Любовь слепа

Сверхосторожно выбравшись из-под одеяла, Рета медленно, чтобы не колебать воздух, поднялся, и на цыпочках добрался до ванной, спрятавшись там. Судя по слабому свету, пробивающемуся сквозь едва заметные щели в шторах, медленно наступало утро, и некоторые птицы уже начинали подавать голос, щебеча под окном. Аомине еще спал. Он лежал боком, спиной к Кисэ и, вставая, блондин не увидел его лица, хотя хотелось бы. Было страшно. Рета с замиранием сердца ждал первых слов от него. Что он скажет после их первой ночи вдвоем, когда они действительно были одним целым? Осудит ли излишнюю напористость и самоуверенный захват инициативы? Простит ли за боль, не важно – моральную или физическую? И что, если после всего он вдруг станет ему противен? Ведь так бывает… Кисэ боялся, что Дайки отвернется или отдалится от него, и уже начинал жалеть, что оставил его там, в комнате, одного. Возвращаться в постель не было смысла, поэтому решив умыться и побриться, чтобы не терять время, Рета прикрыл дверь в ванную и включил теплую воду. Половина выделенных на съемки дней уже прошла, причем прошла так быстро, что казалось, будто они приехали в рёкан еще вчера. Однако вместе с этим присутствовало ощущение, словно событие на станции метро, драка с Хайзаки, лечение в больнице были где-то в далеком прошлом, но точно не несколько недель назад. Как-то странно Рета начал чувствовать время. Раньше такого он за собой не замечал. «Скоро закончатся съемки, состоится премьера, а что потом? – думал Кисэ. – Что будет делать Аомине? Скорее всего, он будет продолжать работать на этой же студии, новое место найти ему сложно как никому другому. А что буду делать я? Как будут складываться отношения между нами, если мы лишимся этих коротких минут общения на съемках?» Плохое свойство человеческого мышления – даже когда все хорошо, думать о том, что всё может обернуться чем-то плохим. Кисэ не хотел терять то, за что боролся столько времени, за что так много страдал и что с таким огромным трудом получил. Он пообещал себе, что если между ним и Аомине снова вырастет стена, он разрушит её, и будет делать это каждый день, если понадобится. Усердно отстаивать свое право на счастье и не давать своим чувствам ослабевать – все, что он должен делать, чтобы не лишиться всего обретенного. Что-то скрипнуло, и дверь в ванную отворилась. Боясь оглядываться, Кисэ испуганно следил за тем, что творится позади него в зеркало, и задержал дыхание. В стекле отразилось два мрачных, налитых кровью глаза, и это так испугало Рету, что тот с возгласом прилип к стене, хватаясь за нее руками. С сильно помятым лицом, спутанными волосами и в наспех запахнутой юкате Дайки стоял голыми ступнями на холодном кафеле и протягивал Кисэ мигающий телефон. Он держал его пальцами за брелок, и мобильник плавно качался в воздухе, отвлекая внимание Реты от созерцания вида потрепанного Аомине. Похоже, Дайки не собирался ничего делать, он только молча ждал, пока Кисэ заберет свой телефон, который возмущенно звонил, требуя чтобы его взяли в руки и ответили на вызов. Выдохнув и сглотнув слюну, Рета не касаясь Дайки, забрал мобильный и, с опаской поглядывая на Аомине, как ни в чем ни бывало зевающего, прикрывая рот рукой, нажал кнопку телефона, после приложив его к уху. - Я слушаю. - Кисэ-сан? Простите, я вас не разбудил? - Да нет, я уже проснулся. - Прошу прощения, что сообщаю вам об этом только сейчас, но меня просили передать вам, что съемки сегодня переносятся с восьми часов на два часа дня! - Ах, хорошо. Я понял. Постараюсь не опоздать. Когда он положил трубку, Дайки ничего не сказав, вышел из комнаты, почесывая лохматую макушку. Сердце у Кисэ билось и металось как птица в клетке, к горлу даже подступила тошнота. У Аомине был такой зловещий вид, что Рета уже мысленно попрощался с жизнью, но когда он уже был уверен в том, что ему несдобровать, все закончилось, не успев начаться. Значило ли все это, что Дайки злится? Приведя себя в порядок, Кисэ заглянул в комнату, и увидел, что Аомине опять лежит на футоне спиной к нему. Было еще раннее