Силуэт тебя

      Думать.       Ни о чём и обо всём. Банально.       От упорного взгляда в одну и ту же точку начинает жечь глаза. Это так правильно. Разглядывать. Вникать. Видеть ту самую суть. Наверное. Вроде. Кажется, что так, в любом случае.       Драко не отрывает взгляда от портрета отца.       «Почему ты не можешь отпустить меня?..» - набатом. В мозгу бьётся эта мысль. Опять. До раздражения, до сведённых зубов, потому что это снова.       Мозг работает хаотично и снова, чёрт возьми, перед ним она. Грязнокровка.       Он стоял под тугими струями воды в душевой кабинке почти два часа. Смывал её. Как будто можно смыть её с себя. Её тот-самый-херов-взгляд в классе. И сегодня вечером.       Руки впиваются в виски.       «Прочь. Из. Моей. Головы». Мысли, потому что нет сил на что-то иное. Нет ни сил, ни желания на слова. Кажется, если хоть слово сейчас вырвется из горла, внутри всё сметёт. Ураганом, наверное. Тем беспощадным чёртовым ураганом, подминающим всё под себя. Ураганом отвращения, ненависти и, Салазар прости, небывалого чувства облегчения. Потому что Грейнджер знала.       Впервые не была бесполезной.       И от этого ему до кошмара хотелось содрать с себя шкуру.       Янедумаютаконей.       Конечно. Корми себя этой мыслью. Может, сможешь убежать.       Потому что кажется, не поздно сказать ей, глядя в эти проклятые глаза, чтоб она убиралась в свою нору, в башню гриффиндора и никогда. Никогда. Не показывалась ему на глаза.       Да. Да, так нужно сделать. Просто сказать, что она не нужна.       Драко качает головой.       Не нужна.       Люциус умер бы, узнай он, что его чистокровный сын говорил с грязнокровкой. Пусть, Малфой и сказал пару фраз. Пусть они и были односложными и ни к чему не обязывающими. Да неважно то, что они были пустыми. Сейчас слизеринца бесит тот факт, что они были. Ему, чёрт возьми, это не привиделось. Это реально не сон.       А так было бы хорошо: проснуться и понять, что это просто кошмар. Фантазия воспаленного, от происходящего дерьма, мозга. Было бы просто. Но. Это не так.       Руки всё ещё сжимают голову. Пальцы на висках. Давят.       И ещё.       Давят, давят, давят.       И, хоть он на трибуне, на высоте, с взглядом, прикованным к затёртой, кажется, чуть ли не прогнившей фотографии в руке, словно он до сих пор там. В холле школы.       Медленно идёт. Поворачивает, выходит из-за угла и видит её. Как всегда с гнездом на голове, отглаженной одеждой. Низкого роста. Грейнджер нельзя спутать ни с кем. Потому что это она. Противная, мерзкая гриффиндорка. Ждёт его. Написавшего, что есть разговор. Есть вопрос.       А он подходит – скользит по полу, как змея, изображённая на флаге его факультета, и всё ждёт. Чего? Наверное, он ждал, пока она что-то скажет. Она всегда несёт какую-то чушь. Но нет. Она молчит. Тишина.       Блаженная тишина. И от ненависти к себе Драко даже не слышит. Не чувствует в себе Малфоя. Этого рода. Обязанного. Чему-то. Кому-то. Всегда.       На короткий миг в нём пропадает эта идеальность. Эта непредвзятая невероятная сила, давящая на плечи. Как снежный ком, который вызывает лавину с горы. И он падает. Катится. Освобождает верхушку снежной горы от себя. Делает её меньше, не легче. И эта лёгкость была с ним один момент.       Он так давно не ощущал этого. Свободы. Так, вроде, он называл это в детстве, когда мать впервые подарила метлу. Он жил с этой свободой, когда летел. Вверх. Быстро, стремительно. Так, как это надо. И всё внутри замирало. Потому что. Просто потому что.       Драко на мгновение закрыл глаза. Моргнул. Так долго не позволял себе думать. Не то время. Не те обстоятельства. И не те люди, о которых он мог думать в прошлом. О таком далёком, что кажется, прошла сотня лет, а ему только восемнадцать. До ужаса странно так думать. Переоценивать время.       И путаться.       Не понимать.       Не мочь думать настолько здраво, чтобы осознавать, что он здесь. Сейчас. Нет прошлого времени.       И, если подумать, нет и будущего. Есть только сейчас. Но как хочется вернуться.       Очутиться вдруг там, где это есть. Где такой человек, с платиновыми волосами, серыми глазами, по имени Драко Малфой – жив.       В то время, где он был тем, кем хотел. Где он хотел жить моментом.       И… какого черта эти мысли прямо сейчас?       Сделал несколько шагов. Остановился.       Грейнджер внимательно смотрит, будто сейчас. Вот прямо в это сейчас он достанет палочку и выплюнет ей в лицо что-то гадкое. Со снопом зеленых искр.       Но нет.       Ничего.       Вообще.       Они просто стоят.       Он до последнего не понимает, зачем дал ей право быть здесь. Смотреть. Особенно смотреть. В голове так громко. Будто всё, что в нём внутри, протестует. И он не хочет этого. Не хочет, чтобы грязнокровка хоть как-то была замешана в его жизни. Даже краем, почти неуловимо, только по той причине, что это – унизительно.       Противно.       А он всё же сжимает зубы и цедит.       - Орин Вэйр нет в списках. Но она одна из ‘пропавших’ грязнокровок пятьдесят лет назад.       Просто говорит и становится, да, чёрт подери, легче, поскольку говорить что-либо ещё не надо. Потому что, вашу мать, наконец-то всё.       Серый взгляд вскользь проходится по замёрзшей Грейнджер, которая даже дышать перестала.       Осмысливает. Глаза мечутся.       Малфой молчит. Ей он говорить больше ничего не хочет. Абсолютно, потому что что-то внутри, что-то, что невероятно глубоко шепчет противным шёпотом о том, что эта ошибка перечеркнёт всё на свете. Убьёт. Уничтожит. Растопчет к чертям. Заставит вывернуться. Захотеть умереть.       Сказать Грейнджер – ошибка.       До остолбенения глупая и страшная ошибка, которая уже всё. Есть. Существует.       И ничего. Ничего не изменить.       Поздно.       И это тоже острым шипом въедается в мозг, а Драко понимает, что ещё не раз уколет, заставив почувствовать себя мерзостью. Это знание как безусловный рефлекс – приобретается при рождении и прекращается только после смерти. А может и тогда не прекращает своё существование.       