Силуэт тебя

      Мантия нелепо развивалась на ветру. Практически шквалистом. Опасном.       МакГонагалл, дернув палочкой, отворила каменные ворота Хогвартса. Она забрала учеников. Измученных. Уставших.       Сейчас Гермиона держалась за руку профессора и ждала, когда женщина скажет, что она должна пойти в медпункт. Тогда, наверное, МакГонагалл пойдет к себе, а утром зайдет к Альбусу Дамблдору. И будут вопросы. Вопросы, ответить на которые Грейнджер понятия не имеет как.       Но пугала не неизвестность. Она всегда была умной – придумает, выкрутится. Просто опять лгать. В глаза. Профессору.       Да еще и Малфой.       Что скажет он? Сможет ли гриффиндорка пересилить себя – подойти к нему и просить о том, что он не должен ничего говорить? Наступит ли на свою гордость второй раз?       Эти вопросы доводили до парадокса.       Столь нелепо. Столь глупо. Странно. Противно до дрожи.       А ведь придется.       Она пойдет к нему и что? Умолять будет, чтобы слизеринский кретин молчал? Так он назло скажет. Все. И даже подозревать не будет, во что вмешается.       В то влезет, что его убьет. А ей этого не хотелось. Итак… много смерти.       - Мисс Грейнджер, вы должны посетить мадам Помфри, - отрывисто сказала Минерва, отрывая руку от девушки и знаком показывая, что та может идти. Малфой, как только они оказались в стенах школы, сразу отправился к себе. Тут Гермиона могла понять его – он ведь так люто ненавидел декана факультета гриффиндор. Невольно в памяти всплыло его лицо, когда на поляну перед ними опустилась с метлы сама МакГонагалл. На секунду ей почудилось, что он вовсе откажется лететь в Хогвартс. Скажет в излюбленной манере, что две грязнокровки для него слишком, или же, ляпнет нечто похожее. И его не будет смущать то, что МакГонагалл – декан, то, что заместительница самого Альбуса. Ему плевать. Всегда. На все.       «И на меня» - отстранённно отметила девушка, шагая в медкабинет. Мысль была нелепой, непонятной. Абсурдной. Тупой. Правдивой. Истинно честной. Столько хотелось понять. Особенно его. Сейчас. Просто прямо сейчас взять и понять, что толкнуло его не убить или не бросить ее в лесу. Что заставило, в каком-то диком и извращенном смысле, спасти ее, вытащив из Поселения.       Вопросы. Опять.       Так хочется найти ответы. До дрожи в руках. До зуда.       А в голове пусто. Нет ничего.       Абсолютно.       Полная тупая тишина.       Грейнджер даже не знает, что делать будет. Хотя, конечно, притворяться. Учить тома новых заклинаний в надежде, что найдет то, которое спасет ее. А с каждой перевернутой страницей будет разочаровываться, потому что ничего нет.       И, будь гриффиндорка способна отступить, забить на все – она очень давно признала бы, что заклинания, требуемого ей нет. Не существует. Она бы признала, что не найдет его. Отступила.       Но она не могла этого сделать.       Манила грань.       Та грань, что между сумасшествием и адекватностью.       Ей нравилось это ощущение. Брось искать и все. Ненормальная, сумасшедшая. А продолжай – адекватная. Сломленная. Но идущая куда-то. На этом моменте у Гермионы всегда в голове возникало слово «бездна».       Она идет туда. По прямой наводке. С каждым свитком, манускриптом, с каждым переводом старых, утерянных заклинаний, она все ближе. Когда-то настанет день, и она свалится туда. В эту черную яму, что вырыла для себя сама. Причем кропотливо. Грейнджер ко всему подходила с завидным стремлением и усердием. Поэтому, конечно, и бездна у нее безупречная. Идеальная. Бесконечная.       Это как представлять смерть – каждый представит по-своему.       Или как любовь – все чувствуют так, как могут.       - Деточка! Ох, идем, я помогу! – перед гриффиндоркой возникла невысокая стройная, даже сухая женщина, с добрыми глазами приятного голубого цвета. Глазами, смотрящими на нее с нежностью и заботой. Как мамины… давно. Гермиона только кивнула и позволила мадам Помфри взять ее под локоток и довести несколько шагов до кабинета. Помфри оттолкнула деревянную неприметную дверь и пропустила девушку внутрь.       