время, поэтому решив не мешать сну друга, Рета тихо, стараясь не шуметь, вышел за дверь номера. Ему не хотелось уходить и оставлять Дайки одного, находиться в неведении и держать в неведении и его. Но сейчас он просто не мог находиться в той комнате, в который еще стоял запах их недавней близости, их разгоряченных тел и их жаркого дыхания. Уходя, он не заметил, что глаза Аомине были открыты. Рета вышел в коридор, чтобы немного прогуляться по гостинице. В этот час вне номеров можно было увидеть разве что горничных, натирающих полы до блеска, и никому не было дела до проснувшегося человека, что искал, чем бы себя занять. Он прошелся по всем этажам, изучил расположение комнат, служебных помещений, походил во дворе, посидел на шезлонге у бассейна, любуясь трепещущими на ветру листьями деревьев за воротами. Понаблюдал за швейцарами, готовящимися к рабочему дню, и несколько раз перечитал все объявления, висевшие на информационном стенде. Вернувшись в гостиницу, он поднялся по лестнице до самого последнего этажа, и, увидев, что дверь, ведущая на крышу, открыта, вышел. Там он обнаружил голубятню, в которой суетливо хлопало крыльями около трех десятков птиц. Какой-то человек в униформе гостиницы кормил их, ссыпая зерна из мешков в лотки. Голуби шумно налетали друг на друга, толпились у лотков, спеша наесться, и воздух был наполнен шумом их перьев и ветром от движений их крыльев. Пройдя по крыше, Кисэ подошел к самому краю, и присел у перил, спустив ноги. Человек, кормивший голубей, с интересом глянул на блондина, но не спешил заговаривать первым, продолжая выполнять свои обязанности. - Простите, что пришел сюда без спроса, но можно я побуду здесь немного? – приветливо улыбнувшись мужчине, спросил Рета. - Обычно клиенты сюда не заходят, - ответил человек, – если хотите, можете находиться здесь сколько угодно. - Надеюсь, я вам не мешаю? - Отнюдь. Закрыв клетку, мужчина спустился вниз, и стал наводить порядок в шкафчиках с птичьим кормом и водой. Голуби вскоре стали притихать, и, разлетаясь по жердочкам, ласково ворковать на своем особом языке. На руки, которыми он держался за перила, Кисэ положил подбородок и прислушался к звукам вокруг. Над городом поднималось солнце, и светило оно еще не яростно, а мягко, согревая остывшую за ночь землю. Позади него скрипнула металлическая дверь – это тот человек ушел работать дальше, ведь его день полон забот. Было слышно, как птичьи лапки касаются железной сетки, и как крылья задевают потолок клетки, как их клювы ударяют в зерно, рассыпающееся в специальных сосудах. Что-то теплое зажглось в груди Реты. Было приятно наблюдать и проживать эту тихую жизнь серых птиц, которые чистили перышки. Ближе к вечеру их пустят полетать, и они будут свободно сновать в небесах одной стаей, пока не устанут, пока не поймут, что пора возвращаться. Они ворковали, говорили что-то друг другу, давали обещания и жили. Вот одна птица подлетела к другой, и стала точить клюв о тоненькую деревянную жердь. «Давай полетаем вместе, когда нас выпустят?» «Но мы и сейчас вместе» «Я хочу летать с тобой рядом» «Разве тебе не достаточно нашего времени в клетке?» «Нет» «Почему?» «Потому что я люблю тебя» Птица со стоном взлетела и ударилась в угол, не нашла выхода и тихо осела вниз, где до неё никому не было дела. Там она собрала остатки зерен, и подлетела на то же место, с которого сорвалась, поднося в клюве подарок другой птице. «И я тебя» *** Все было странно. Тело будто перестало принадлежать ему, и не слушалось своего хозяина. Аомине попробовал подняться, и голова его еще долго не отрывалась с подушки, а в затекшей шее хрустнули позвонки. Сев на постели, Дайки провел рукой по простыне, где лежал Кисэ. Она еще хранила тепло его тела. Он сам хорошо помнил это тепло, помнил его ласковые руки и трогающий сердце голос. Тепло было в животе, в груди, оно чувствовалось в тех местах, которых он касался. Никогда не думал Дайки, что чьи-то объятия могут подарить столько тепла. Никогда не нуждался он в этой нежности, в этой слабости, и сам себе не позволял быть мягким. Всегда был