Силуэт тебя

      Драко бежал. Так быстро, как не бегал никогда. И, казалось, бежит он уже давно. Часы. Дни. Недели. Просто бесконечно долгий бег по кругу. Не вырваться. Не освободиться. Есть мираж. Мираж свободы, который должен настигнуть через шаг. Он делает его. Этот чертов шаг, а свобода дальше. Драко делает еще. Еще. А потом накрывает.       Море чего-то страшного спускается. Проникает в голову, завладевая мыслями. Держа под контролем каждое движение. Наперед зная, что он собирался предпринять.       Пугает. Его. Это. Вашу мать. Пугает.       Малфоя.       Резко оборачивается. Видит отца.       Волосы Малфоя старшего лежат идеально. Как всегда. Мантия развивается из-за шквалистого ветра, не трогающего самого Драко. А глаза у отца прищурены. Злы. Впрочем, они всегда злы. Черствы.       Его сын не видел других эмоций. Просто всегда. Херов. Превосходящий взгляд. От него не скрыться. Не сбежать. Всегда вынужден был оставаться, отвечать на гребанные вопросы, рассказывать все, что потребует. Потому что знал о том, что может последовать за неповиновение и неподчинение. Он ведь просто хренова грязь под ногами Люциуса. Грязь.       Это слово впивалось в мозг всегда.       Было вырезано на внутренней стороне черепной коробки. Заставляло жить. Потому что слизеринец знал – должен быть баланс. У каждого человека своя паршивая роль – и каждый должен ее играть. Не жить – существовать. Вот что оставалось грязи. И он существовал. Вдыхал в легкие запах выхлопных газов в проклятом мире маглов, думая, что отец чувствует в нем не то, что он сам. Люциус мог чувствовать запах свободы. Воли. Жизни. Драко ощущал лишь удушающую вонь грязи. Он ходил и делал все не потому, что хотел – потому что приказали. Заставили. Выдали за чистую монету, дав выбирать. Он всегда мог выбирать – делать или умереть. Ни разу не выбрал смерть.       Лицо Люциуса всегда заставляло выбирать жизнь, потому что выбрать смерть было слишком низко. Слишком слабо. Слишком не для Малфоев.       Слизеринец боялся опозорить отца.       Хотя, это даже не было страхом. Позорить отца было чем-то априори невозможным. Это. Было. Хреновой. Аксиомой. Так нельзя.       Нельзя говорить то, что вызовет лишние вопросы. Нельзя отвечать на вопросы, если спрашивает не отец. Нельзя не быть верным Темному Лорду, пусть не афишируя даже в семье.       Просто пешки.        И отец его тоже просто пешка. Только вот никто и никогда не скажет об этом ему.       Он ведь великий Пожиратель, посадить которого в Азкабан, Драко мечтал с четырех лет, когда впервые увидел их. Пожирателей. Когда впервые увидел Волан-де-Морта. И даже мысли в его голове тогда не проскользнуло, что перед ним какой-то засохший старик. В Темном Лорде было что-то. Нереальное. Странное и страшное. Притягивающее. Манящее. Он был и есть та тьма, которая называется спасительной.       И был и есть Люциус, стоящий сейчас перед Драко.       Словно скульптура – идеальный. Ужасающий.       Просто смотрел. В глаза. Указывая взглядом на то, что его сын – ничтожество. Драко сжал зубы и молча смотрел на отца.       А Люциус поднял свою палочку. И слизеринец знал, что сорвется с его губ. Чувствовал всем своим телом, которое почему-то остыло, будто уже умер, что сейчас сорвется то самое, непростительное. Убивающее. Больше не будет боли. И его тоже не будет.       «Какая она – пустота?» - скакнула мысль, пока серые глаза наблюдали за пасами рук отца.        - Авада Кедавра. – Бросил Люциус надменно, не желая даже выкрикнуть сыну это в лицо. Сноп зеленых искр выбился из палочки, несясь в его сторону.       