С прошлого визита Грейнджер ничего не изменилось – блеклые стены, наводящие тоску и уныние, много шкафов со склянками, которые несколько раз приходилось воровать для зелья. Тогда она чувствовала себя другой. Рисковой. Дерзкой. Иной. А потом, после зелья, она снова была собой. Неприметной ученицей факультета гриффиндор, подругой самого Гарри Поттера.       Никто. В. Хогвартсе. Не. Знал. Ее.       Только поверхностно.       Так, как она позволила, потому что дать больше казалось чем-то глупым. Иррациональным. Неприемлемым. Тем более, был Гарри. Всегда был Гарри. Она любила его. И Рона. Только они могли быть там. В сердце. Самые близкие. Практически родные. Друзья. Семья.       «Иногда я идиотка» - подумала она, садясь на кушетку.       Она никогда не смела рассуждать, как хотела. Порой мысли получались чрезмерно сопливыми и девчачьими. И она не имела на них права.       Поморщилась, когда медсестра заставила ее выпить отвар, намешанный на расфокусированных глазах Грейнджер.       Вязкая жидкость, похожая на густой очень сладкий сироп прокатилась по горлу. Сглотнула.       «Хочу к себе в комнату» - произнесла мысленно, прикидывая, сколько предстоит тут оставаться. На ночь точно не будет здесь. Лучше сбежит. К себе. И пусть все говорят то, что хотят. Но ей необходимо быть у себя. Комната в башне гриффиндора для нее как наркотик. Там она живет. Отдыхает той частью души, что еще пока владеет.       Мадам Помфри быстро перевязала ее, наложив не один слой мази. Талия была перевязана так туго, что казалось, даже дышать будет затруднительно, но, поднявшись на ноги, Гермиона ощутила только легкий отголосок боли и даже возможность дышать вполне нормально. Поэтому, слабо улыбнувшись, она поблагодарила врача и двинулась на выход. Помфри стала уговаривать ее остаться, но гриффиндорка только покачала головой, продолжая осторожно передвигаться к двери.       До своей комнаты она шла недолго. Даже лестница, постоянно переворачивающаяся в противоположную сторону от нужной, решила дать Грейнджер дойти сразу до своего местожительства. Гермиона еще раз улыбнулась и схватилась рукой за резные перила.       Через минуту была у себя.       Комната.       Она так скучала по ней.       Ничего особенного. Кровать, деревянный темный письменный стол, заваленный учебниками с прошлого года, не распакованные чемоданы.       Опять.       Уже седьмой год так.       Последний.       И эта мысль вдруг ударила. Последний год. Последний раз она живет здесь.       Потом будет не так. Если вообще будет.       Грейнджер прошла к кровати. Провела рукой по красному пледу.       Столько раз учила талмуды под этим пледом? Не счесть. Просто много. Очень. И любила она это. Сильно. Так, будто тишина и книга – все, что надо в жизни. Хотя, может, так оно и есть. По крайней мере, у нее больше ничего не было. И не хотелось чего-то большего. Все было так. Нормально. Прекрасно. Идеально.       Для нее идеально. Потому что она так хотела. Именно так.       Когда-то давно хотела.       Вроде, в прошлом году. А на самом деле в прошлой жизни.       Смешно.       Ей семнадцать. Жизнь кончена.       И сейчас в прямом смысле.       Тут не виноват никто. И от этого еще хуже. Она даже не знает, кого винить. Не знала. Стала винить себя. И она виновата.       Виновна.       Приговор.       Сжала зубы.       «Не думай. Больше. Об. Этом» - приказ. И к черту, что будет потом. Она разберется. Не может не разобраться, так ведь? Просто не может быть иначе. Все будет хорошо. Она все для этого сделает. В лепешку расшибется. Но сделает.       Голова коснулась мягкой подушки. Глаза закрылись.       Спать давно хотелось.       И, перед тем как уснула, она поняла, что лжет. Опять.       Но в это раз она лжет себе.       Вот так она поняла: все кончено.       И Гермиона уснула. ***       - Минерва. – Альбус кивнул женщине. Та ответила подобным рваным кивком.       - Альбус. Пожиратели напали снова. Мисс Грейнджер и мистер Малфой на этот раз. – Проговорила она, убирая палочку в рукав платья.       - Живы?       - Моя студентка ранена, впрочем, не особо серьезно. Слизеринец абсолютно цел. – Отчиталась она.       Дамблдор кивнул.       Опять напали пожиратели. Сначала он, как и все члены Министерства, считал, что это дементоры. Это было глупо – считать так. Но, это было лучше, чем то, что Темный Лорд жив, цел, имеет приспешников. И в любой момент может напасть.       Это был тот момент. О котором Дамблдор хорошо знал.       Он даже знал, что будет дальше.       Не сомневался. Да никто не сомневался. Даже в Министерстве, хотя там упорно стояли на том, что все в порядке, знали, что Волан-де-Морт придет. Рано или поздно. И он будет убивать. Никто не знал с кого он начнет. Альбус подозревал, что он пожелает избавиться от Гарри. А вот каким образом - понятия не имел.       Чужая душа – потемки.       Директор Хогвартса подошел к окну.       Провел пальцем по стеклу.       Холодно.       - Минерва, мы должны сохранить это в тайне. – Дамблдор резко обернулся к ней, - Смерти шести учеников тоже.       - Профессор…       - Шестеро просто не вернулись в Хогвартс. – Отрезал он, - На этом все, вы, профессор МакГонагалл, можете идти.       Она не стала возражать. Просто ушла.       А он все так и стоял. Смотрел куда-то за горизонт и впервые в жизни молился магловскому богу. Молил его о том, чтобы отбить вскоре последующие атаки Темного Лорда хватило сил.       И вспоминал.       Тома.       Тома Реддла. Лучшего ученика.       Альбус прекрасно помнил, каким он был.       Стремительным, умным, упорным.       Дамблдор – прекрасный учитель. Он научил Тома быть таким. И он создал в нем стержень. Тот, который сам сломал. Никто кроме Альбуса не виновен в том, кем сейчас является бывший ученик. Мальчик, который был достоин только жалости самого сильного профессора Хогвартса, оказался достоин восхищения.       «Свет нельзя увидеть без тьмы, как и тьму нельзя увидеть без света» - мысленно произнес волшебник.       В Томе не было тьмы. Альбус воспитал ее в нем. Вышколил. И теперь он видел это. Он видел свет в молодом маге. Но потом тьмы стало слишком много. А качество, которого больше, нельзя контролировать. Дамблдор не смог.       Он проиграл в битве за душу Реддла. Он и не начинал ее.       Пустил на самотек. И профессор всегда винил в этом себя.       Со временем эти мысли стали заезженной пластинкой. Они постоянно вертелись, их мотив отлично знаком, но повезло – уже не трогает. Не волнует.       А потом Хагрид, принесший Философский камень, и Гарри, который поступил на первый курс.       «Гарри Поттер…» - мысленно потянул он. Мальчик, напомнивший о былом своим шрамом. Альбус впервые почувствовал горечь в тот миг, когда на мальчишку надели распределяющую шляпу.       Он ощущал ненависть, презрение к себе ранее…       Но в тот миг впервые испытал это. Горечь. Будто что-то неуловимо изменилось. Поменялось навсегда и никогда не будет прежним. Потому что перед глазами профессора всегда будет тот шрам, оставленным лучшим учеником школы Чародейства и Волшебства Хогвартс.       Дамблдор вздохнул и сжал в кулак руку.       Реддл потерян. Для всех и навсегда.       И он заставляет терять все Альбуса. Как и обещал.       Бывший слизеринец всегда выполнял свои обещания.       Профессор оттолкнулся от подоконника. Подошел к столу. Сел.       Он не будет думать об этом сейчас. Может быть, завтра. А пока полно дел. Надо подготовиться к выступлению на ближайшем собрании учеников. Пора выбрать старост факультетов и решить вопросы по поводу школы.       Ученики не должны ничего знать. Абсолютно ничего. ***       - Мистер Малфой, - Минерва постучалась в дверь запертого класса.       Видела, как он пошёл туда после того, как вернулся в школу вместе с Грейнджер.       Минерва подумала, что слизеринец должен быть там. Ей не хотелось просить Снегга найти Малфоя и привести его к ней. Драко мог бы вообще не пойти. Уж МакГонагалл знала это.       Необузданный сорванец.       