агрессивным, грубым, и не считался ни с кем. Не видел глазами очевидных вещей, когда еще мог их увидеть. Только дав слабину, доверившись, смог осознать, как много не понимал и не знал он раньше. Никто так и не смог бы научить его этому, если бы не Рета. С тех пор, как Кисэ вышел из комнаты, прошло больше часа, и все это время Аомине думал. Обычно он не погружался так глубоко в свои мысли, но это утро стало исключением. В голосе Реты и в звуках, с которыми он дышал, Дайки услышал чувство вины. Он хотел сказать ему хоть что-нибудь, хоть жестом, хоть движением головы показать, что он хочет узнать, зачем Кисэ раскаивается. Столько мыслей перемешалось в его голове, что он не смог выловить из этой кучи хоть одну стоящую и высказать её вслух. Так и промолчал, не показал, что ему интересно, что он заинтересован, а остался стоять и не двигаться, пока он говорил по телефону. А когда и стоять стало совсем неловко, развернулся и ушел, оставив Рету со своими, должно быть, противоречивыми чувствами. И не остановил, когда он вышел из ванной, даже не повернулся лицом, хотя чувствовал, что он смотрит и ждет. Они должны были провести это утро вместе. Как же жаль, что не хватило духу. Разозлившись на свою никчемность, Аомине с грехом пополам свернул футон и убрал его с глаз долой. Раздвинув занавески, чтобы солнечный свет наполнил комнату своей жизнью, Дайки собрался и покинул номер, чтобы исправить свою ошибку. Он не знал, куда идти. Он знал только, если Кисэ увидит его, то обязательно отзовется. Он прошелся по всем этажам, и по дороге наткнулся на пожилого постояльца, который двигался по фойе настолько бесшумно, что Аомине не услышал его шагов. Он вышел во двор, и долго втягивал носом утренний воздух, пытаясь уловить в нем знакомый запах. Он вышел за ворота и ходил под кронами просыпающихся деревьев, а ветер играл на их листьях незамысловатую песенку. Он разозлился еще сильнее, и чуть не угодил в бассейн, когда искал Рету у шезлонгов. В конечном счете, он вернулся обратно в гостиницу, наступил на первую ступеньку винтовой лестницы и остановился, ощупывая руками стены. Он понял, что лестница винтовая по тому, что ближе к окнам ступени увеличивались в ширине. Найдя у стены поручень, он взялся за него одной рукой, а второй продолжил нащупывать стену, представляя её в своем воображении. Если стены в фойе были рельефными, то вдоль лестницы они были испещрены глубокими линиями, образующими какой-то орнамент. На ощупь поверхность была шершавой и немного пыльной, возможно, на нее здесь не обращали внимание при уборке, в основном следя за чистотой поручней. Касались ли руки Кисэ этих стен? Держался ли он за них, пока поднимался? И ступала ли вообще его нога по этим ступеням? Дайки не знал этого, но терять ему все равно было нечего. На это ушло бы много времени, потому что когда вокруг не было людей, Аомине терял уверенность и его шаги становились робкими. И даже не смотря на это, он пренебрег лифтом и захотел подняться сам. Он понял, что дошел до последнего этажа, когда услышал ласковый гул наверху. По щиколоткам пробежал сквозняк, и Дайки задрал голову, будто хотел что-то разглядеть там, над своей головой. Он был уверен, что дверь не заперта, и открыл её, но не спешил выходить наружу. Его лица коснулось солнце, когда он раскрыл эту дверь. Даже на улице утренняя свежесть не чувствовалась так, как здесь, на крыше. Лучи обволокли его всего, пробрались в складочки у бровей, разгладив их, обвели контур его рта, распрямив губы и потянув уголки вверх, запутались в волосах, играя с цветом, проникли в глаза, заставляя их сверкать. Солнечный свет, который привел Дайки сюда, не мог ошибаться. Не давая себе озябнуть от еще непрогретого воздуха, Аомине шагнул на крышу и, пройдя около метра, остановился. Не молчи, скажи хотя бы слово! Он искусал себе все губы в кровь, когда понял, что что-то перекрывает его от света. Чувство, которое Дайки ощущал кожей, поменяло свою окраску. - Рета, ты здесь? Как только его губы произнесли последний звук, кто-то взял его руки, повернул ладонями вверх и положил на свое