Треск

Но на смену пришли сны. Будто лихорадки было мало. Будто что-то издевалось над остатками его сущности, над теми остатками души, что тлели внутри этого биологического механизма под названием «тело». Великая компенсаторика, убеждает себя Рой. Иначе как объяснить перед глазами этот образ, этот идеальный образ? Он ведь всегда был по женщинам, да, у Эдварда Элрика запоминающаяся коса золотых волос, любая бы позавидовала… Но вот он стоит. В слегка помятой белой рубашке. Прикрыв свои глаза с чётко прослеживаемым умиротворением на матовом лице. Отчего-то, мгновение назад, он поставил такую же несуществующую, как и он, свечу, на комод. И сложил руки в молитве. Как в плебейском, пошлом ритуале, не иначе… Такой взрослый. Такой, каким был бы сейчас, если бы он не… — Я же говорил, полковник. Я не умер. Мустанг не хочет попадаться на эту уловку. Не будет на это реагировать. Золотые глаза смотрят пронзительно, остро. Вызывают внутри лишь вакуумную пустоту, и Рой в ней вязнет, как в густой карамели. — Я пытаюсь выбраться, но не могу. Полковник. Ты… меня… слышишь? Рой не реагирует, а воображаемый Эдвард тяжко вздыхает. Берёт в руки свечу, прикрывает глаза, снова спокойно. Как бы Мустанг хотел, чтобы это болезненное наваждение исчезло. — Ты ведь настроен на меня. Потому и видишь меня. А я тебе пытаюсь донести: я жив. Жив, слышишь? — ровно говорит Элрик. — Почему, если веришь в алхимию, не веришь в то, что я могу говорить правду? — Потому что тебя нет, — срывается с губ Роя, и он почти сожалеет. — Найди Ала. Займись алхимией. Меня нет, ты прав. Меня просто нет здесь… — И снова смотрит острым взглядом, пепелит, испытывает; в нежно-розовом свечении от маленького огонька, напротив зеркала, такой прозрачный, придуманный… И в момент нет пламени свечи — есть только недогоревший со вчера огарок. Белая рубашка и золотая длинная коса кажется чьей-то давно подсмотренной акварелью, а слова в ушах — всплывшими в озерах прошлого репликами, обрывками радиопередач старого, побитого жизнью приёмника, что стоит у него на рабочем столе… В воздухе явственно пахнет гарью. Так, словно всё было взаправду. Рой усмехается разбито. Следующий визит запоминается ещё острее. Эдвард бросает в него вещи и кричит. — Ты кусок идиота, полковник! Это так напоминает былые времена… — Мерзавец! Я же тебе всё четко объяснил! Ты должен увидеть Ала! Зачем ему видеться с Элриком-младшим? — Ты кретин, полковник! Очевидно же, зачем! Он сможет тебе помочь найти меня! Галлюцинация убедительно устраивает хаос. Рой старается и дальше писать отчёт, не обращая на это внимание. — Используя алхимию, ты соприкасаешься с Гранью и Вратами. Ты отрёкся от алхимии, свято веря, что Грань и Врата так легко отпускают? Это иной вид связи с Вратами. То, что ты видишь меня. То, что ты слышишь. Я — информация, которой тебе недостаёт! — Ты — глупый бред моей искалеченной психики. Словно в подтверждение этому, хаос в комнате обратно становится порядком, а навязчивый Стальной — пропадает. — Напиши Алу письмо. — Доносится из ниоткуда. — Напиши Алу письмо. Напиши Алу письмо. — И не подумаю. — Напиши. Уинри напиши. И ты узнаешь, что не ты один страдаешь от назойливого меня… Ну же, полковник… — Эдвард присаживается на корточки рядом с его стулом; если бы юноша был реальным, его можно было бы легко погладить по волосам. — Почему ты не хочешь мне поверить? — Потому что тебя нет. — Я, как возможность алхимических преобразований здесь, — реален. — Исчезни. И в этот раз невидимое что-то искажает пространство так, что Элрик действительно исчезает, словно его не было. Ветерок легко касается всей плохо лежащей документации. Откуда сквозняк, если окна закрыты? Рой устало потирает переносицу, перекладывая отчёт в другую кучу. Спустя время тишина начинает давить. Месяц, как Мустанг снова нормальный. Не слышит, не видит того, чего нет. Ещё через месяц до него доходит долгожданный документ, и вскоре он в Централе, на вокзале. Устраивается у окна поудобнее, собираясь наблюдать невероятно зелёные (он отвык в горах!) пейзажи. Госпожа Рокбелл встречает холодно. Но солнце греет сильно, бьёт меж лопаток Роя, светит в самую спину, и тому совсем всё равно на девичьи недовольства. Уинри в приоткрытую дверь наблюдает за военным и другом (или скорее не кровным братом, насколько ей близким Ал являлся). Последний кутался в красный плащ, хотя на улице не было холодно. Откуда вообще о плаще прознал? Она не говорила ему специально… а он это уже давно взял за манеру… Сколько не силилась, их тихих голосов разобрать не могла. Но разговор поменял их обоих. Как точно — она ответить не может, но знает наверняка, что это так. Альфонс на прощание вскидывает руку, точно Эдвард когда-то давно. Идёт, неспешно шагая в ногу с военным. И снова Мустанг постарался и отобрал у неё её близкого. Последнего близкого ей человека. Она точно его никогда не простит.

