отчуждённости, расставляя вместе со служанками фарфоровые тарелки на длинном обеденном столе. Мэгги невольно нахмурилась, озадачившись счастливому виду матери, и за размышлениями не заметила, как от крыльца отделилась тёмная тень человека, облачённого в чёрную сутану. И только когда на идущего гостя упал свет из окна, девушка его увидела. Он двигался плавно, величественно, но в его походке и движениях чувствовалась мужественность, решительная сила. Он был высок и широк в плечах, и даже спадающая волнами сутана не могла скрыть красоту его фигуры. В отблеске света его волосы – слегка кудрявые, тёмные, мягкие – заблестели, словно иссиня-чёрный шёлк, но даже сумрак, даже падающая на человека тень не могли скрыть сияния его глаз – синих-синих, как глубокое море, таких пронизывающих, что один только их взгляд мог вырвать из лёгких весь кислород. Он смотрел на девушку с улыбкой – спокойной, сдержанной, – а внутри него всё клокотало, звенело от волнения, как слишком натянутая струна. Мэгги пошатнулась и тут же, скинув с плеч тонкую шаль, помчалась к нему навстречу. А внутри девушки всё пело, и счастье, заструившееся по венам, казалось, могло затмить собой знойное солнце Австралии. В этот миг душа Мэгги возрождалась из пепла, и вместе с ней по небу навстречу Ральфу де Брикассару летел Феникс, и его пламенные крылья, распростёртые на паутине звёзд, укрывали влюблённых людей от всего мира, позволяя им сохранить свою тайну. И только розы продолжали трепетно шелестеть, распространяя сладковатый аромат. Символ их лета. Его вкус.