лицо. Стрелочки в уголках глаз, улыбка, что-то лисье и колечко в мочке уха. Не было сомнений, что это был именно он. - Ты куда исчез, Кисэ? – водя руками по щекам, сказал Аомине. - Потерял меня? – услышал он в ответ. - Я уже битый час тебя ищу. - Прости. - И это всё? - Аомине, я… Дайки быстро закрыл рот Реты ладонью. Слова прошли сквозь руки, через вены, через расстояние между ними и достигли его. Покачав головой из стороны в сторону, Аомине поднял указательный палец другой руки, и сказал: - Ничего не говори. Он повернул голову в сторону голубятни и прислушался к воркованию птиц. Постояв так немного, Аомине еле заметно улыбнулся, и все его лицо посветлело. *** Оставшиеся дни в рекане пролетели так же быстро, как и те, что были до этого. Съемки были в самом разгаре, работа шла точно по намеченному плану, а к концу стала перегонять его. Над некоторыми сценами приходилось долго биться: иногда, чтобы создать нужную атмосферу, мешала погода, иногда актеры не могли достаточно точно передать чувства своих персонажей, но отснятым за эти дни материалом Наката остался вполне доволен. Он не мог дождаться, когда будет отснят остаток сцен, и можно будет, наконец, приступить непосредственно к монтажу и обработке, а поскольку этот момент с каждым днем становился все ближе, актерский состав был на исходе своих сил, и изо всех старался сыграть так хорошо, чтобы уложиться в сроки. Когда Аомине и Кисэ возвращались в номер, они не сразу ложились спать. Желая взять всё от каждой минуты, проведенной вместе, они до поздней ночи сидели у окна, рассказывая друг другу, что они видят за стеклом. Это было что-то вроде игры. Вначале Рета описывал визуальный образ вечернего пейзажа, подробно описывая цвета и формы предметов, контраст света и тени, и их расположение в пространстве. А когда наступала очередь Дайки, он закрывал глаза и начинал рассказывать, какие звуки он слышит, какие запахи чувствует, а по влажности воздуха и по ощущениям тела определял, какая установилась погода и какие в небе облака, перистые или кучевые. Так они познавали мировосприятие друг друга. Они продолжали общение, даже когда готовились ко сну. Когда не оставалось сил на что-то серьезнее легких касаний, они гасили свет и еще долго, прежде чем заснуть, держали перед собой протянутые руки, создавая крепкую связь. Аомине рисовал в воображении образ Кисэ, а потом раскрашивал и оживлял его, вдыхая любимый запах солнца. Рета закрывал глаза, гладил ладонями голову и лицо Дайки, и говорил: «Давай я попробую угадать, что ты сейчас сделаешь?» Он чувствовал, как Аомине качает головой, и от этого двигаются его руки. А через секунду его губы касались лба, какого-нибудь века, щеки или несимметричной нижней губы, которая от поцелуев распухла еще больше. Кисэ издавал обиженное «хм», упрекая Дайки в том, что тот не дает ему шанса, становясь предсказуемым, но дыхание Аомине к тому времени уже выравнивалось и становилось глубоким, так что жалуйся, не жалуйся – ему уже все равно. И Рета засыпал следом, не нарушая объятий. В последний день режиссер сделал своим людям царский подарок: позволил провести оставшееся время так, как им заблагорассудится. Быстренько собрав вещи, все приступили к выполнению задач, до которых не дотягивались руки ранее. Кто-то отправился к местному рынку купить сувениры близким, кто-то ушел навестить родственников, живущих в этом городе, а кто-то захотел посвятить время тому, чтобы в последний в этом году раз увидеть море. Аомине долго сопротивлялся безумной идее Кисэ, но вследствие долгих уговоров и особому таланту блондина уговаривать, он все же согласился хотя бы разок за всю поездку искупаться. С тех пор, как закончил школу, Дайки еще ни разу не плавал. Он не собирался погружаться в воду, хотя отлично плавал когда-то. Когда-то давно. За те дни, которые Рета практически целыми днями проводил на открытой съемочной площадке, он успел хорошо загореть. Девушки на пляже даже принимали его за местного, и завязывали разговор под предлогом экскурсий. Парень только учтиво улыбался на это. «Простите, но, к сожалению, я