одинокие и ненужные.

Свечки горят у небольшого старого домишки, в самой заднице Саут-Сайда плюшевые игрушки и детские фотографии смотрелись дисгармонично. Будто кого-то ебёт смерть чёрного пацана в забытом богом районе. Карл сжимает челюсть сильнее, грозясь раздробить зубы. Каждый вечер — ритуал: выйти из дома, потрясти деньжат в нескольких частных магазинах, проверить сохранность бегунков в нескольких милях, пожрать жирный кебаб в забегаловке шумного турка, сесть на заросшей лужайке напротив траурного двора. Следы крови на ступенях оттёрли, только алтарь скорби выдавал беду, случившусь недавно. — Херня, — слишком громко бросает Карл, злясь на собственную слабость, что ночами, лёжа в пустой комнате, разрешает заплакать до боли в груди, до судорожных вдохов. Это похоже на утопление. Неизлечимая одержимость, на задворках ума притаилась голодная вина. Не пустил вспять произошедшее. Маленькое изуродованное тело, мозги на дощатом полу и кровь, голова превратилась в месиво, а конечности раскидались под неестественными углами. Женщина склонилась над остатками тела, вместо слёз заходясь в страшном крике. Помнит тошноту, сдержать которую было невозможно. Поэтому резко выбежал на улицу, отправляя скудный ужин в палисадник. А ещё всплывает лицо Ника, согнувшегося на крыльце, тёмную кожу, заляпанную кровью и молоток рядом с огромными ногами. Кроме сдавленного "блядь", сложно сказать что-то, Карл хватает воздух натужными порциями, держится ладонью за перила. Ноги не представляют никакую опору. — Тебе лучше убраться. Я позвонил копам, — голос Ника из бочки, бесцветный, измученный. Галлагер готов поспорить: ему мерзко от того, что Карл стал нежелательным свидетелем последствий дикой ярости. — Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Набатами в голове, в мыслях выплясывали черти у костра, лица их сливались воедино с чертами знакомых уголовников из детской колонии, вакханалия нарастала, вызывая головокружение. Заточки, зашитые в худые подушки тюрьмы, тренировки в спортивном зале и стрелки стена на стену. Ник клонит голову в странном движении: то ли сожаления, то ли страха. Смотрит карими уставшими глазами в мраморное лицо Карла и посиневшие губы, запуская пальцы в собственные волосы. И молчит так пугающе, что Карл только впитывает боль, шаря взглядом по кровавой кофте. Остаётся бежать, чем занимался всю жизнь в гетто: обмотал умственно отсталого племяша тремя килограммами геры, которого накрыли на месте — беги нахуй, кузина натравила полицию на его наркодиллерскую жопу — бежать изо всех сил. Сигналы машин застают врасплох, заставляя прибавить ход. После двух дней состояния морального изнасилования оказывается дома, будто ничего не изменилось. Только небольшая коробка стояла в центре комнаты с надписью маркером "Вещи Ника". Карл ведёт рукой по коробке, не пытаясь сдержать влагу слёз. — Как же сраная ферма, чёртов ниггер?! Где пивко и коровы?! — Галлагер орёт, один хер — за неоднозначными стонами Фрэнка и ебанутой хиппи-подружки ничего не услышать. Парень разносит комнату в считанные минуты, пиная тумбочки ногами, швыряя рамки с фотографиями в стены, рвёт плакаты. Вырывается на волю старый социопатичный Карл с садисткими наклонностями и тягой к членовредительству, а не белый пацан, тусующий с местными чёрными. Стабильный, самоуверенный и опасный. Ребёнок, уставший и напуганный. Сильным ударом ноги отправляет коробку в полёт, через секунды в панике собирая разлетевшиеся вещи, аккуратно укладывая багаж обратно. Ты мой названный брат. Выводит неровным детским почерком на бумажке, спрятав клочок во внутреннем кармане толстовки Ника. Липкой жижей сны, в которых вдвоём крутили педали, разъезжая на великах по Чикаго. Ник — на том самом велосипеде, из-за которого поджёг отца и убил ребёнка, сидел в одиночном карцере. Карл стоит перед зеркалом в ванной, берёт электробритву, волосы падают в старую раковину. Он снимает огромную цепь с шеи, скидывает безразмерную футболку и бесформенные штаны, надевая клетчатую рубашку и джинсы. Йен сталкивается с ним на кухне, наливая кофе в огромную кружку: — О, куда дел ганста-прикид? — удивлённо спрашивает рыжий, осматривая с ног до головы младшего брата. — Умер, — Карл кладёт раскиданные в зале книги и тетради в рюкзак, вышвыривая пакет с травой на стол и заряженный ствол.