Грейнджер засовывает руки в карманы.       Прикусывает губу.       - Моя мама работает с мужчиной по фамилии Вэйр. Он…       Она сбивается, но Малфой понимает. Заканчивает эту фразу за нее. Этот мужик может быть отцом Орин.       Опять это. Волной.       Накатывает на сознание так, что не хочется никогда прекращать чувствовать.       Совпадений не бывает.       А внутри… мать его, будто грёбанный фейерверк. Все взрывается. Разносит к чёрту на атомы, потому что он думает, что это так.       Они нашли её отца.       Один чёрт знает, к чему приведёт это открытие, свалившееся на голову, но это лучше, чем то, что нашёл Малфой. Лучше, чем ничего.       И это так… неправильно осознавать.       Грейнджер помогла ему.       Грейнджер помогла.       Так не верно это. И осадок. Тот, который наполняет изнутри, заставляет держать эту угрюмую мину, не позволяя показать это отвращение. Просто так нужно.       И срать на то, что она грязнокровка и заслуживает этого ненавистного взгляда.       Его нет сейчас. И ладно.       Потом. Все потом.       Надо собраться. Надо подумать и решить, что делать дальше с этой информацией. Потому что это может быть реальным шансом на то, что Малфой… сможет дышать.       Есть, блин, надежда на то, что он будет жить не под чёртовым колпаком, где в любую наносекунду может кончиться воздух.       Он еще смотрит на Грейнджер.       Еще.       И замечает.       Её взгляд, направленный за него. Задумчивость. Страх. Такой, что пробёрет до дрожи, окунись в него. Но… нет, это не для него, не для слизеринца и тем более, не для Драко. Этот страх просто… успокаивает, потому что вроде как Грейнджер понимает. На самом грёбанном деле она понимает, что происходит.       Откуда ты знаешь. Кажется, смотри она в его глаза, то непременно бы начала мямлить ответ, ибо этот вопрос, больше напоминающий восклицание, ярко сверкал в его глазах. Так ярко, что не прочесть – нельзя.       Она продолжала глядеть в колонну за его спиной и… ничего.       Просто взгляд.       В никуда.       Но он как-то видит. Сам не понимает что, но там, в её глазах, есть это. Борьба.       И так странно видеть это в ней. Впрочем, видеть её перед собой на расстоянии полутора метров – странно. Нереально.       Гренйджер поднимает голову. Задирает так, что кажется, смотри она вот так много времени – сломает шею.       - Я узнаю всё, что могу. – Тихо говорит, всё ещё расфокусированными глазами глядя на него. – Но… Малфой, что это значит?       Она не хотела спрашивать – видит Мерлин – не хотела, но есть что-то намного сильнее разумности и рассудительности. Наверное, безбашенность. Риск. Так. Много. Риска.       Просто крышу сносит, не иначе.       Просто грёбанный конец, потому что да, она произнесла. Спросила.       У Малфоя.       Убиться дверью.       А еще гриффиндорка стояла и ждала ответа.       Пусть планета нафиг остановится. Прямо сейчас, потому что смотреть на него с этим вопросом, случайно сорвавшимся с губ, она не могла.       «Почему пол Хогвартса не может быть нематериальным?» - вопль внутри. Действительно громкий вопль, заглушающий все мысли про Орин, про мать, про её работу. Про всё. И только одно желание настойчиво долбится молоточком: хочу провалиться куда-нибудь отсюда.       А Малфой смотрит и – да быть не может просто – молчит. Внимательно вглядывается.       И проходит секунда.       Может, две.       И он кривится. Брезгливо кривится, будто разговор с ней, её слова что-то постыдное, гнилое.       А Грейнджер просто стоит и понимает.       Да. Это так.       И, будь у неё такая возможность, она никогда бы не стала говорить с собой, будь на чьём-нибудь месте.       Абсурд.       Херов абсурд.       Такие детские, никому ненужные мысли.       И Малфой. Всё так же кривит свои чертовы губы.       - Просто, не будь дурой и найди всё, что сможешь. Узнай всё, что сможешь у своей магловской мамаши и расскажи мне, поняла? – прошипел. Это же Малфой. Конечно. А что она ожидала? Ответа? Сочувствия? Понятия? Глупость.       Такая глупость. Непроходимая, непробиваемая.       Он выплюнул эти слова. Бросил их. И ничего.       Пусто. Как и всегда. Унижать Грейнджер вроде хобби. Даже не так. Это просто нужно. На каком-то уровне в мозгу осознается. Что надо – как кислород для жизнедеятельности. Ни дать ни взять – идиотизм.       Малфой не стал больше ждать. Просто повернулся на сто восемьдесят градусов и пошел.       Хотел в комнату. Правда хотел. Холод подземелий действовал на него умиротворяющее. Но нет, пришёл сюда.       Перед глазами эллипс поля для игры в квиддич, а он, сжимающий голову обеими руками, на самой высокой трибуне. Наверху воздух другой.       Чистый.       Драко смотрит в деревянный пол. Эти изъяны, косые линии, будто бы специально выписанные на дереве – идеально.       Почему не остаться на этом чёртовом месте на долбанное всегда?       Дела. Долг.       Даже помереть на одном месте от старости не получится.       И сейчас. Не получается.       Замкнутый круг.       Круг, в котором все опять и опять. Все старое. Прожжённое. Поганые люди и поганые поступки. Всё то же самое. И до зуда. До зуда по всему телу понимать это и ничего не делать, потому что этого не изменить. Никогда, наверное.       Не Драко, в любом случае. И не его планам.       Всё будет как прежде.       И в этот момент хочется подумать о том, что возможно будет о том, если получится. Если такого дерьма не будет. Если вдруг станет легче.       Но думать об этом нельзя. Никогда нельзя думать о победе во время сражения. Проиграешь.       И он не думал. Никогда не позволял себе ни единой мысли. Но всё равно – не побеждал.       Порой думал, что он сходит с ума – с кем он, чёрт подери, борется? С призраками. Это всегда приходило в голову, не оставляя ни пояснений, ни объяснений. Это просто было.       Всегда.       Внутри.       Всё и всегда внутри. И уже так много этого, что еще капля – и взрыв. Масштабный. Окончательный и полный.       Закрыл глаза.       Сколько ещё будет времени?       Будет ли хоть что-то?       Голова раскачивается из стороны в сторону.       