И отдаленно Малфой отметил, что кричит.       Громко.       А потом он открыл глаза. Кулаки и зубы сжаты. Все тело, как струна гитары. Напряженно. Натянуто.       Драко зажмурился и выдохнул.       Сон. Гребанный херов сон.       Закрыл глаза. А на внутренних сторонах век отпечатан портрет отца. Малфой неосознанное еле уловимо вздрогнул.       В задницу. Серьезно.       Никакого Люциуса или Темного Лорда, тем более, здесь нет.       Малфой помотал головой, вдохнув в легкие опасно спокойный и чуть промозглый ночной воздух. Сейчас часа два-три ночи. Внутренние часы. Он всегда знал, сколько время ночью. Чутье.       Слизеринец попробовал потянуться. Ощутил тяжесть на правом плече. Голова Грейнджер.       Какого драного хера грязнокровка прикасается к нему?!       Он с секунду был в шоке. Хотел отскочить, скинуть ее грязную голову с плеча, когда услышал крик. Как в своем сне. Это был ее крик. Пропитанный страхом. Отчаянием. Болью. Малфой даже не мог сказать, чего в нем было больше. Безысходности, пожалуй.       Грейнджер сжимала мокрую землю в кулаке. На лбу выступила испарина, вопреки промозглости и холоду. Ресницы подрагивали. Драко крепче на мгновение зажмурился, а потом, распахнув глаза, оторвал грязнокровку от плеча, дав ей возможность не упасть на землю, а облокотиться на камень. Гриффиндорка продолжала дергаться. И он, вашу мать, ничерта не понимал. Может, у нее лихорадка? Какого дьявола он будет тогда делать?       Гребанная Грейнджер.       Малфой сглотнул.       Задел ее за плечо.       - Грейнджер, твою мать, - тряся ее, крикнул Малфой. А она ударила. В никуда. Махнула тонкой бледной рукой, сжатой в кулак. Так, что костяшки невольно скользнули по его щеке. Не ударяя. Просто мимо. Вскользь. Драко непонимающе посмотрел на гриффиндорку. Она спала. И крики стихли. Как будто пару мгновений назад ничего не было. В лесу стало тихо. Он слышал только свое дыхание. Порывистое. И не понимал, почему позволяет себе так дышать. Рядом с ней. С этой проклятой тупой грязнокровкой. Дышать так, будто ему страшно. Показывая херов страх, которого нет. Малфой смотрел на нее. Опять.       Грейнджер молчала. Ее вообще не было слышно. Даже выдыхаемый воздух был спокоен. Словно организм даже не воспринял, что потратил столько воздуха в легких на крики.       А Драко чувствовал. С ней он всегда испытывал чувства. К ней. Глубокие. Реальные. Настоящие.       И он боялся.       Поражался.       Как. Можно вообще испытывать это к ней? К Грейнджер. А он, мать его, испытывал. Жил этим дерьмовым чувством. Этой всепоглощающей, до невозможности сильной и открытой ненавистью.       «Как, сука, можно чувствовать настолько сильно?» - голосом в голове спросил. У себя. Впервые, в растерянности. В гневе.       И все смотрел на нее.       Грудь ровно вздымалась. Приподнималась на пару сантиметров, а он ненавидел.       Чего ему, черт подери, стоит сейчас направить в ее грудную клетку палочку? Как Люциус на него не раз? Что. Ему. Сука. Мешает?!       Голова раскалывается. А внутри все наливается свинцом. Словно говоря, что стоит еще подождать. Только чего ждать? Какого хера он должен смотреть, как грязнокровка подыхает, истекая своей грязной чертовой кровью?!       Какого. Хера.       Слизеринец опустил глаза с района ее переносицы. Вниз. К своим рукам. Рукам, лежащим на ее плечах. В ее засохшей крови.       Он трогает мантию Грейнджер. Пропитанную темной жидкостью.       И впервые Малфой готов умолять – ей нельзя просыпаться сейчас, потому что он даже не найдет слов, которые может сказать. С его столь обширным запасом тех слов, что она, наверняка, считает недостойными заучки и примерной ученицы, он не придумает, что можно ей сказать. Не может.       Ощущение внутри такое, будто раскаленным железным прутом ударили вдоль позвоночника.       И хочется бежать куда-нибудь. Отмыться. Вымыть из себя ее. Вымыть, потому что так нельзя.       Это разочарует отца, если он узнает.       Это. Разочарует. Херого. Люциуса Малфоя.       А Драко отмечает, что руки все так же держатся на ее хрупких гриффиндорских плечах. Сжались. Пальцы впились в мантию.       Он не отпустил. До сих пор держит.       Сука.       Мгновенно отрывается от грязнокровки, чуть ли не начиная ожесточенно тереть руки.       «Смыть ее. С себя. Блять.» - Малфой тяжело сглатывает, понимая, что вдруг стало холодно.       Чертовски холодно.       И что-то вырвало. Из его груди. Охренительно сильно… пусто. Внутри и снаружи.       А Грейнджер дергается. Так, что голова с камня срывается на землю. Гриффиндорка сжимается, кажется, забывая или вообще не чувствуя боли от раны. Через миг кричит. Тонкие пальцы ныряют в гриву растрепанных волос.       Малфой снова трясет ее. Уже сам орет.       - Грейнджер! Вставай! Ну же! – трясет за плечи, кричит. Громче, чем она. Намного громче.       И она открывает глаза. Глаза, которые слезятся.       Не понимает.       Он видит. Она ничерта не понимает. А потом осознает. Что кричала. Что невольно, не сама, во сне, допустила его куда-то слишком близко.       - Малфой… - шепчет.       - Грейнджер, - такой же шепот срывается с его губ.       Чертово гребанное чувство, что так надо. Необходимо.       Он отходит на шаг, поднимаясь. Не смотрит в ее сторону. К. Черту. Ее.       - Ты встал, - тихо говорит, - что случилось?       - Ничего.       - Малфой…       - Заткнись. Все в порядке. Можешь дальше спать. Только в этот раз будь добра – не ори – бесишь. – Слизеринец присаживается в нескольких метрах от нее, демонстративно отворачиваясь.       Гермиона ворочалась. Не могла уснуть. Час. Может, полтора. Иногда она пыталась встать. Не получалось. Грейнджер шипела сквозь сжатые зубы, тихо бубнила что-то себе под нос, снова пробуя. Драко не спал. Слышал. И молчал.       Думал.       Вспоминал.       Отца. Темного Лорда. Из сна.       Сейчас казалось, что это как хреного предзнаменование. Они должны убраться с этого места. Уйти. Хоть куда-нибудь. А куда он не знал.       - Как ты оказался в Поселении? – прошептала Грейнджер. Скорее всего, боялась потревожить, если бы Малфой спал.       - Увидел отца. Он был в поезде. Когда ты упала, под действием Круциатуса, я знал, что то же ждет меня. Просто спрыгнул с другой стороны. Слеветировал. – Он пожал плечами, - Я создал компас. Ориентир – ты. Я знал, что хоть куда-то, да ты, грязнокровка, придешь. Правда, не ожидал, что в такую задницу. – Слова как-то сами вылетали, хотя он вообще предпочел бы не отвечать. Просто так вдруг молчать надоело – еще больше, чем говорить. Хотя, Малфой понимал, что говорит с ней, с чертовой проклятой заучкой гриффиндора. Но было легко.       Эфемерное чувство херовой свободы.       Пустоты. Не заставляющей медленно умирать, а наоборот, исцеляющей.       - Я сбежала от Пожирателя. – Вдруг произнесла она, - Бросила в него Вомитаре Веридис, - Грейнджер усмехнулась, видя как обычно суровое лицо Драко Малфоя становится удивленным.       - Неожиданно, - давясь нервным смешком, выдохнул слизеринец.       - Я не знала куда идти, Малфой. – Она покачала головой, - На карте была деревня. Я хотела добраться туда.       - Но, видимо, не добралась, - хмыкнул он.       Она сжала зубы.       Насмехался. Как всегда.       Долбанутый кретин.       Грейнджер отвернулась.       Противно смотреть на него. Такого… Малфоя. Чокнутого придурка и сына собственного папочки Пожирателя.       Она никогда не сможет смотреть на него иначе. Только так. С презрением, на которое не имеет права.       Гермиона выдохнула.       - Что будем делать?       - Выбираться, - коротко ответил, вставая и подходя к ней. Подал руку. А она уставилась на нее так, будто предлагает ей потрогать змею. Он все стоял.       «Не хочет дотрагиваться» - мелькнула мысль у Грейнджер.       - Быстрее. – Он шевельнул рукой. И она протянула свою. Драко не составило труда поставить на ноги гриффиндорку. – Сейчас пойдем на север. Там, если не ошибаюсь, должна быть река. Отсюда мили три.       Грейнджер кивнула.       Шли медленно. Девушка не могла торопиться. Если ускорялась, боль парализовала. Стягивала узел внутри и сжимала при каждом движении. Малфой шел почти след в след. Нервировал. Бесил. Раздражал.       Гриффиндорка так ненавидела это. Его. Себя.       Презирала себя за слабость. Изредка оборачивалась, чтобы поймать его взгляд. Полный чувства, расшифровать которое не составляло труда. Чертова ненависть. Чистая. Сильная. Ненависть.       Она делала небольшие шаги. Так нервничала, что считала их. Глупая детская привычка считать шаги. Привычка из прошлой жизни.       Гермиона на секунду остановилась. Шум.       - Малфой. – Она кивнула в сторону. Он, впрочем, и сам уже слышал его. Не мог не слышать.       Этот чертов шум показался им гребанной музыкой. Чем-то, что объединило, пусть и на пару мгновений. Шум волн. Воды. Реки.       Малфой быстро прошел вперед, ускорившись. Гермиона даже не старалась поспеть за ним. Просто с улыбкой, которую так редко показывала в последнее время, делала шаги и каждую секунду все больше хотела увидеть водоем. Молилась, чтобы вода оказалась пресной и чистой.       Они вышли к небольшой быстрой речке через пару минут.       И бросились к воде. Вдвоем. Сразу.       Еще никогда обычная вода не была такой. Свежей. Чистой. Спасительной. Холодной.       Гермиона перестала пить после нескольких глотков. По горлу жидкость прокатилась, словно кусок льда.       Она облизнула губы и подняла голову.       Небо. Ночь. Звезды.       Хотелось рассмеяться от такой нелепости.       Грейнджер так много читала о любви. О каком-то тихом, романтичном месте, где есть только тот самый. Любимый.       И вот, она под прекрасным небесным куполом, на котором рассыпаны мириады звезд. Рядом река, промозглый холодок, слышен только шум леса. А она здесь с Малфоем. Боже, как нелепо.       «Грейнджер, ты еще никогда не была в более тупой ситуации» - про себя хмыкнула она.       Посмотрела на него.       Малфой.       Ужас. Более ничего в голову не приходило.       Просто он расслаблен, рад. Она никогда не видела его таким.       Гермиона могла бы сказать миллионы слов. В любой момент. В любой, кроме этого. Когда на лице заклятого врага была не маска. Была пустота. Просто. В нем. Не было. Дерьма.       И так странно смотреть на него сейчас. Именно пустого. Скажи слово – он поменяется. Станет таким, каким был вечно. Его, как и всегда, столько станет, что можно будет захлебнуться в той противной желчи. Она опять вспомнит, как несколько раз уходила из столовой Хогвартса, потому что он был там. Смотрел. Говорил. Иногда она не могла вынести его. В прямом смысле. Грейнджер уходила. Никто не видел, не считая Гарри и Рона, которым она говорила, что опаздывает в класс или надо еще зайти в свою комнату, дабы взять учебник.       