Силуэт тебя

      Люди.       Реально много людей. Это место не было той деревней «домов на двадцать». И на карте ее не было. Она бы запомнила.       Здесь изначально было триста семь человек. Так сказала Орин – женщина, что нашла ее. Но со временем они создали семьи. Были беженцы из Хогвартса. Сюда же ссылали преступников. Это место они называли Поселением. И не деревня, и не город. Просто Поселение. Орин сказала, что его охраняет сам лес. Грейнджер вспомнила заклинание. Решилась возразить, но была резко перебита и заткнута.       Девушке вообще никто не хотел ничего сообщать.       Люди не верили ей.       И она, окажись на их месте, не верила бы никому, ничему и ни во что.       Хотя, самой Гермионе было сложно осознать тот факт, что эти люди считаются умершими. Они бежали из школы Чародейства и Волшебства, когда только начались нападки Тома Реддла. Когда первый раз открылась Тайная Комната. Когда умерла грязнокровка. Дамблдор заставил всех их бежать. Но в летописях, что так кропотливо изучала гриффиндорка, не было и слова об этих людях. О подобном масштабе проблем. Ни. Единого. Чертового. Слова.       Грейнджер сжала зубы.       Она думала, что знает все.       А в итоге.       Хреновы знания, которыми так гордилась, оказались, будто в унитаз спущены. Не было ничего. Нихера она не знала и полезла. Как назло, мать вашу, зарылась в проблемы, смешала кровь еще больше. Опозорила родителей. Предала друзей.       Поезд ушел. И в прямом и в переносном смысле. Ей даже в Хогвартс не попасть. Эти люди не помогут. И никто не поможет.       - Можешь остаться здесь. Тебя осмотрят, и завтра уйдешь отсюда. – Орин безразличным, холодным тоном произнесла фразу. Дверь небольшого ветхого домика, куда она привела девушку, закрылась.       Хлопок отдался в голове, а на плечи словно груз в сотню килограмм свалился.       Грейнджер еле дошла до кровати и, не задумываясь, рухнула.       Время еще будет. Она подумает. Разузнает то, что нужно. Придумает план.       Глаза закрылись.       И впервые за все лето она уснула нормально. Без сна, в котором повторялись те действия, заставляя вскакивать и нестись в ванную, позорно думая, что сможет отмыться. ***       Орин вышла из домика, хлопнув дверью. Она действительно не любила приходивших. Они не несли вреда. Но и пользы от них не было. Тратить медикаменты на эту девчонку? Женщина не собиралась. Максимум – перевязать одноразово, если то потребуется и вышвырнуть, указав направление на Хогвартс или ту деревню, о которой она так нелепо лепетала.       Спокойно пройдя в санчасть, коротко сказала, чтобы ее посмотрели. Стоило позаботиться о своих – она проходила по лагерю, а мало ли, какая зараза в крови у этой грязнокровки? Сама Орин Вэйр была чистокровной волшебницей. В какой-то степени даже поборницей чистоты крови.       «Только чистокровные семьи заслуживают всего» - мантра, вдолбленная в голову Люциусом, наверное, никогда не выйдет из головы. Орин всей душой ненавидела этого Пожирателя. Боялась. До кошмара. До дрожи. И все равно ненавидела. Думала о нем. Вспоминала. Порой, казалось, что он никогда и не выходил из мыслей женщины. Поселился там. Прочно.       Будто он вирус.       Попал в одну клетку тела и распространяется. Вот уже две, три, сорок, триста.       Не выводимая дрянь. Зараза, разве что, не передающаяся по наследству.       Голову закружило. Она привычно качнулась из стороны в сторону и застыла. На минуту. Больше она себе не позволяла.       Может, чем-то больна. Кто знает?       Медицина в лесу не на том уровне, что даже у маглов, не говоря уж о том, что могут творить волшебники. Сердце сжало.       Женщина скучала по миру. И по родителям, которые, наверняка, оплакали и отпустили свою дочь. А вот она отпустить не могла. Слишком слабая. Слишком ничтожная.       Все, что могла делать – видимость. Видимость радости, печали, грусти, сострадания. Всего.       Ко всем.       Ко всему.       Просто все было не тем.       