одинокие и ненужные.

Время замедляет ход, заходясь в бешеной пляске после остановки, когда Кев матерясь открывает дверь дома. Серо-голубые печальные глаза, каштановые длинные волосы, знакомое покорное лицо — всё он узнаёт в подросшей девушке. Больше на ней не висят невзрачные тряпки, вроде платья, длинной с авеню Чикаго. — Этель, — в замешательстве бормочет мужчина, примечая косоватую улыбку. Как давно она исчезла? Годы назад, когда жизнь казалась забавной шуткой, запертой в алкогольных стенах «Алиби», ограничиваясь компанией взрывной Ви, иногда забредая в сумасшедшие переделки Галлагеров. Ни намёка на будущую двойню, разлад с женой, непреднамеренное убийство соседа или неудачную торговлю наркотой. Помнит день удочерения — выцветшую фотографию в старой рамке. Странную тихую девочку из мормонской общины, потерпевшую слишком много для тринадцати лет. Как, например, мужа многоженца, рождение сына и рабское содержание. Впервые за буйную молодость Кевин поутих, желая попросту уберечь кого-то от происходящих мерзостей американского одноэтажного мирка. — Мистер Болл, — Этель срывается с порога, обхватывая тонкими руками шею высокого Кева, становясь на носочки, чтобы достать до опоры. Шёлк волос мелькает в дверном проёме летней иллюзией жары. Так и стоят в тесном душном коридоре, забывая о пролетевших месяцах спонтанного исчезновения. Этель повзрослела, подросла и перестала одеваться, как шизанутая на голову монашка-фрейлина, даже избегала обыденных проповеднических речей. Кевин без понятия, что сказать, спрашивать ли о ребёнке или чернокожем, с которым та сбежала. Поэтому в солнечной гостиной пьют чай, мужчина рассказывает о делах бара, Эмме и Джемме, передрягах взбалмошных друзей семьи. Девушка кивает, внимательно слушая каждое слово. Единственное осталось неизменным — правильности, преследующая Этель призрачной тенью былых будней. Она забирает грязные кружки на кухню, останавливая хозяина дома в кресле одного. Никто и ничто не вписывался в стены дома так органично. Кевин стоит, прислонившись к стене при входе в столовую, глядя на сгорбившуюся спину. Несмотря ни на что, девушка осталась ребёнком. Пусть балахоны заменили джинсы и растянутая футболка, а тугой пучок на голове — распущенная копна волос, туфли — кеды, чистое усталое лицо — лёгкий дневной макияж. Кожу с трудом натянешь новую. — Мой мальчик умер от болезни, — голос журчит водой, не смягчая остроты фразы. — Год назад. Этель хрупкая, бабочка с прозрачными крыльями, честная, совсем незнакомая с настоящим миром. И Кеву не по себе за мрак, преследующий её. — Оставайся здесь, малышка, — шепчет мужчина, прижимая дрожащую девушку к себе. Правду говорил какой-то французский пидорас: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Следовать безмолвному правилу несложно, видя крупные слёзы в глазах напротив и дрожащие губы. Сильные люди тоже легко ломают кости под напором жизненных обстоятельств? Ви не пылала довольствием, осознав, что их теперь пятеро в доме, впрочем бурные выяснения отношений канули в небытие вместе с медленно угасающей молодостью. Этель больше не молилась часами в комнате, становясь на колени и не навязывала веру окружающим. Молчаливо исполняла дела по дому, гуляла с двойняшками, порой забредала помочь в баре, временами водила Лиама в школу или сидела с ребёнком Дебби. Удивительно, но Карл после разговора с немногословной девушкой, окончательно порвал связи с миром торговли оружием, наркоты и детских колоний. Люди, подобные Этель, не вписывались в жёсткое окружение Саут-Сайда, казались диковинной зверушкой. Даже хитрые лесбы, заселившие неблагополучный район, не казались настолько далёкими от грязи придорожных фаст-фудов и тёмных подворотен. Кевин готов податься в мормонство, когда немыслимое случается в первый раз. Отмолить проступок. Оттереть добела изгаженный порядок вещей. Зачем губами ловил неловкий поцелуй молодой девушки, будучи женатым человеком? Это не трахаться с девицами в университете Липа, либо принимать ласки от русской шлюхи. Вполне осмысленная измена Ви, матери его девочек и верной соратнице. Вот только сдержаться невозможно, зарываясь в мягкие волосы и замечая лёгкий румянец, подёрнувший бледные щёки и шею. — Давайте уедем? — нервно проговаривает Этель. Кев, как она в юности, встанет на колени в комнате, заходясь в молитве, чтобы не сделать неправильный шаг, способный разрушить возведённое долгими трудами. Помолиться для того, чтобы не позволить свершиться желанной ошибке.