Друзья никогда не понимали. Что Гарри, что Рон – предпочитали грызться со слизеринцем. Гермиона тоже. Но иногда, когда никто бы не понял, она просто уходила. В такие моменты. Его. Было. Много.       Столько, сколько она не могла вынести.       И эти уходы не могла объяснить. Себе уж точно.       Просто мозг в те памятные два раза работал хаотично.       - Хватит пялиться, грязнокровка, - вот и все. Выкинуло. Как ушат ледяной воды из реки – на голову.       «Чертов слизеринец, ты никогда не понимал, когда надо молчать» - ей так хотелось сказать это вслух. И она так сильно не понимала для чего хочет делать это. В ее словах не было ни смысла, ни цели. Он бы их не понял. Да гриффиндорка сама их не понимала. В некоторые моменты говорила, как Полумна, столь сильно любящая загадки. Те, на которые надо найти ответ в себе. Внутри. А Грейнджер не хотелось искать что-то внутри. Может, потому что там ничего нет.       - Надо добраться до рельсов. Там можно дойти до школы. – холодно отчеканила, чуть дернув плечом.       Стряхивая с себя мысли. Излюбленный жест, тренированный годами.       Малфой кивнул.       - И в какой стороне пути? – он меланхолично посмотрел на нее.       - Не знаю. – Тихо, скрепя сердцем, потому что признавать что «не знает» - не в духе Гермионы. А тем более, признавать ему.       - Гениально, - не мог сдержать этой проклятой холодной усмешки, что часто держалась на губах в школе.       Девушка промолчала. Отвернулась.       Смотреть на него сейчас?! Да она лучше съест слизня.       За ее спиной послышался усталый вздох.       А потом вновь случилось что-то невероятное. Странное.       Малфой задел ее. Взял за плечо и развернул к себе.       - Рану надо промыть и перевязать. – Коротко. Резко. И взгляд. В глаза.       Серые и карие.       Глаза, в которых умереть можно. Затянет и выйдешь. Слишком много секретов в каждом взгляде. Слишком много ненависти. Да всего «слишком».       - Хорошо, - прошептала она.       Драко не тянул. Быстро снял прошлую повязку, выбросил, тем же самым заклинанием "Экскуро" промыл рану, перевязал.       Так быстро, словно всю жизнь делал именно это.       Грейнджер смотрела на ловкие, быстрые движения его длинных сильных пальцев и поражалась. Он. Прикасается. К ней. К гриффиндорке. К Грейнджер. К той-самой-тупой-заучке-грязнокровке. И он, черт возьми, не покривился. Или, она не заметила.       - Теперь идем. – закончив, Малфой вымыл руки, запачканные ее кровью, в реке и указал направление.       - Почему туда?       - Есть идеи? – он насмешливо приподнял бровь.       Отвечать что-то ей не хотелось. Девушка просто осторожно прошла мимо.       К черту Драко Малфоя. К черту. К черту. К черту.       - Под ноги смотри. – буркнул он, опережая ее.       К черту!       Грейнджер поморщилась от его слов. Как же, мать всего на свете, у него получается после нормального поступка быть таким ублюдком?!       А он безмятежно шагал, словно действительно ничего и никогда не было. Сейчас появилось такое стойкое ощущение, что, дойди они до рельсов, Драко тут же прикажет ей никому не говорить о тех ситуациях, в которые они попали вместе. Даже не сомневалась в этом. Наверняка, бросит нечто вроде «Только скажи – узнаю – прибью» или же, будет как всегда кратким «Расскажешь – умрешь».       