И она бы хотела выбраться. Вылечиться, возможно. Полюбить. Ей не так много лет, чтобы готовиться к смерти. Да и не хотела бывшая пуффендуйка быть похороненной тут, в трех соснах, под деревом, как собака какая. Шавка. Трусиха.       Бездарность.       «Никакого самокопания» - холодно и чуть отстраненно прозвучало в голове. Да. Она не должна этим заниматься. У нее ведь есть сын. Пусть не родной. Главное, есть. И Орин должна позаботиться о нем. Дать то, чего не было у нее. Силу. Воспитать ее в нем. Вышколить. Заставить научиться быть сильным, чтобы однажды… вдохнуть воздух, загрязненный выхлопными газами или подержать в руках палочку. Настоящую. Волшебную.       Ногти впились во внутреннюю сторону ладони.       Она. Это. Сделает.       Клялась.       Тогда, когда уходила из Хогвартса, будучи пятикурсницей.       Дамблдору обещала.       В мыслях появился его портрет. Она помнила его. Четко. Особенно бороду. Понятия не имела, почему. Иногда он появлялся в мыслях. Моргал, редко вздыхал. Словно видел ее. Следил.       А Вэйр ненавидела это. В той же степени, что ненавидела его.       Порой казалось, что она состоит из ненависти.       Ее давно съело. Разжевало.       Херово признавать – она сдалась.       Не стала продолжать ни дело Люциуса, ни Дамблдора. Предпочла сбежать со всеми. Стала той, кем стать боялась. Серой массой. Частью толпы.       Если бы старикан был здесь, то точно сказал бы нечто вроде: «мы сами выбираем, кем нам быть». Директор Хогвартса любил подобные глубокомысленные высказывания, которые так богато выглядели и так мало стоили.       Не значили ничего.       Абсолютно.       А он кормил ими, будто с ложечки. Постоянно.        Орин прошла в небольшую ухоженную хижину. Марко спал на старом диванчике. Умиротворенно посапывал, положив одну руку на лоб.       Женщина улыбнулась, подойдя и погладив ребенка по шелковистым длинноватым волосам.       - Ты сделаешь все, что я хотела сама. – прошептала тихо и осторожно. Не хотелось разбудить сына. В последнее время он мало спал.       Вэйр уже хотела пойти к себе, когда дверь и так хлипкая, чуть не слетела с петель.       - Орин! Нас атакуют! Лес выжигают и скоро будут здесь! – Джон быстро протараторил это и тут же ломанулся прочь, не спеша понаблюдать за реакцией Главной.       А земля сотряслась от дикого выброса магии.       Марко вскочил.       - Не бойся, милый, все хорошо, - постаралась успокоить мальчишку и побежала на улицу.       Тряска повторилась.       К ним пробивались. Намеренно. Направленно.       - Что делать, Орин? – за спиной раздался голос Абраса.       - Биться. – дернула она плечами, - разбудите гостью. Пусть поможет.       Абрас бросился к ветхому домику, а женщина прошла ближе к месту, где уже столпились бывшие выпускники.       Руки выставлены вперед, готовые выпустить заклинание.       Они укрепляли защиту, но тот, кто был позади лесной стены, только ожесточеннее атаковал.       Девчонку Абрас привел прямо к Орин.       - Помоги. Не стой. – Женщина уже и сама вплетала в стену из сосен все, что помнила. Да только ничего не помогало. Эта пришедшая стояла, как истуканка, а Вэйр теряла последние крохи магии. Колдовать без палочки практически невозможно.       А Грейнджер стояла, боясь даже дышать.       Она. Узнала. Гребанную. Магию.       В голове застучали молоточком.       Она не могла спутать эти импульсы Темной Магии.       Его магии.       Волан-де-Морта.       Зажмурилась. Так крепко, что распахнув глаза, пару мгновений их застилала темно синяя пелена.       - Нет… - безвольно двинулись губы, не проронив ни звука.       И все же, палочка легла в руку.       Только вот что делать, волшебница не знала.       Она, черт возьми, не могла бы швырнуть Аваду просто так.       Не умела. Убивать.       Знала просто: каково это.       Смерть. Знала, потому что жила с ней. Каждый херов день ходила по Земле, зная, что может сдохнуть. Только по щелчку. По желанию. И бороться не с кем. Мстить некому.       