одинокие и ненужные.

Армия. Йен всегда был одержим мыслью о службе, не пропускал ни единой тренировки, с лёгкостью мог отказаться от косяка или водки, налитой в красный пластиковый стакан на вечеринке. Иногда окончательно переклинивало, и всё, чем занимался целыми днями — зависал в спортивном зале, устраивал пробежки и учился стрелять на территории заброшенной гостиницы. Лип молился, чтобы однажды это не кончилось горячей точкой, похоронкой в почтовом ящике. Вечерами, когда рефераты по термодинамике для китайских студентов забывались страшным сном, Лип подолгу курил в комнате, наблюдая за отжимающимся братом, за окрепшими мышцами и сосредоточенным лицом. Единственная радость от увлечения — не приходилось бояться за рыжую голову, хоть Йен обладал удивительным для Галлагера спокойствием — с лёгкостью бы въебал любому, кто ощетинился в его сторону. В двенадцать лет это был веснушчатый тонкий мальчик, не терпящий буллинга ебанутых одноклассников, оттого получавший в два раза больше лещей, чем тихие жертвы школьного насилия. Сейчас — подтянутый парень с тяжёлой рукой, по себе Лип знал, какой сильный удар способен нанести брат. Их перепалки — банальная часть жизни, переходящие в жёсткие побои друг друга, с разбитыми губами, синяками под глазами и вывихами рук. На следующий день, покалеченные и озлобленные, легко могли сообща проворачивать обыденные авантюрные ходы. Лип любил забавную и сообразительную Дебби, психопатического садиста Карла, маленького Лиама, до дикости уставшую и заёбаную Фиону, но, в глубинах разума, осознавал — Йен значил больше остальных. Тот маячил рыжим ёршиком волос: брат, товарищ, лучший друг, любовник. Последнее слово запрятал в тёмный сундук, сама мысль пугала до пиздеца. Как иначе можно назвать человека, с которым сплетались в клубок рук и ног на задних сидениях фургона, стонали так, что уши закладывало? И Лип с радостью открестился от порока, будь им по одиннадцать, когда подобная херня — эксперименты гормонов. Но не когда перед ним виднелся университет, а Йен приближался к последнему классу. — Ты трахаешься с Джексон, — шепчет Йен пересохшими губами на заднем сидении того самого грёбаного фургона, где буквально вчера Лип оприходовал Карен. Не то, чтобы рыжий был не в курсе, но слухи чикагских сплетниц накапливались осадком в душе, горьким, как крепкий кофе без сахара. Огонёк сигареты мелькнул в потёмках, кидая лёгкий свет на стёкла автомобиля. Старший молчал, что ответить ему? Что крыша едет от осознания происходящего в жизни пиздеца? Что он совершенно не по мальчикам? Что страшно думать о будущем, которое подстерегало по происшествию экзаменов? — Она ничего, только бы меньше херни творила. Ну, знаешь, вроде поебаться с нашим отцом-алкоголиком и слить видос в сеть, — натужно хохочет, пусть никакого желания смеяться не испытывает, видя влажный взгляд напротив. Солдат тоже не стальной. — Понятно, — шуршит поникший голос, Йен натягивает серую растянутую футболку на разморенное тело. Лип не сдерживается, замечая сгорбленную после короткого разговора спину, целует в шею, кусает ключицы и медленно ведёт по позвоночнику ладонью, чувствую мурашки парня напротив и на собственных руках. К обсуждению блондинистых шлюх они больше не возвращаются. Становится хуже, когда появляется Микки. Микки напоминает торнадо, сносящее всё на своём сраном пути. И если раньше Лип на сто процентов знал: Йен разъебёт любого урода, который старается подпортить жизнь, сейчас мысль улетучилась, оставляя зудящую тревогу в костяной клетке сердца. Микки мог ударить Йена, разбить тому нос, наговорить кучу гадостей, издеваться, манипулировать, но оставаться безнаказанным. Причина — у Йена горели глаза-свечки, глядя на отбитого гопника. Эта недопарочка настолько не вписывалась в стереотипы о сексуальных меньшинствах, что Липа тошнило. Они не таскались на свидания, а трахались в маленьком магазинчике, где Йен подрабатывал. Они не целовались, не держались за руку, не разговаривали друг с другом на отвлечённые темы. Вообще не разговаривали. И хоть на мили разило влюблённостью Йена, у Липа чесались руки разбить ебало Милковичу, потому что брат усыхал. Не были слышны заливистые раскаты смеха во время посиделок в комнате, пропали хитрые улыбки и вскинутые брови. — Это опять он? — Лип кричит, глядя на гематому на бледном лице младшего. Рыжий качает головой безразлично, соглашаясь. — Ты ебанулся?! Бросай этого ублюдка, он тебя доведёт! Если не ты — я отмудохаю его на задворках "Алиби". — Я тоже вмазал ему, успокойся, — безэмоционально тянет тот, снимая одежду, демонстрирую кучи синяков на спине, царапины. Лип готов поклясться: дело не в нём, в голове щёлкнул тумблер и не его руки потянулись к талии Йена, не его бёдра прижимались к тёплому телу. Не он зализал каждую отметину, он никогда не был настолько приторно-пидорским. На утро Йен исчез, вместе с рюкзаком и частью шмоток, оставляя кружку с недопитым чаем и открытым вопрос, кто на самом деле был виноват в его бегстве.