одинокие и ненужные.

Микки охота сдохнуть, когда понимает: Карл ввязался в дерьмо по самые уши. Галлагеры никогда не отличались удачливостью или умением избегать неприятности. Ебанутая семейка латентных воров, торчков, шлюх и алкоголиков. Можно было бы спихнуть неблагополучность ячейки общества на криминальный район Чикаго: здесь либо носишь отвёртку в кармане джинсовки, либо получаешь домкратом по ебалу. Галлагеры — катастрофа, ураган Катрина, что подтверждал Фрэнк, торчавший шесть кусков, в итоге сымитировавший собственные похороны или рыжая Дебби, спиздившая ребёнка из-за скуки. — Ты, блядь, думаешь своей маленькой тупой башкой? — Милкович крепко вцепляется в воротник клетчатой рубашки. Парень молчит, глядя огромными зелёными глазами снизу вверх. И Микки готов прямо сейчас разбить лицо несуразному наивному ребёнку, заставить плеваться зубами. — Я. Сам. Разберусь, — голос совсем не детский, даже не юношеский. Упёртые ноты взрослой самоуверенности, безысходной и чёрной, клокочет в связках. Торговать наркотой в особо крупных размерах — так себе развлечение, пусть и возраст обещал более радужные перспективы. Сложно сказать, когда мелкий вырос: то ли во время дел с чёрными барыгами, оружием и прочими бандитскими хуйнями, то ли в темноте гостиной, распивая херовое пиво, когда потянулся к Микки и слепо ткнулся в губы. Милкович тогда несильно въебал пиздюку, выбегая из дома в панике, срать, что дом был его собственный. Грёбаный Галлагер. А после закрутилось: вишнёвые засосы на бледной шее Карла, неловкие касания, гнетущая недосказанность. Одно дело — трахаться с мужиком, другое — с подростком, пацаном. Общество бы презрительно скорчило ебало на больные отношения, в немом страхе Микки хранил тайну от собственной семьи зэков, скрывал секрет от Галлагеров. Лип въебал бы Милковичу, узнай всё дерьмо, раскрошил челюсть в мелку крошку, прожёг сигаретой руку и закопал с тёткой Джинджер на заднем дворе. — Тебя могут пристрелить, идиот, — Микки сильнее вжимает младшего в стену, перебарывая желания зубами перегрызть сонную артерию, маячившую перед глазами. — Ну, удачи этим сучкам, — кривит губы в дерзкой ухмылке, открытая бравада, со всей силой старался упрятать тревогу от семьи, от знакомых бегунов и Микки. — У меня товара — полкилограмма хмурого, пусть постараются убрать меня, я их мешанину в унитаз смою. Дальше — руки малого в коротких волосах Милковича, дикий поцелуй, напоминавший экзекуцию. Карл обхватывает талию Микки ногами, дышит в шею тёплым дыханием, не двигаясь, мелко подрагивая. Даёшь трещину, да? Милкович выпустил бы пулю в висок, скажи в слух правду. Ночами сон не шёл, хватался за револьвер под подушкой, слыша звуки перестрелки за углом местного притона. Если сны наступали — у младшего Галлагера была дыра в животе, алая жидкость текла из глаз, ушей, носа, заливала волосы. — Ну-ну, ты чо? — Микки обескуражен, держит пацана под колени, неся к старому дивану. Тот закрывает глаза, сильнее заходясь в нервной дрожи, руками обхватывает шею. Милкович знал: у Карла протекает крыша, он психопат, каких поискать нужно. Возможно, биполярное расстройство дремало на задворках юношеского сознания, как у конченой Моники. Кладёт на диван тело, снимает рубашку, джинсы, а после накрывает шерстяным пледом. Даже не смотрит на стройные изгибы, видные в темноте, не чувствует удушающего желания и тягучей похоти. Как тупо. — Эй, как оно, пиздюк? — шепчет Микки, несильно пиная в оголённое плечо парня, слыша тихое посапывание. Спи хотя бы ты.