Гермиона незаметно приблизилась к стене.       Рука с палочкой дрожала. А ноги все делали неконтролируемые ей шаги. Ближе. Туда. Тянуло, словно магнитом. Мелькнула мысль, что она может убежать – ее никто не видит. О ней не вспомнят. Здесь она никто, так что, может, уйдет. Выживет. Проживет пару дней, а потом умрет, как последняя крыса от обезвоживания. Если повезет. Если не повезет, то телом гриффиндорки полакомится какой-то зверек. Гермиона не знала о фауне этих мест. Но, учитывая, что люди здесь чем-то питаются, стоит предположить, что туши тут должны бегать весьма…       Орин позади девушки закричала. Из ее носа стекала струйка багровой крови, которая почти добежала до плотно сжатых губ, что сдерживали крики.       Гермиона втянула воздух сквозь зубы.       Она была готова закричать, если не Аваду, то Круцио или Империус – точно. Даже рот открыла. И услышала ее.       Фразу.       - Гребанные деревья. Сука нахрен! – голос, который она ненавидела. Презирала. Голос, который раздражал. Бесил. Заставлял язвить и стараться ударить. Больно. Запоминающееся. Голос, который она однажды слышала во сне, а когда встала, вспомнила его обладателя. Башню. Его проклятую слизеринскую руку. Его лицо, всегда выражающее надменность. Высокомерие. Его кровь. Ту, которой он так гордился. Чистую.       - Малфой, - пораженно прошептала Грейнджер, осознавая, что не ошибается. Не может априори ошибиться.       И стена деревьев расплавилась.       А там, в десятке метров действительно стоял изрядно потрепанный слизеринец. В разодранной черной футболке и черных же джинсах.       Люди закопошились. Некоторые побежали.       Гермиона внутри несколько сдавленно хмыкнула. Она бы тоже была не прочь сбежать.       Малфой, не опуская палочку, направил ее в Грейнджер.       - Какого дерьмового хрена здесь происходит, грязнокровка? – прошипел он, хрипя от усталости.       - Убить. – Холодно сказала Орин за ее спиной.       И девушка чудом успела отразить понесшееся в нее заклинания окаменения.       Малфой выругался и пустил несколько молний в людей. Грейнджер не стала медлить. Нескольких смогла обездвижить, нескольких лишила сознания. Вредить сильно им не хотелось. Они правы, что напали. Люди ведь действительно не знали их. Да и потом, ранить тех, кто слабее заведомо? Это не низко. И если бы угрожала реально большая опасность, Гермиона бы ударила. А потом, вспоминая это, только гордилась бы собой. Но сейчас не та ситуация. И ранить их, все равно, что обесчестить свое имя, отказавшись от магии.       Грейнджер отходила в сторону слизеринца. Люди же, вопреки тому, что были даже без палочек, стали атаковать еще сильнее. Жестче. Резче. Чаще.       - Бежим. – коротко выкрикнул Малфой, бросая еще несколько заклинаний. Девушка даже не стала смотреть каких.       Гриффиндорка и слизеринец рванулись в лесную чащобу.       В противоположную от той стороны, откуда пришла в Поселение Грейнджер.       Они бежали недолго. Пара минут. Может, пять.       Адреналин из крови выветрился. Боль, разрывающая грудную клетку, так некстати вернулась. Заставила дыхание сбиться. Гермиона остановилась, тяжело вдыхая. Хватая ртом воздух. Урывками. Будто задыхаясь. Малфой притормозил через пару шагов.       - Что с тобой? – выдыхая, спросил он, уже снова спокойно вдыхая промозглый воздух.       - Р…ранена, - пролепетала она, оседая на землю, придерживаясь за валун.       - Твою мать, - бросил он, осматриваясь.       Навряд ли эти помешанные будут искать их, и все же, хотелось бы убедиться, что они в относительной безопасности.       Малфой постарался дышать чуть более спокойно и тихо.       