Гермиона закусила губу. Рана опять начала болеть сильно. Вряд ли она дойдет до Хогвартса по железной дороге. И очень большие сомнения были по поводу того, что в этот раз Малфой ее не бросит. Почему он вообще ее до сих пор не бросил? Грейнджер не могла ответить на этот вопрос. Впрочем, как и еще на тысячи других, которые плотно засели у нее в голове.       Девушка снова посмотрела на него.       Идет, будто ничего не волнует. Думает о чем-то. Она видела это. Глаза ледяные, фигура напряженная, а губы были плотно сомкнуты.       «О чем ты думаешь, Малфой?» - хотелось спросить. Гермиона даже знала, что будет в этом случае. Он опять назовет ее «грязнокровкой», заставив появиться портрет ее родителей, который будто выжжен на внутренней стороне век. А она даже такому будет стыдиться. Ненавидеть снова. Так, как ненавидеть боялась всегда.       Хотелось почувствовать их взгляд на себе. Настоящий. Отец бы посмотрел на нее с гордостью. Мать тоже. А потом она сказала бы им все, что случилось и увидела, как глаза обоих налились бы не ненавистью. Ненависть – слишком сильное чувство. Она ее не достойна. Гермиона знала. В глазах родителей появилось бы презрение. Осуждение.       И Грейнджер сбежала бы. Опять.       Как в прошлый раз пошла бы на башню, желая прыгнуть. И не было бы там чертового Малфоя.       - Хватит пускать слюни! – прошипел Драко, оборачиваясь и бросая на нее быстрый взгляд.       - Заткнись, Малфой. – в тон ответила она.       Больно.       Закрыла глаза на мгновение. Внутри все переворачивается. Неужели должно быть так больно?       Он качнул головой. Ему нужно успокоиться. Просто, мать вашу, успокоиться.       Дышать ровно.       Говорить спокойно.       Сука.       Почему так нереально противно и сложно?!       Он ведь убьет херову грязнокровку, если не станет спокойней. А внутри что-то сжималось. Так быстро, странно, неожиданно.       Опять пришло то чувство – опасности. Угрозы.       Малфой принюхался.       - Чувствуешь? – прошептал он.       Глаза гриффиндорки на мгновение увеличились в размере.       - Дым.       И ни у кого не возникло желание найти людей, жгущих костер в чаще леса.       Осторожно Малфой огляделся и, приказав Грейнджер ступать след в след за ним, пошел вперед, шумя намного меньше, чем до этого.       Через несколько минут, что они шли, стали слышаться голоса.       Грейнджер чуть не читала молитву, надеясь, что слово «охота» просто послышалось.       - Эй, пора подстрелить кого-нибудь повесомей кролика! – послышался голос.       Малфой повернулся к девушке.       - Делаем крюк. – Одними губами. – Идти можешь?       Она кивнула. В любом случае, пусть умрет по пути, чем станет «весомой» добычей.       Драко схватил ее за руку и потащил вдаль от этого места.       Быстрые шаги вымотали Гермиону. Но говорить об этом? Никогда. Слизеринец сам остановился. Так, что она чуть не налетела на него.       - Блять, - выдохнул он, - как же это нелепо…       Он даже головой покачал. А Грейнджер вышла из-за его спины.       Рельсы.       Они дошли.       Девушка улыбнулась.       - Маячок, Малфой. – прошептала она, взглянув на него.       - Дарионфуро! – направил палочку вверх. Сноп красных искр вырвался с ее конца, несясь в небо. И через десять секунд пропал.       Обнаружены.       Их найдут.       Малфой выдохнул.       А Грейнджер позволила себе наклониться на него.       И Драко не скинул ее с себя. Устал.       Надоело все.       Зато через пару часов – Хогвартс.       «Охренительно начался последний курс» - отметил Малфой, убирая палочку и прикрывая глаза.       К черту.       Впервые возвращаться в школу Чародейства и Волшебства не было приторно противно.