Глупец в каком-то странном и непонятном для нее смысле. Он состоит из желчи, встроенной в кровь. И, вопреки тому, что отрицает, он действительно никто в этой школе. Тиран. Парень восемнадцати лет, старшекурсник, которого все боятся.       Шугаются. Он сам сделал это.       Минерва наблюдала за ним.       Малфой хочет быть один. Всегда.       И МакГонагалл понимала это. Точнее, принимала. Раз он хочет – на то есть причина. И не ей лезть в его душу, чтобы раскопать ответ на вопрос о причине его одиночества. Хотя женщина не могла не признать того, что будь у нее хоть малейший шанс выяснить, она тут же бросилась бы в этот омут. Тяжело сказать почему. Просто женское любопытство? Не только. Это Минерва могла признать. Все дело в его отце. Всегда было в нем. Этом заносчивом ублюдке.       Люциус Малфой.       Даже произносить противно. Это словосочетание впору вносить в те запрещенные слова, что считаются нецензурными.       МакГонагалл не смогла удержаться.       Вспомнила его. Его лицо. Передернуло.       Тяжело сказать, как она ненавидела его. Проклятого урода.       Она не любила особо и его сына.       Драко был хуже отца в его возрасте. Люциус не был столь нагл. Столь упорен. А Драко такой.       Посмотрев на него, порой становилось страшно. Она видела в нем это. Ту черту, за которую уважала людей. Он видела ее в сыне Малфоя. Видела решимость. Честь. Если бы когда-то случилось то, за что Драко пришлось бы расстаться с жизнью, он бы сделал это, будь дело важным для него. И это восхищало декана гриффиндора. Поэтому она дала Северусу добро на то, что он окажется в школе. Хотя могла сделать так, чтобы он не попал сюда. Отправился в другую магическую школу. Но не сделала. Не стала. Не решилась. Не сумела. И каждый чертов раз, когда Малфой проходил мимо нее, она на неуловимое никем мгновение застывала. Не могла на него не смотреть. Вопреки тому, что Драко давно во всех смыслах перерос своего отца он все равно был им. Из его крови.       Минерва не могла объяснить это. Просто какой-то ареол отвращения витал вокруг него. И видела его не одна она. Многие замечали. Не многие понимали, что это отвращение. Думали, что сила, ум, знания. Драко был умен. Но Минерва всегда знала, что избавиться от этого отвращения не получится. Он думал, наверняка, что это отвращение его. Показ отношения самого Малфоя. Но это было отношение к нему. МакГонагалл никогда не могла свыкнуться с этим. Говорить с Драко будто пачкаться. И это ужасало ее. Минерва никогда не могла объяснить этого. Она только однажды заметила, что Люциус никогда не вызывал таких ощущений. Только он. Драко.       Этот беспризорный аристократический наглый слизеринец.       Пугало.       Это. Ее. Пугало.       Потому что она знала человека, практически идентичного Малфою. Это было так странно – все завязано на одном.       Не показывая ни чувств, ни нахлынувших мыслей, она подошла к кабинету. Дернула ручку. Заперто.       - Драко Малфой, - сказала, командным тоном.       А там, за дверью, послышались стоны.       «Что за ерунда?» - мелькнула мысль в ее голове. Даже Малфой не мог позволить себе такого.       Или мог.       - Идите нахер, - послышалось из кабинета предсказаний.       Сомнений у Минервы не осталось. Разве что появились идеи по поводу прочтения лекции этому слизеринцу. Он действительно зашел слишком далеко.       - Если вы сейчас же не откроете дверь и не выйдете – открою ее сама, мистер Малфой, и сообщу обо всем услышанном декану вашего факультета, - проговорила уверенно МакГонагалл.       Не хотелось прибегать к общению со Снеггом. Он в последнее время сам не свой. Все вообще координально не то, каким было буквально в прошлом году.       Минерва вновь постучала в дверь.       Через минуту она резко распахнулась, и Драко встал перед деканом гриффиндора.       Взъерошенный, в помятой одежде.       - Мистер Малфой. Это. Слишком. – Отчеканила профессор, - Даже для вас.       Она сурово глянула вглубь комнаты.       - Знаете, мне было и есть не до вас, уважаемая декан факультета гриффиндор, - выплюнул Малфой, собираясь уйти.       - Остановитесь, - Минерва схватила за предплечье уже шагающего в противоположную от нее сторону, слизеринца, - мне нужно поговорить с вами.       - К сожалению, я не могу позволить себе простого разговора, - он скинул ее руку, поморщившись, - у меня куча дел, да и к тому же необходимо отдохнуть. Сами знаете, что я вернулся полтора часа назад.       - Мистер Малфой!       - Буду слушать ваши нотации завтра, - не глядя, сказал Драко, уходя к себе. Чертова Паркинсон липла к нему, как кошка к сметане, а тот фактор, что в кабинете предсказаний как всегда никого не было только послужил толчком к… уединению.       Но он действительно охрененно устал.       И с МакГонагалл ему, в принципе, не нравилось разговаривать. Эта старуха его нервировала. Смотря на нее, хотелось сбежать куда-то. Чертова притворщица, у которой всегда все правильно и идеально. Ходячий свод правил.       Малфой свернул за угол. Дойти до комнаты никогда не казалось ему испытанием. А сейчас даже ноги лень переставлять.       Хренова Паркинсон.       Иногда это раздражало это. Ее внимание. Она сама. Порой даже бесила так, как бесит Грейнджер с ее херовыми друзьями.       Кретинами. Придурками.       Слизеринца воротило от них. Чертовы идиоты. Грязнокровка, нищий и шрамированный. Вот уж троица даунов собралась.       Особенно Гренйджер. Бесила. Раздражала. Своими постоянными лекциями, своим гребанным умом, демонстрируемым на каждом уроке. Особенно на зельевареньях. Гриффиндор терял очки из-за того, что грязнокровка выступала без позволения Снегга, а ей все было индифферентно. Параллельно. Она продолжала делать это. А Уизли потом ее хвалил. Радовался за нее.       Только чему тут, мать всего на свете, радоваться?!       Потере дебильных очков, за которыми так таскались все факультеты?       Малфой покачал головой.       Даже не заметил, как оказался в комнате. Так, наконец-то, до охренения приятно быть тут. Единственное место, где можно думать о том, о чем он сам пожелает. В этом месте в голову никогда не лезли мысли, которые были нежелательны. Оставались там. За дверью. За гранью словно.       Драко скинул футболку и упал на постель.       Это так привычно.       Каждый свой день делал это.       Холод простыни, прикасающийся к грудной клетке, заставлял успокоиться. Забыться. Быть на крохотные мгновения собой.       Другим.       Достойным.       Это слово всегда приходило на ум, когда он был здесь.       Единственное, чего он не знал – что значит это слово. Чего он достоин? Спокойствия? Тишины?       У него всегда была тишина.       В Мэноре, когда там жил с Нарциссой, всегда было тихо. Его мать была истинной аристократкой. Она любила тишину. Поэтому в Мэноре всегда было тихо. Даже если дома был отец, он старался не шуметь. И дело не в любви. Дело просто в том, что это была Нарцисса Малфой. Видя ее, не хотелось громкости. Хотелось умиротворения. Тишины.       Тишина.       Будто была встроена в хрупкую фигуру его матери.       Когда Малфой спускался на редкие семейные ужины, все молчали. Иногда говорили пару пожеланий или, так, для справки, спрашивали, как дела. Не иначе.       В остальном было спокойно.       Он привык к этому. К обстановке в Мэноре.       Хогвартс отличался от его дома.       Тут было не так.       Драко не мог объяснить этого. Просто не так. Непривычно. Противно.       Слизеринец перевернулся на спину. Уставился в потолок.       Завтра занятия.       Надо было достать скомканную мантию из чемодана. Надо было приготовить перья и пергамент. А он ничего не сделал. Не хотел.       «Зато хренова грязнокровка, наверняка, все собрала, сделала и появится в классе ровно за пятнадцать минут» - подумал, устраиваясь более удобно.       Уснул Малфой через полчаса. Когда мозг сдался, не сумев ответить на вопрос о том, почему вообще в голову слизеринца пришла мысль о гребанной Грейнджер.       Утро обещало быть обычным. Привычным. Ужасным. Набившим оскомину за шесть прошедших курсов.       Опять.       «Что же, здравствуй, привычная дерьмовая школа…» - шепнул Малфой, засыпая окончательно.