не отсюда родом, я приехал по работе» От этого спрашивающие краснели, извинялись, и, под испепеляющим взглядом Аомине убирались восвояси. Волны ласкали берег и омывали ноги Дайки и Рете, сидящим на песке. Кисэ казалось, что Аомине смотрит куда-то вдаль, где линия горизонта сливается с небом. Интересно, что ты там видишь? То же, что и я, или что-то иное? Что-то большее, или же ничего? Хотел бы я хотя бы на одно мгновение оказаться на твоем месте и понять, что ты чувствуешь. Это помогло бы мне постичь тебя. Но я могу только строить догадки. - Аомине-чи, пойдем? – вставая, и отряхивая с рук песок, предложил Рета. - Я же сказал, что не хочу купаться, - ответил Дайки. - А ты попробуй. Я уверен, ты пожалеешь, что говорил это. - Да пойми же ты, Рета! Если даже на суше я теряюсь, представь, как будет тяжело в воде, тем более в море. Волны унесут меня куда-нибудь к чертовой бабушке, а я, знаешь ли, не хочу становиться кормом для рыб. - Но сегодня море такое спокойное! – хватая руку Аомине и начиная ее тянуть, чтобы парень встал, - жаль терять такую возможность! - А если я нечаянно утоплю кого-нибудь из детей, пока буду лезть в воду? - А я тебе на что? Я буду рядом, и буду тебя страховать. - Черт! От тебя не отвяжешься, – буркнул Дайки и пошлепал по мелководью, разбрызгивая воду ногами. Находиться в воде было непривычно, это напоминало невесомость, когда тело становится необычайно легким, и отталкиваться от земли пятками очень просто. Пока они не зашли на такую глубину, чтобы ноги еще доставали дна, но еще не достаточно далеко от берега – держались за руки. Пускай все смотрят, им неведомо, что у солнцезащитных очков смуглого парня с темно-синими волосами несколько другое применение. Кисэ все время плыл рядом, и не переставал говорить, чтобы Аомине не терял ориентир. Казалось бы, многочисленные дубли за неделю уже заставили Рету возненавидеть этот пляж и это море, но сейчас он был счастлив, точно ребенок. Он ударял рукой по воде, посылая брызги в напряженное лицо поблизости, и получал в ответ целый фонтан соленой воды. Он дразнил Дайки тем, что зацеплял пальцами ног его плавки и старался их стянуть, а в итоге доигрался, и Аомине его чуть не утопил, вывернув его ногу так, что Кисэ пришлось развернуться всем телом, чтобы не заработать вывих. Лишь только он повернулся к Дайки спиной, как тот прыгнул на него и навалился все телом на плечи, спуская светловолосую голову под воду. Причем Аомине продолжал давить на него до тех пор, пока не удовлетворился, услышав, как булькают пузыри воздуха, выпускаемые Кисэ, и не поднял парня на поверхность. Вдоволь насладившись морем, они вышли на берег и легли на песок, чтобы перевести дух перед уходом. Время до отъезда в аэропорт еще оставалось, поэтому перед тем, как уехать, они решили посетить старый храм недалеко от гостиницы. Пройдя три сотни ступенек, они поднялись к храму, и подошли к источнику с деревянными ковшами, лежащих на дощечках, и по очереди ополоснули руки и рот, избавляясь от дурных мыслей. Рета помог Дайки пройти очищение, полив чистой воды в его раскрытые ладони и выпрямился, оглядывая пространство вокруг. В это время в храме не было прихожан, и вокруг стояла умиротворяющая тишина, так что условия для молитв были самыми, что ни на есть, идеальными. - Аомине-чи, у тебя есть монетки? – войдя в святилище, спросил Кисэ, роясь в карманах брюк. - Специально набрал мелочи перед приходом сюда, - протягивая деньги блондину, произнес Дайки, - как ты мог забыть? Чем ты только думаешь, я не понимаю. - Просто из головы совсем вылетело… - виновато процедил Рета. Дайки бросил монетку в решетчатый ящик, несколько раз хлопнул в ладоши, и замер со сведенными вместе ладонями. Подумав о том, что Аомине не будет долго ждать, пока он соберется с мыслями, Кисэ поворочал канат, раскачивая колокол над алтарем и, последовав примеру друга, соединил руки и сконцентрировался. «Боже, - молился Рета, - сделай так, чтобы он был счастлив. Я не прошу для себя ничего невозможного. Мне не нужно здоровье, не нужно богатство, успех или слава, если не будет этого