Погони не слышно. Неизвестных не видно, так что, можно понадеяться, что пронесло. Или, что более реалистично, что у них есть хотя бы полчаса, которые люди будут собираться в поход с вилами на семикурсников. Драко хмыкнул. Он, черт его раздери, думал, этот год будет тихим. Хогвартс, как и всегда, окажется серым кладбищем, изредка доказывающим, что не смотря ни на что, живой. Это ознаменуется, естественно, сменой флага в конце года. А пока все студенты, кроме него, будут, как помешанные, бегать по школе, набирая херовы очки, которые никому не нужны. Подлизывать задницы гребанным преподавателям, чтобы те сделали одолжение и не наказывали за какие-то последующие повинности. И только Малфой будет курить в туалете, раздражаясь от щебета Плаксы Миртл. А потом гулять по лабиринту Хогвартса, мечтая оказаться во всей школе одному. Чтобы ни души. Только холодные стены, ледяные каменные полы, а в Главном Зале мириады зажженных свечей, парящих в воздухе. Делая этот воздух плотнее, оставляя еле уловимое послевкусие, которое и не почувствуешь, не прислушавшись к обонянию и осязанию. Неуловимая нотка воска.       Все должно было быть как всегда.       И впервые было не так.       Первый раз, нахер, ничего не было как всегда.       И Грейнджер, спиной привалившаяся к камню, не то, что он хотел бы увидеть хоть когда-то в своей дерьмовой жизни. Он ее вообще видеть не хотел. Ни сейчас, ни когда-либо. Черт. В каком же диком шоке был слизеринец, увидев ее по ту сторону херовой стены.       А она тяжело дышала. Он видел.       Грудная клетка гриффиндорки вздымалась и опускалась слишком быстро. Будто ей не хватало воздуха. Драко сделал несколько шагов к ней.       - Б…будет лучше, - прошептала, словно выплюнув слова.       Малфою хотелось уйти. Бросить Грейнджер тут. Почему нет? Ему ли не похрен?       Он сжал зубы и наклонился.       Мантия черного цвета была мокрой. Чуть поблескивала.       Еле не передергиваясь от отвращения, слизеринец задел ткань, чтобы увидеть на своих пальцах кровь. Просто убедиться в этом. Грязнокровка. Ранена. И, судя по всему, серьезно. А она нелепо сжимала место, пониже правого ребра. Кожа итак бледная, стала еще светлее. Глаза Грейнджер закрыла, все продолжая хватать воздух. Но не кричала. Все, что он слышал – секундные резкие вдохи и ветер.       Рука на животе напряглась. На мгновение. А Грейнджер что-то просипела. Малфой не понял что. Он перевел взгляд на ее лицо. Она дернулась и затихла. Больше, кроме ветра, тишину не нарушало ничто. А в голове почему-то наоборот было громко. Будто кто-то кричал. Исступленно. До кошмара громко. Дохрена как страшно. Как мучили кого-то. Его самого. Он так же кричал однажды. И воспалившийся мозг просто повторил. Вспомнил. Воспроизвел.       Драко отшатнулся от тела Грейнджер.       Впервые от страха, а не от отвращения.       Смотрел на нее, словно в первый раз видел. Не узнавал.       Конечно, гриффиндорская заучка впервые молчала в его присутствии. Черт возьми. Малфой осторожно взглянул на нее. Невыразительные губы, чуть приоткрытые, четко очерченные скулы, щека, вымазанная в грязи. Маленькая ладошка с тонкими пальцами лежит на мантии, прикрывая пятно крови – зажимая рану, словно пытаясь прекратить кровотечение. А еще у гриффиндорки длинные ресницы. И глаза. Закрытые глаза.       Закрытые, сука, глаза.       Малфой смотрел минуту. Не больше. Но ему казалось, что прошла херова гребанная вечность, если не больше. Мозг отказывался воспринимать тот факт, что такая зараза, как Грейнджер умерла. Просто. Оставила и его подыхать тут. Одного.       Отвернулся. Резко. Быстро. Не смотреть же на нее.       Хренова тварь.       Малфой сжал кулаки.       Какого ему делать?!       Он помотал головой.       А Грейнджер вдруг рвано вздохнула. Он повернулся мгновенно. Ее рука шевельнулась.       - Грейнджер, - шепнул, шагая к ней.       - Б…больно, - губами шевельнула она.       - Какого хрена я могу сделать? – чуть не заорал Малфой. Как же дико достала его эта чертова ситуация. И грязнокровка тоже. Взбесили. Достали. Докопались. Задрали.       Грейнджер еле шевелила потрескавшимися губами. Жить ей осталось не так много.       Драко не особо понимал в медицине, но то, что большая потеря крови приводит к смерти – знал отчетливо. Осознавал.       А Грейнджер посмотрела на него.       