Как же сильно задрало думать об этом. Постоянно находить вопросы, на которые так и не иметь возможности ответить. Только еще глубже тонуть в проблемах, в вопросах, в Хогвартсе, в мире.       Умирать от того, что нельзя понять.       И это мучительно. На самом деле, потому что неизвестность – та самая пытка, которой можно пытать и знать – беспроигрышный вариант.       Малфой даже усмехнулся. На самом деле усмехнулся – он определенно начинает сходить со своего ума. Это уже просто аксиома.       Он сидел на трибуне долго.       Думал.       Обо всём. Размышлял.       Потом пошёл к себе. Пора перетащить вещи.       Херов старостат.       Малфой и староста. Вот уж умереть и лежать так всю смерть.       Нет, реально – это просто конец. О чём только думал старик Дамблдор?       Впрочем, есть те вопросы, которые не имеют ответа…       У меня мириад таких вопросов. А это так, всего лишь ещё один, затерявшийся в подсознании.       Комната Малфоя всё так же хранила в себе разбросанные свитки и открытые шкафы.       Привычка: никогда не закрывать дверцы. Даже смешно. У чистокровных не может быть привычек.       Привычка – привилегия, а привилегия – слабость. Всё так просто, так по полочкам, что прямо в дрожь. Снова.       Слизеринец достал чемодан. Даже не распаковал его до конца. Просто повесил пару рубашек. Даже, если честно, не собирался разбирать вещи. Это так тупо – постоянно разбирать их на девять месяцев учебы, а потом, перед отъездом скидывать их обратно.       В любом случае, через несколько минут он убрал вещи обратно в чемодан, засунул разбросанные свитки в коробки, которые составил в шкаф и вышел.       Чёртова башня старост.       А там еще и они… это дебилы.       И Поттер.       Этому шрамированному уроду стоит сказать заранее спасибо за то, что херов год будет еще хуже, еще гаже.       И рык. Вырывается из горла. Низкий. Опасный. Как у хищника, заприметившего свою добычу.       Первокурсники пуффендуйцы шуганулись, стоило только услышать.       «Тупые кретины» - как всегда мысленно. И как всегда резко. Без раздумий и прочих мыслей. Отметить как факт и пройти дальше, потому что он, Малфой, никогда не будет унижаться разговорами с подобным сбродом. Никогда.       И голос внутри.       «Ты говорил с ней» - противный склизкий тихий голос. Хренов голос.       Ненавистный охрипший от ненависти внутренний голос, потому что опять она.       Грязнокровка.       Как мне убрать это?!       Никак.       Это навсегда в мыслях. Этот позор.       И он снова думает об этом. А ведь только вычистил мысли.       Думай о чём-то другом.       О Поттере. О чёртовой МакГонагалл, бросавшей слова о том, то он становится старостой, думай о тупице Дамблдоре, который вообще до сих пор не сжёг эту школу к чертям собачьим.       Отлегло.       Отпустило.       Кажется.       Он всё так же идет, даже не сбившись ни на йоту со своего широкого, вальяжного шага. Будто он выше. И это так.       Он – Малфой. Ведь действительно это – объясняет. Половину и даже больше половины поступков, стремлений, идеалов. Причин. Тех самых, что двигают им. Причин, под влиянием которых впору написать на лбу маркером: «пешка». Или сразу вырезать палочкой. Чтобы все видели. Этот чёртов человек отлично осознает свою роль.       А внутри чтобы все успокоилось – поскольку осознающий всегда будет стремиться к чему-то большему. Лучшему.       Как он сейчас.       Делает что-то, будто всё не кончено.       Словно ещё есть время поменять. Хоть что-то.       Дверь в башню старост была скрыта портретом. Всадник на лошади, пришпоривающий черного коня. Доспехи блестели и от портрета просто веяло этим…надменным, отвращающим ароматом. Драко умел чувствовать это. Очень хорошо умел.       - Пшёл отсюда, - рвано буркнул всадник, поворачивая голову так, чтобы его лицо было видно.       - Пароль, - растягивая буквы произнес слизеринец.       - Буду я сообщать всяким пароли… - кулак Малфоя полетел в голову рисованного. – Да что ты позволяешь себе!..       - Я староста. Пароль.       Всадник накуксился.       Надменный же ты ублюдок, я не собираюсь стоять здесь вечность.       - Инфинитум… - обиженно буркнул он, отъезжая в сторону и пропуская слизеринца.       - Спасибо. – Это пропитанное ядом не могло не сорваться с языка.       Всадник что-то пробурчал, но Драко предпочёл пройти внутрь.       Даже не стал рассматривать развешанные флаги. Просто мельком отметил камин, в котором полыхал огонь, грозящий выйти за пределы отведённого ему небольшого пространства, и полно книг.       Да уж, МакГонагалл и Дамлдор притащили в эту комнатушку всё, что только смогли придумать. Ни Снеггу, ни другим деканам просто в голову не могло прийти столь сильно захламить комнату.       Эти придурки ничего не понимают.       Почему бы им было просто не оставить гостиную пустой? С камином. С большим дубовым столом.       И все.       Было бы лучше.       Было бы проще. Спокойнее.       Даже отдалённо напоминало бы дом. Свою комнату в Мэноре, где было только самое нужное. Необходимое. И никакого мусора.       Он так хотел. Сам.       Единственное желание, против которого ни отец, ни мать ничего не имели против. Нарцисса разве что просила добавить в спальню хоть что-то, но зачем.       Драко хотел именно пустоты.       Самовыражался, блин.       Что внутри, то и снаружи.       Херова философия.       Он поднялся на второй этаж.       Четыре двери.       Две закрыты и две приоткрыты. Мозг сразу отмечает, что они скорее всего заняты. И в первой и во второй горит свет и, если прислушаться, можно услышать отголоски песен или разговоров.       Он стоял и к губам медленно приклеивалась усмешка. Поттер заводит новых подружек?..       О да, это почти заставило его усмехнуться. Почти.       Сделал шаг к двери. Той, что ближе. В самом конце. Как ноги принесли в конец – чёрт знает.       Ещё шаг.       Рука касается холодной медной ручки. Поворачивает её. Да. Пусто.       Его комната. Комната старосты Слизерина.       