- х -

— Иногда… — говорит юноша, и его голос теряется в шорохе листвы этой дивной ночи. — Да, Эд? — спрашивает Хайдерих, когда понимает, что Эдвард начал, но не закончил. Элрик лежит на коленях Альфонса. Альфонс спиной упирается в рельефную кору дерева. Лето. Цикады. Яркие звёзды пробиваются сквозь листву. — Иногда я вижу сны. Там я вижу полковника с повязкой на глазу. Он служит на севере и отказался от алхимии. Вижу живого брата, который меня не помнит. Вижу несчастную Уинри. Полковник меня видит, так же, как и брат. А вот Уинри — нет. Я с ними двумя разговариваю как-то. Плохо помню эти сны, если честно. — Эдвард, мы часто видим во снах то, чего нам в реальности не достаёт. — Верно, но… Мне недостаёт их увидеть счастливыми. А они в моих снах несчастны. — Ты проецируешь на них своё чувство вины… — говорит Альфонс заумно, и от этой своей заумности даже тихо посмеивается. — Гуру психоанализа… — Не серчай, Эд! — Хайдерих улыбается миролюбиво. — Я правду тебе говорю. — Иногда мне кажется, будто я виновен во всех несчастных событиях в моей жизни. Из-за меня Ал был доспехами. И… — Не стоит об этом думать. Тянуть это на себе, как ношу. Ты не смирился с этим миром? — Не смирился. И никогда не смогу. — Ты сам не позволяешь себе быть счастливым… — Как! — Эдвард внезапно вскакивает. — Как я могу, если они там… — Твои сны лишь проекция… — А если нет?! Алхимия существовала, неужели я не мог видеть вещие сны?! — Эдвард. Хватит. Не кричи. Цикады. В ночной тишине его крики услышали, наверное, на другом конце города. Ветерок мягко треплет по волосам, пронизывает насквозь тонкую ткань белой рубашки… — Да, ты прав. Чего это я раскричался. Этот Альфонс к нему тянется. Но Эдвард не сможет принять его до конца. Как и этот мир. Как и произошедшее. Как и неумолимое будущее здесь. Сны становятся единственной отрадой. Жаль, с приходом рассвета, они развеиваются, точно песок на ветру, оставляя после себя невнятное ощущение, состоящее из целой мешанины чувств. И всё, как если идти по лучам солнца обратно к нему же, сводится к отчаянной, пульсирующей 24/7 мысли: «Я во что бы то ни стало вернусь обратно домой».