Карие глаза и серые встретились неожиданно. Показалось, что молния ударила. Бабахнула. Громко. Раскатисто. Резко. И похер на все.       Малфой смотрел на нее. Наверное, стоило что-то сказать. Хоть что-то. Слово.       Она ведь грязнокровка.       Что говорят маглы? «Все будет хорошо» - так?       А говорить не получалось. Увидев, как ее глаза снова начали закрываться, он сделал еще шаг. Присел рядом.       «Хер ты сдохнешь, Грейнджер» - мысленно произнес Малфой.       - Будет больно. – так просто сказал. С холодной отстраненной миной на лице. Скучающей даже. Смотрел так, как смотрел всегда. Каждый гребанный о б ы ч н ы й день.       А она смотрела на него глазами, полными страха. Дерьмовое откровение.       Так, как будто позволила залезть ему внутрь себя. Увидеть каждую грязную мысль. Каждое испытанное когда-либо чувство. А ему хотелось бежать. Потому что так смотрели на него глаза только одного человека. И никому – никому, вашу мать – нельзя смотреть на него т а к.       Желваки активно заходили. Похер.       Его нервирует это. Она. Ее взгляд, но похер. Просто похер. Пусть видит. Пусть наслаждается. «Ты ведь наслаждаешься этим, поганая грязнокровка?» - Малфой спокойно стянул с нее мантию и поднял темную блузку. На секунду руки дрогнули.       По животу словно когтем кто-то прошелся. Рана глубокая.       Как гриффиндорка столько бегала – вопрос. Только адреналин не дал ей сдохнуть раньше. Драко облизнул сухие губы.       Мысли, как помочь ей, не было. В голове, перед глазами, только рана. Кровь. Темноватая, густая. Страшная.       Грейнджер опустила взгляд.       Страшно.       Словно возвели в степень. А Гермиона вдруг усмехнулась.       «Какие дерьмовые мысли в твоей голове, Грейнджер?!» - заорать этот вопрос ей в лицо – вот что ему хотелось.       Но он промолчал. Как всегда. Если не надо было отпустить скабрезную шуточку про неудачников гриффиндорцев – Малфой предпочитал молчать.       А у нее все не сходила с лица та усмешка. Так странно выглядевшая на посиневших губах.       Малфой еще более приблизился, переставив ноги. Что-то хрустнуло. Он непонимающе перевел взгляд, отвлекшись от Грейнджер на секунду. А там, под ногами, была ее палочка. Она проследила за взглядом слизеринца.       Хотела что-то сказать, да передумала.       Начерта ей в аду палочка?       Драко же, не задумываясь, достал свою. Ему стоило чаще бывать на лекциях.       В мозгу крутилась мысль. Оформленное заклинание крутилось на его языке, так хотевшее сорваться. Но упорно не хотело произноситься. Сопротивлялось. Так противно вязко перекатывалось на языке, дразня, и не хотело срываться с губ.       А потом что-то щелкнуло.       Палочка подлетела вверх, и он прочел заклинание.       - Экскуро, - правая рука волшебника вычертила символ.       И рана была дезинфицирована.       Слизеринец рванул футболку.       Замотать тканью тонкую талию Грейнджер не составило труда.       Иногда она начинала шипеть, заставляя его быть медленнее, осторожнее. А он подчинялся. Знал. Так надо. Только сейчас. Гребанный миг. Так. Надо.       Когда Малфой закончил, девушка откинула голову на камень. Закрыла глаза.       Теперь она дышала ровно.       И та усмешка, кричащая пару минут назад, что она хочет смерти, только что сошла с ее губ. Из ее глаз. Из ее всей.       Наверное, потому, что поняла – умереть и в этот раз не получится.       В душе Гермиона даже не знала, радоваться ли тому, что удалось оттянуть неизбежное или же, гордиться, что ей, как сказал бы Дамблдор, дали еще шанс.       Своим плечом она почувствовала его. Драко сел рядом.       Уставший, с такой же откинутой на холодный булыжник, головой. Рядом. И ей стало так, как не было с конца шестого курса. Ей стало спокойно. Что-то внутри говорило, что он не хочет остаться один, поэтому даст ей жить. И даст сейчас это сюрреалистическое видение спокойствия.       Сейчас.       А потом…       А «потом» будет потом.       И Грейнджер закрыла глаза.       Чтобы во сне опять пережить ту ночь.