В голове даже вертится мысль, которая уже почти оформилась и…       - Гермиона… - Поттер выдыхает это. С каким-то неуловимым восторгом. Это так паршиво слышно, что хочется зажать уши. Даже оглохнуть. Голос этого придурка просто кошмарен. – Ты невероятна… выиграть третий раз…       «Невероятна» - в голове проносится это слово и все. Хренов шок.       Они трахаются, так что ли?       Хотя, что еще можно ожидать от Грейнджер и её дружков.       Дружков…       Салазар! – даже думать противно.       И их разговор. Взгляд.       Еще грязнее на душе. Святое дерьмо… он действительно думал, что хуже уже не будет. Думал, что хуже, мать вашу, просто некуда. Ошибался. Черт.       Внутри опять. Этак круговерть. Этот хреновй отпечаток.       Грейнджер – ошибка.       Нашёптывает ему. А он заходит в комнату. Автоматически ставит заглушку.       Ударяет в стену.       Больно. Рука до плеча просто парализована на несколько приятно долгих секунд. Во время этого он не думает.       Ещё раз.       Ещё.       И сейчас тоже.       Ещё.       Костяшки сбиты.       Больно.       И становится противно. Потому что неужели он – Драко Малфой – делал это?! Бил грёбанную стену, чтобы… чтобы что?       Наверное, для того, чтобы убрать это из себя. Это воспоминание. Эту… грязнокровку.       Какого чёрта здесь нет кого-то, кто может бросить в него Обливэйт?!       И замер.       Просто замер.       Потому что… Обливэйт…       Ускользает. Так быстро, что разум затуманивается. И он даже понять не может от чего – от парализующей, ноющей, тянущей боли или из-за чего-то далёкого. Отдалённого, но почему-то… нужного.       Что-то сжимается. В грудной клетке. И сердце. Колотится так, что отдаётся в ушах.       Какогочёртакакогочёрта.       Что случилось?       Дыхание тяжелое.       Грудная клетка вверх вниз. Не размеренно, а отрывисто. Резко. Быстро.       Что. Произошло?       Сглатывает.       «Нахер. Просто нахер».       Делает шаг. Кровать. Подушка.       Ему надо уснуть. Иначе всё. Точно сожрет себя этим.       Но почему крутится. Как карусель. Одни и те же движения. Одни и те же колебания. Одна и та же мысль. Та, что из одного слова; «Обливэйт».       Почему. Так?       Даже не переодевался. Просто скинул обувь и лёг. Смотрит в потолок.       Думайдумайдумай. Приказ, на который отклика нет. И всё затихает.       Фигова мечта – уснуть в тишине. И даже эти стены, этот потолок. Создаёт это. Атмосферу, где хочется… просто поспать. Спокойно. Но ничего. Всё равно ничего.       Он смотрит. Переводит взгляд с лепнины, очертания коей начали виднеться даже в темноте позднего вечера, смотрит на люстру. Всё так незнакомо. Ново. И не противно. Не вычурно. И, как он хотел – пусто.       Все шкафы, немногочисленные полки – все пусты.       А в углу, кажется, есть совсем маленький, крошечный камин. И так хочется, чтобы он был настоящим. Потому что не всегда хочется холода.       Драко медленно переводит взгляд в угол. В другой.       Мозг, отключайся. Сейчас.       Это ему нужно. Отвлечься. Уснуть.       Попытаться выбросить из головы всё. Окончательно. Побыть хотя бы несколько часов без поганых мыслей. Без всего. Во тьме.       И веки начинают тяжелеть. Наконец-то.       Глаза закрываются. Еще пару минут и все. Спасительный сон, накативший приятной волной.       Драко повернулся к стене.       Обратно.       «- Малфой, что это значит?». Фраза. И вскочил.       Проспал минут десять и всё.       Потому что. Грейнджеровские слова.       Её херовый вопрос.       Просто ад. Он не сходит с ума. Он уже сошёл.       Признаёт. Наверное, это когда-нибудь отпустит. Перестанет скручивать от тех фраз.       Пожалуйста, пусть это закончится.       Откинулся на подушку.       Уснуть не мог. Уже и не хотел. Стоит дать мыслям сожрать себя. Может быть, тогда станет легче.       А в голове пусто.       Хреновый аттракцион Американские Горки.       Малфой встал.       Прошёлся по комнате. Свет так и не включил, но в темноте было ещё виднее. Ничего не давило. Так что, просто разжёг камин. Настоящий.       Он отметил это с каким-то несвойственный ему чувством – облегчением. И стало так… тепло. Внутри. Стало так, как давно не было. И если бы не Поттер, который с Грейнджер за стеной трахаются, было бы вообще идеально.       Какая, блять, мне разница?!       Раздражение. Как всегда.       Гнев. Злость. Сжатые зубы.       И чеканка слов.       Мне. Без. Разницы.       Конечно. Естественно без разницы, поскольку по-другому быть просто не может.       Двинулся к окну. Щёлкнул механизмом, створки разлетелись. Порыв ветра. Холодного. Пробирающее до костей. Так бы можно было характеризовать его, если бы Драко… ощутил это.       Схватился за голову.       Тишина. Темно. Обливэйт виснет в воздухе.       Встряхнулся.       Нет.       Нетнетнетнет. Это не залезет мне в голову.       Набирает в лёгкие воздуха. Снимает заглушку с комнаты. Надо что-то слышать. Знать, что не один. Хотя, как бы то ни было он один. Всегда. Так хочется. А зачем стремиться к чему-то другому? Одному лучше. Никто не предаст. Кажется. А иногда всё же забредают бредовые мысли о том, что он может предать. Самого себя.       Или уже предал.       Вздыхает.       Ну же.       Вдох. Выдох. Вдох.       Легче.       Малфой отталкивается от подоконника, на который положил руки. Делает пару шагов к чемодану.       «Хогвартс, хренова же ты школа, как получилось так, что я всё же делаю это?» - с насмешкой. И чемодан начинает пустеть. Немногочисленные рубашки и пиджаки с брюками перекочёвывают в шкаф.       Ночь проходит незаметно.       Заведённый будильник звенит, когда Драко возвращается из общей ванной старост. Слава Салазару там еще никого не было, иначе у него, наверное, случился бы инсульт от переизбытка всего этого факультетского и старостатского дерьма.       Захватив с собой учебник по зельям, выходит из комнаты, хлопая дверью. Опаздывает, но без разницы. Снегг лоялен к своему факультету. До класса доходит, вопреки всему, вовремя.       Пробегает взглядом по сидевшим ученикам и на секунду задерживается на Поттере с Грейнджер.       Просто, нахер, к чёрту.       Пошли они все к чёрту.       