человека. Прошу тебя, не отнимай его у меня. Жить без него – все равно, что быть мертвым. Знаю, ты не можешь сделать так, чтобы он снова обрел зрение, но позволь мне только облегчить его страдания, стать его глазами, помочь ему увидеть свет в полной тьме. Большего просить я недостоин» Аомине смотрел в пространство, когда Кисэ открыл глаза. Рете показалось, что он глядит в щелочки ящика, в которых исчезли монетки, которые они бросили туда, чтобы божество прислушалось к их словам. Они не обсуждали между собой свои просьбы к сверхъестественным силам, будто условившись ничего не говорить друг другу, хотя Кисэ и было интересно. Но помня, как легкомысленно относился Дайки к молитвам, когда во времена Тейко они всем Поколением Чудес собирались у храма в Новый Год, Рета сделал вывод, что Аомине загадал что-то приземленное, а может, и вообще ничего не загадал, а помолился для вида. Подносить божеству было нечего, и время уже подходило к концу, поэтому было решено возвращаться в рекан и собирать вещи. Спускаясь с лестницы, Кисэ заметил внизу человека из съемочной группы, и издалека начал махать ему. Мужчина ежесекундно щелкал затворкой фотокамеры, и когда идущие навстречу люди подошли достаточно близко, чтобы было удобно говорить, под прицел аппарата попали и Рета с Дайки. Повинуясь профессиональной привычке, Кисэ стал позировать, не забыв дернуть плохо понимающего, почему они остановились, Аомине за рукав юкаты. - Аомине-чи, улыбнись, нас фотографируют, - подсказал ему Рета, и жестом попросил мужчину немного подождать. - В каком направлении смотреть? Почему он молчит, черт подери? – прошипел Дайки. - Простите, не могли бы вы снять нас в полный рост? – крикнул Кисэ фотографу. - Да, конечно! – подал голос человек, и Аомине сориентировался. Мужчина нажал на спуск и сделал знак, что снимок сделан. Он помахал им, поднимаясь выше, и Рета кивнул ему, спускаясь вниз вместе с Дайки. Они возвратились в гостиницу. В коридоре, прямо перед дверью номера Дайки окликнул монтажер. - Аомине, зайди к Мори, номер 187! - Что ему от меня понадобилось? – проворчал парень и, не успев зайти в комнату, пошел обратно. – Кисэ, подожди меня в номере, когда соберешься. - Хорошо, - кивнул Рета, и скрылся за дверью. Мори вызвал его чтобы передать билеты на рейс. На обратном пути в комнату, Аомине захотелось кофе, зачем он и спустился в кафетерий, но на входе его остановило одно обстоятельство. Какие-то знакомые голоса несколько раз произнесли их с Кисэ фамилии. Оставаясь стоять у автоматов с напитками, Дайки одну за другой перебирал клавиши, дабы создать видимость, будто он что-то выбирает. Уши автоматически отсеяли все посторонние звуки, сосредотачивая слух на звуке двух голосов. - Часто видишь их вместе? Ну и что. Я слышал, что они репетировали вместе какие-то сцены. Вот и подружились, пока работали. - Как ты думаешь почему? - Откуда мне знать, почему? Это их дело. - А вот я думаю, Кисэ общается с ним потому, что жалеет его. - Не исключено. - Этот светлый мальчишка несколько месяцев носился по площадке как угорелый, я никогда не видел, чтобы новички так выкладывались на съемках! Со многими в группе у него хорошие отношения, но ни с кем он не близок так, как близок к Аомине. В это просто не верится! - Тот ассистент, что на все руки мастер? На первый взгляд это правда, странно. - Вот и я о чем! Кисэ неловко из-за его… У дверей упала женщина, Дайки задел ее плечом, когда стремительно выходил из кафетерия, не желая больше быть слушателем этой беседы. Он быстро шел по коридору, не заботясь о людях, которых толкал или сбивал по дороге. Он со мной только из-за слепоты? Не может быть. Не может. Этого не может быть. Нет. - Ты уже вернулся? Быстро ты! – услышал Дайки, войдя в номер. Скрыв свою растерянность, он швырнул билеты на столик и вытащил из шкафа дорожную сумку. Пока он переодевался из юкаты в свою повседневную одежду, Кисэ краем глаза следил за его движениями. Только хорошо приглядевшись, Рета по дрожи пальцев заметил, что что-то не так. Но, судя по всему, Аомине не был готов рассказать, и Кисэ ничего не предпринял. Он уже понял, что не стоит навязывать Дайки свою помощь и требовать от него, чтобы тот доверял ему свои страхи. Аомине был не из тех людей, которые любят рассказывать о себе. Как бы сильно Рета ни волновался за него, лучшим решением сейчас было подождать, пока Дайки расскажет ему все сам, нужно всего лишь набраться терпения и не упустить время, когда он захочет поделиться. Время пришло, когда они ждали посадки. Всю дорогу от гостиницы до аэропорта Дайки вел себя так, как обычно, однако смятение его выдавало то, что иногда он пропускал реплики Кисэ, переставая реагировать на вопросы. Нехарактерная для него задумчивость вдруг напала на Аомине, и Рета чувствовал, как он все глубже погружается в себя, тем самым становясь дальше от него. - О чем ты думаешь? – как можно непринужденнее спросил Кисэ. Аомине нахмурился, коснулся пальцами лба, и задержал руку перед лицом, только потом опустив. Было видно, что он подбирает нужные слова и никак не может найти подходящие. Немного постучав носками ботинок по полу, он сказал: - Помнишь, той ночью, ты… закрыл мне глаза руками? Не ожидав такого вопроса, Рета на секунду смутился, запыхтел, но быстро нашелся. - Помню, конечно. - Я хотел бы знать. Зачем ты это сделал? - Не знаю, я просто… просто… - Как ты понял, что я хотел этого? - Я… - Кисэ был окончательно сбит с ног. Ответа на вопрос Аомине он не знал, и опять стушевался, не зная, что сказать. - Ты как-то это почувствовал, ведь так? – с надеждой в голосе произнес Дайки. Внешне он выглядел спокойным. Только голос потерял твердость на каплю. Как же много зависело от ответа Кисэ! Если он снова скажет «не знаю» - это уничтожит все воздушные замки, которые строил Аомине по поводу их отношений. Это будет означать, что те люди были правы, и Кисэ с ним исключительно из-за жалости, из которой он сам для себя сплел лживую любовь. Рета почти всегда был искренен с ним, и не стал бы обманывать. Почти всегда… Он никогда еще так сильно не жалел, что лишился самого важного из пяти своих чувств. Увидеть его реакцию было вопросом жизни и смерти, но его физические возможности, увы, были ограничены. Что же теперь делать? Отчаяние стальной лапой сжало горло, не давая дышать. Время будто замерло, исчезли все звуки, Аомине слышал только сумасшедший ритм своего колотящегося сердца, пока иллюзия не рассеялась. - Да, Аомине-чи. Даже не догадываюсь, откуда это могло прийти мне в голову, но тогда я совершенно точно был уверен, что так надо. Дайки моргнул, и выдохнул задержанный воздух, сползая со стула. Отпустило его тяжкое сомнение, и все встало на свои места. А Кисэ ошарашено глядел на него, вдруг обо всем догадавшись. - Так ты что, подумал, любовь – лишь предлог, чтобы быть с тобой? - Я уже про все на свете подумал. Чуть с ума не сошел. - Дурак… - оторопел Рета, - ну что за дурак! Ты хоть понимаешь, какую мысль допустил? - Тише, Кисэ… - Мне все равно, - прошептал блондин, наклоняясь к уху Аомине, - что ты меня не видишь. Это ни на каплю не уменьшит силы моих чувств к тебе. Даже если ты, не дай Бог, пережил бы какую-то аварию и твой облик стал бы неузнаваем, или если бы ты погрузился в долгий сон, или оказался в инвалидном кресле – я все равно любил бы тебя! - Рета, я не могу, перестань…- пряча лицо в ладонях, попросил Дайки. Но Кисэ продолжил. - Я тебе сочувствую, это правда, но как же мне может быть не больно, если больно тебе? Глупый ты, Аомине-чи. Сколько раз я еще должен доказать тебе, как неугасаема и слепа моя любовь? С каждым днем она только растет. - Хватит, - складываясь пополам, Дайки был не в состоянии сказать что-либо. - Я болен ужасной болезнью уже несколько лет, знаешь? - Нет… - Эта болезнь – ты, Аомине-чи. Того, что он услышал, было более чем достаточно, и Дайки ощутил, как его одолевает так не свойственное ему желание разрыдаться. Он боролся со слезами как мог, пока его не подняли за плечи, убирая руки от лица. И, судорожно зарываясь пальцами в волосах, Дайки выдохнул, закидывая голову. - Я тоже, Рета. Я так глупо и слепо тебя полюбил, что сам себе кажусь сумасшедшим…