Делает несколько шагов и падает рядом с Пенси, которая тут же переключает всё внимание с Теодора на него. Малфой видит, что она хочет сказать что-то, но не сейчас. Всё потом.       Снегг заходит в класс, который превращается в настоящее кладбище, потому что тишина. Привычная тишина. Та, соответствующая предмету и Северусу.       Как обычно во всём чёрном, профессор встает за кафедру.       - Страница шестьсот восемь. – Его взгляд бегло осматривает толпу. – Малфой, прочтите вслух тему.       Проглотить этот высокомерный тон. Проглотить и не подавиться. Спокойно, нарочито неторопливо долистать до нужной страницы и прочесть. - Зелья правды. Приготовление и использование.       Снегг рвано дёргает головой, изображая излюбленный жест, отдалённо напоминающий нормальный человеческий кивок.       - Поттер, Гойл. – Вдруг говорит профессор, скользя взглядом сначала по одному, а затем по другому, - Паркинсон и Забини. Уизли и Долгопупс. Теодор и Крэб. Малфой и Грейнджер. – Имена продолжают сыпаться изо рта Снегга. – Готовите зелье и меняетесь соответственно оглашенному списку.       Откровенный ужас читается на лицах каждого из учеников, кроме Малфоя и Грейнджер.       Гриффиндорка резко оборачивается к нему.       И Малфой, хоть того и не желает, думает только об одном. Вот он – полный аут.       Полный и окончательный крах.       После хренового зелья… крышу окончательно и бесповоротно снесёт.       Грейнджер опять смотрит на него.       Какого хера в твоём взгляде читается грёбанная неприязнь?! Я готов убить тебя к чёрту, а ты, грязнокровка драная, смотришь на меня с неприязнью и брезгливостью?       Но только в себе. Ни слова вслух.       Руки тянутся к колбам, где некоторые жидкости и к мензуркам, содержащим порошки для Веритасерума. Он сдохнет, но сделает это чертово зелье. Докажет. И… всегда можно узнать. Что-нибудь. Неважно что. Главное – узнать.       Стоит, перебирая пальцами ингредиенты для зелья и лжёт.       Потому что главная цель приготовления этого зелья – унизить Грейнджер при всех. Он уже предвкушает это.       И свободу. Потому что наверняка это поможет.       Вынесет из головы все мысли по поводу тех фиговых фраз.       Наверное, Драко ни разу не старался так сделать что-либо в своей жизни. Но сейчас да. Старался. Отмерял нужные пропорции, смешивал порошки. Снова отсчитывал нужное количество. Бросал это в старый затёртый котел.       И было реально просто. Делать это так, будто именно этим заняты все мысли. Ничего в голове, кроме следующего шага, прочитанного в учебнике.       Но взгляд всё равно мельком скользнул к грязнокровке. У нее не получалось. Он видел.       Слишком много вылила мертвой воды. Чересчур много насыпала порошка дррага.       И её спина. Напряженная, натянутая как струна.       Я всегда буду лучше тебя, Грейнджер. Лучше всех.       Ложь. Осознаёт, но не подумать так нельзя. Просто это же Драко. Драко Малфой, который всегда будет лучшим из-за знаний, из-за внешности, из-за отца.       Последнее предложение и всё. Обрывается.       Рука срывается и какая-то жидкость проливается на стол. Прожигает немного столешницу.       Но… уже поздно. Уже всё.       Пропало то, что было пару мгновений назад.       Просто больше этого нет. И что делать: непонятно. Строки учебника куда-то уносятся, а в голове ничего нет. Ни единого слова, которое прочел.       Нет. Ничего.       И всё равно он встряхивается. Продолжает.       Я лучший. Лучший. Лучший.       Да. Убеждай себя в этом. Поможет. Должно помочь.       Отмеряет розоватого отвара и выливает в тот же котёл.       Еще несколько махинаций. Аккуратно помешать и… молиться, что получилось, потому что надо, чтобы получилось.       Надо, чтобы было лучше, чем у всех них.       Врёт.       Надо, чтобы было лучше, чем у неё.       Проходит несколько минут прежде чем Снегг, глянув на часы, говорит переливать зелья в специальные сосуды и готовить их к проверке.       Он проходит по рядам.       Останавливается около Грейнджер и холодно бросает слова.       - Я не ожидал получить от вас чего-либо лучшего, Грейнджер. – Он делает шаг дальше, а Малфой отмечает, что гриффиндорка выдыхает. Будто пронесло.       Снегг скользит мимо учеников, изредка останавливаясь и говоря, что зелье непригодно. Оно было непригодным у всех, практически.       - Теодор, Крэб, - профессор дергает головой, приказывая студентам пройти к кафедре.       Они, вздрогнув, рваными шагами идут к указанному месту.       Нервничают. Это видно, но Малфою плевать, потому что сейчас после этих идиотов пойдет он. И Грейнджер.       Крэб, путаясь, задает какие-то вопросы и Тео отвечает с видной мукой на лице. Крэб спросил у него когда последний раз тот целовался. Тупица.       Под смех однокурсников и признание Тео, целовавшегося ровно за минуту и десять секунд до начала лекции Снегга, даже сам профессор дёрнул бровью.       - Малфой, Грейнджер, - бросил преподаватель, разрешая сесть прошлым выступавшим.       Грейнджер на секунду напряглась и встала. Прошла к кафедре.       Малфой за ней. Подаёт небрежно зелье.       Грейнджер впивается в стекло пальцами. Напугана.       А что еще будет…       - Мистер Малфой, закончим быстрее – выпейте и вы сразу. – Снегг спокойно проходит к своему месту.       Драко на секунду не понимает, что надо сделать. Опускает глаза и глядит на пузырек, наполненный зеленоватой жидкостью. Чуть сжимает зубы.       Какого чёрта?       Открывает. И залпом в один глоток вливает в себя зелье.       Грейнджер делает то же самое.       Снегг же молчит с минуту. Пристально вглядывается в глаза гриффиндорки и слизеринца.       - Вы были в классе, когда на доске было зашифровано заклинание времени?       Мгновение.       И херова оглушающая тишина.       Мысль.       Эквира Деориа.       И рот произносит сам.       - Да.       Против воли. У обоих.       Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.       - Сколько вам потребовалось времени для перевода?       Молчи. Давай же, молчи.       Но нет.       - Около трех часов.       - Три часа.       Два ответа. Синхронно.       Блять.       А Снегг переводит взгляд с одного на другого.       Хренов манипулятор.       - Вы использовали это заклинание?       И опять на выдохе.       - Да.       В такие моменты хочется содрать с себя шкуру, потому что это слишком паршиво – не иметь себя. Не чувствовать ничего, кроме потребности говорить исключительную правду. И это достало его и её. До скрежета зубов, который был услышан студентами, сидящими за первыми партами.       Конечно, никто и ничего не понял.       Но Снегг знал.        Малфой мазнул взглядом по Грейнджер.       Она понимала. Он видел. И на секунду, поклявшись, что потом, когда-нибудь ночью, он загрызет себя, заметил это в Грейнджер. Ненависть. Невероятной силы ненависть в карем взгляде, направленную на профессора. На Снегга. Чёртова заучка долбанулась видимо.       Потому что этот ненавижу-сдохни-уже-взгляд был направлен на зельевара.       Шок.       Да ну нахрен. Ты не Грейнджер.       - Вы. Не. Имели. Права. – Шипение вырывалось из её рта.       Снегг только дёрнул бровью. Снова дёрнул чёртовой бровью.       - Малфой, Грейнджер, признаюсь: в вас обоих не всё потеряно. – И эта странная фраза удивила самого Снегга, потому что его зрачки на миг расширились. Драко заметил.       А потом профессор приказал им сесть.       Действие зелья начало проходить. Это отчётливо ощущалось, потому что туман в голове начал развеиваться, позволяя воспринимать свои мысли разборчиво и чётко.       Окончание урока всё же осталось неясным.       Малфой заметил, что лекция кончилась только тогда, когда рядом сидящая Паркинсон встала со своего места и засунула учебник в сумку.       Грейнджер неторопливо закрыла свой учебник. Прошла мимо.       Всё та же Грейнджер. Обычная.       Малфой встал, одной рукой взял книгу, другой приобнял Паркинсон. Нужна херова разгрузка и кто-то, кто не даст упасть, пока он не дойдет до комнаты. Драко сделал шаг, когда заметил, что под ногой прогнулась бумага. Поднял лист. Развернул.       Грёбанные грейнджеровские буквы.       Она узнала у матери об этой чёртовой Орин Вэйр.       Но нет, в задницу, не сейчас.       Не прямо сейчас.       Потому что ему надо смочь забыть этого Снегга. Эти вопросы. Это склизкое ощущение.       И чёрт знает почему, но Малфой решил, что встретится с грязнокровкой сегодня. Потому что ему надо знать.       Так противоречиво, так до ужаса странно. И так противно признавать: Грейнджер – ключ к разрешению идиотской проблемы. Возможно.       И голос, который вроде только начал смолкать, вновь напомнил: она – самая серьезная ошибка в его прогнившей, бездарной жизни.       Но потом. Всё потом.       Сейчас, прямо в этот миг, – не время. ***       Гермиона провела пальцами по витражу. Красивое изображение, рассказывающее свою историю. Она часто смотрела на него. Было приятно делать это порой – отрешаться, надеясь, что все кончится прямо сейчас.       Она верила в это каждый раз, приходя сюда.       Что вот-вот к ней в руки упадет письмо, которое она прочтёт и узнает, что всё.       Можно дышать. Жить. Верить. Снова верить, хотя сейчас на грани. И кажется, что через секунду всё – пропасть, выбраться из которой никак не получится.       - Мама мало знает… - выдавливать слова, эти слова непростительно, но иначе нельзя. Нельзя говорить ему. Малфою. Она так и не знает кто он в этой игре. Хотя знает, но признать это намного ниже её. Невозможно сделать это. И никак не довериться не получится. Потому что он – всё, что у неё есть. Либо козырь, либо посланник Темного Лорда, что, скорее всего, верно. Она передергивает плечами, - Орин дочка сослуживца мамы. Она пропала. Но пропала не в тот период времени, что все остальные нечистокровные. Она училась и жила здесь позже. Поэтому выглядит молодо.       Достаточно молодо. Её отец какой-то родственник неизвестного Франциса Дрингера, преподававшего в этой школе. Именно он заметил и заявил о пропаже девочки. Потом пропал он сам.       Семь часов поиска дома дали некоторые результаты. Грейнджер даже гордилась ими. Опять смогла побыть в своей стихии. В бумагах, книгах, записях. Те семь часов, вытеснившие все прочее из головы. Оставившие только нужное. Самое главное – и она снова стала цельной. Не ощущалось этого выбранного куска внутри.       Было такое стойкое ощущение, что она смогла отдохнуть. В такой ситуации. И это было нереальным. Минуты шли, а она боялась, что очнётся. Проснётся и окажется, что она так и осталась в самом начале. Без ничего. Без никого.       И пугало особенно фраза «без никого», потому что это было её фобией – той, о которой она никогда никому не говорила и никогда никому не признавалась.       «Страха нет» - девиз, истина, правда, мысль. Что угодно, но было словно её кредо – слова, за которые могла зацепиться. Что и делала.       Но ничего не уходит бесследно. А некоторое не уходит вообще.       Одиночество оставалось.       Ночью, когда куталась в плед, стараясь думать о чём-то таком, что согрело бы.       А в последнее время не было ничего, что могло быть теплым. Что могло быть хоть каким. Только пустота, терзающая её, разрывающая её, раскурочивающая её.       И этот первобытный страх, на уровне безусловного инстинкта, впивающийся сотнями иголок под кожу.       Она давно, на самом деле давно, не могла нормально спать. А вчера на пару часов уснула после того, как вернулась в комнату, перелопатив все записи матери.       И даже сейчас, смотря в глаза своего врага, теоретически, она прекратила ощущать одиночество. Так было не со всеми. И это её бесило. Страшно.       Потому, что это ведь он. Драко Малфой, смотрящий на неё как на шизанутую психованную дуру, сбежавшую из ближайшей психиатрической клиники.       - Ты понимаешь, Грейнджер, что нихера не узнала? – чуть шипящими, растянутыми словами спрашивает он, а внутри её всё ухает вниз. К ногам. Опять растоптана. Снова. Снова растоптана им. Малфоем. И, как излюбленный жест, - тряхнуть головой, на мгновение закрывшись волосами, чтобы успеть сказать себе, что нельзя быть тряпкой и показывать чувства никому. И всё. Этого хватает – кокон создан и выражение полного отчуждения и холодности закрепляется на её лице.       - Конечно, Малфой, - выплёвывает так, что, будь ядовитой змеёй, – половина Хогвартса была бы мертва. – Поведаешь, что удалось узнать тебе? – эта небрежная фраза так же вылетает изо рта, и она с радостью и звериным восторгом, как хищник рвёт зубами добычу, усмехается, видя его заходившие желваки. – Не смей говорить, что я ничего не сделала.       - Да, естественно, - цинично хмыкает, - ты нашла ещё одно грёбанное имя, делать с которым я понятия не имею что. Сейчас и ты, и я в полной заднице, вылезать из которой хрен знает как. Да, грязнокровка, ты дофига сделала, гордись. – Последнее слово.       О да, она гордилась.       Она заслужила это.       Она нашла.       Не нашла ничего.       И это вихрем в голову, сбивая с толку.       Она не выяснила ничего. Абсолютно ничего. Непроходимо ничего.       Качает головой.       - Малфой…       - Молчи. – он встряхивается. На самом деле хотелось выбросить всё из головы. Там уже настоящая каша. Всё смешано. Один факт лезет на другой и ни одного дельного слова не всплывает в голове.       - Нужно идти, - тихо говорит Гермиона, косясь на часы. Комендантский час никто не отменял. И сейчас ей кажется, что было глупо назначать именно это время. Было бы лучше, встреться они на час или два раньше. Было бы больше времени.       На что?       Просто поговорить.       Грейнджер прокрутила эту фразу. Сказала несколько раз про себя и пришла в шок. До того нелепо и глупо звучало это невысказанное предложение, что захотелось засмеяться от абсурда.       - Иди, - Малфой пожал плечами, разворачиваясь, готовясь пойти к себе. Сделал шаг даже. И это вылетело. Вперёд планеты всей просто.       - Малфой. – Она крикнула ему в спину.       Позвала. Для чего? Зачем? Почему? Если бы она только могла объяснить это. Но не могла. Абсолютно. Это словно ответ у доски – говорить чуть дрожа, мысленно вспоминая фразы и пытаясь запудрить профессору мозг словами, чтобы он и не думал задавать дополнительные вопросы, ответа на которые нет. И она так же сейчас: чуть дрожа, вспоминает, что можно сказать ему. Что можно бросить, чтобы исправить.       - Что?       Думай. Давай, ты можешь.       Лжёт. Не может. Совсем.       Поэтому, придумав сотню слов. Полив его мысленно грязью, просмаковав все грязные, на самом деле грязные, слова, она говорит то, что заставляет её хотеть вырвать язык. Она просто почти шепчет, дёргая головой:       - Ничего.       И всё. Больше не слова, потому что она слишком занята тем, что, стараясь не запутаться в мании, сбегает в комнату.       Так до смешной нелепости глупо. Ужасно. Но для Малфоя нет слов. Они есть внутри, но не снаружи. Это опасное ощущение: скажи она что-то неправильно и всё. Конец. Что-то кончится. Умрёт.       И это непонятно.       И неприятно.       Грейнджер залетела в комнату, бросила книги на кровать.       - Иди к чёрту, поганый слизеринец… прямо сейчас иди к чёрту. Сейчас. – Безразличный, безвольный шепот.       Гермиона легла на кровать. Сжала руками голову.       Это сложно. Чертовски сложно.       С Малфоем тяжело. В нём есть это. То, что есть в ней.       И она не может убрать это с себя. Это всегда будет преследовать её. То, что делает его и её похожими. Такое грязное чувство. Такое гнилое ощущение. И так до кошмара тяжело признавать это – их объединяет фальшь.       Ненастоящие. Будто пластмассовые куклы, в которые она никогда не играла, даже в детстве, потому что считала, что это неправильно – думать за других, приказывать им, наряжать так, как хочется ей, а не им самим. И плевать, что куклы – неодушевлённые предметы. Плевать. Она не могла делать этого. А сейчас у неё такая жизнь. Так до ужаса по-идиотски. Жить так, как скажут и не иначе, так как только не то слово, не то движение, и всё. Конец. Оборвутся ниточки, что ещё пока держат и аут. Всё умрёт. Вокруг, а потом внутри от того, что вокруг умирает всё.       Она уткнулась в подушку.       Из глаз не текли слезы. Давно. Очень давно. Она видела, что они были стеклом. Ничем.       Грейнджер лишь крикнула. Громко. Наверное, не спи её соседи, которые за стеной, прибежали бы спасать её. Но нет. Кроме ветра, бьющего в окно, не было слышно ничего, разве что со временем к уличным порывам, присоединилось её рваное дыхание, потому что воздуха в легких не оставалось.       Девушка не стала делать уроки.       Так не похоже на нее. Так странно.       Но решила, что успеет. Наверняка успеет, потому что сейчас она не сможет успокоиться, если погрузится в учебники.       Она не заметила, как уснула.       Ночью было тихо. Обычно Хогвартс никогда не молчал – скрипы труб – редкие, но пронзительные, шаги студентов, бегающих туда-сюда, иногда даже она слышала патрульных сквозь сон. Их особую ни с чем несравнимую поступь, а сегодня будто вымерли все. Была тишина. Она даже смогла спать спокойно. Относительно конечно, но зато не дёргалась каждый раз, стоило услышать что-то.       И ей ничего не снилось. Не в том плане, по крайней мере, что, по окончанию сна нужно вскочить и мчаться к раковине, чтобы окунуться в холодную воду. Так, как она всегда делала. Долгое время. На самом деле долгое.       А сейчас блаженная тишина. Абсолютная.       И хорошо.       Не чувствовать – хорошо. Ничего – хорошо.       Мантия, не снятая своевременно, закрутилась вокруг аккуратной фигуры гриффиндорки, а одеяло – скомканное, измятое за часы сна, почти полностью свалилось на пол. Её руки были сцеплены в замок под подушкой, будто бы приближая её к лицу еще ближе, будто бы обнимая, а волосы хаотично разметались по спине.       Тишина легла на всю школу.       Мужская фигура скользнула в дверь. Её никто не заметил. Филч ушёл из коридора вместе с миссис Норис в противоположную сторону от длинного коридора башни факультета, а все остальные были в своих кроватях.       Волшебник незаметно пробрался до двери Грейнджер. Вошёл, тихонько, почти неуловимо скрипнув дверью. Она чуть шевельнулась, но не проснулась, слишком долго не спала так. Спокойно. И присутствие этого человека почему-то… умиротворило ещё больше.       Он же тенью метнулся к её кровати.       Остановился. Замер.       Мир замер. Его и её дыхание.       Тишь.       Он, наклонившись, легонько коснулся её щеки.       - Что происходит… - выдох и он покачал головой, чуть улыбнувшись, - ты мой яд. – Глухо произнес сиплым голосом.       Прошло несколько часов, прежде чем он ушёл, закрыв дверь на замок. Поставив все её заклинания, что она так кропотливо ставила. Просто одним щелчком пальцев.       Грейнджер проснулась от выброса магии, что всколыхнуло каждый предмет в комнате. На полу оказались бумаги, сметанные со стола, на столешнице полный погром.       Она вскочила с кровати мгновенно. Подлетела к открытому окну. И нашла письмо матери.       Опять, как всегда, вздрогнула, сжала зубы.       Это письмо написано на непривычной белоснежной бумаге. Без конверта. И на миг глаза зацепились за открывшийся краешек. Взгляд выцепил слово, подобно церберу. Слово «умер».       Гермиона выпустила вдвое сложенный листок и отшатнулась от подоконника.       Руки тряслись. Внутри всё переворачивалось. Снова и снова. Все органы словно через мясорубку пустили.       Она порывисто вздохнула.       Палочка появилась в руке гриффиндорки в момент.       Она так сильно сжимала древко, что оно могло просто треснуть в считанные секунды, но нет. Собралась.       - Эктио! – символ, и слова вылетели, а бумага вспыхнула. Гермиона выдохнула.       Сердце часто билось. Адреналина опять было столько, что умереть можно от его переизбытка. И нервы. Так ужасно сильно громко бились мысли.       Кто умер?! Кто?       Но ответа нет. Его никогда нет.       Гермиона переоделась в обычную одежду на автомате. Села за лекции.       Ей не уснуть, но можно отвлечься. Попробовать отвлечься.       Грейнджер перечитывала манускрипты, абзацы из учебников снова и снова, но не получалось. Билась в голове мысль, о том, что это, по крайней мере, не её мать. Она писала это письмо. Она жива.       Отец?       Отец.       Боже.       Горло сдавило. Это не может быть правдой. Не может.       Не может. Не может. Не может.       Въелось в сознание. Размозжало мозг – медленно, но верно. Основательно.       Домашнее задание смогла сделать наполовину, на полнейшем автомате.       На занятия чуть не опоздала, даже пропустив завтрак, всё равно кусок бы в горло не полез. Гермиона уселась на свое место в классе трансфигурации. Однокурсники подтягивались не особо торопливо. МакГонагалл зачастую приходила на пару минут позже, если это была первая пара после завтрака или обеда.       Так что студенты принимали это как должное и на пару минут опаздывали. Но не Гермиона. Она всегда приходила раньше. А сейчас зашла прямо перед Минервой. И это было странно.       Вся жизнь, которой казалось катиться уже некуда, скатывалась все ниже и ниже, а дна, кажется, не было. Во всяком случае, Грейнджер не видела его.       - Профессор, - девушка кивнула декану, проскользнув мимо неё. Непозволительно, но плевать. Ей плевать.       Внутри все клокотало от злости. Жаль, что она не играет в квиддич. Возможно, от скорости смогла бы охладиться.       «Успокойся. Просто успокойся. Дыши» - приказ, прозвучавший в голове инее помог. Даже слова были сказаны резко, обрывисто, с еле заметной дрожью, выражающую не страх, а нервозность. Раздражение. Злость. Ярость.       Ярость.       Гермиона зацепилась за это слово, будто смакуя его. Пробуя. Дыша им.       Ярость.       Она быстро откинула волосы с плеча, схватила перо и начала писать каждое слово МакГонагалл, диктовавшей очередное предложение.       Грейнджер не отрывалась ни на миг и разве что возненавидела Крэба и Гойла, которые опоздали на лекцию и из-за них профессор остановилась, а ей, Грейнджер, надо было писать. Надо. Было.       Чернильница постоянно сдвигалась все дальше от толчков пера в вязкую черную жидкость, а Гермиона не отвлекалась. Не отвлеклась даже тогда, когда её о чем-то спросил Уизли. Она даже не поняла вопроса, просто писала. Снова и снова. Слова. Предложения. Текст.       На неё поглядывали некоторые студенты, но быстро отворачивались. У Грейнджер было много странностей. Она была лучшей. И это не было тем, что нельзя замечать. За ней следили несколько. Старались понять как получается быть той заучкой, но ничего не получалось. Она просто писала, просто слушала, просто учила и просто отвечала. Её личная формула успеха, как некоторые перешёптывались. А она только пожимала плечами. Иногда смотреть за тем, как она просто записывает лекцию было интересно – она шёпотом проговаривала, где ставит запятые или исправляла ломанные фразы некоторых профессоров. Но сейчас было иначе. Не то. Совершенно.       Гермиона будто была под гипнозом. Опять и опять макала перо в чернильницу и выписывала буквы.       Была зациклена. Но всё равно, внимания не привлекала невыразимо много.       Хоть на неё и перемещалось пару заинтригованных взглядов.       Грейнджер не обращала на это внимание. Всё её внимание было приковано к листу. К перу.       «Окунуть, провести линию, завернуть палочку, сделать дугу» - проговаривая внутренне быстро. Намного быстрее, чем могла совершать проговоренные действия.       И опять Рон спросил что-то, а она лишь передернула плечами, облокотившись на стол и выводя буквы.       По-настоящему отвлеклась только тогда, когда под ребра кто-то ткнул её волшебной палочкой. Она резко обернулась.       Малфой.       Со сжатой челюстью, ледяным взглядом вперёд и палочкой, что упирается в её бок.       Что?       Грейнджер остановилась на мгновение, и, стоило осознать, переведя взгляд на бумагу.       Сотни строк.       Наверное, около тысячи раз написанное имя. И столько же раз дата.       Она скользила глазами по строкам, не понимая что это. Не зная.       Она просто нервничала. Думала про всё это. Про отца с мамой, про ситуацию, даже про поганого Малфоя с его «ты только добавила проблем», да про ту же Орин и она писала.       Писала имя Орин Вэйр, а рядом ставила дату. Одну и ту же.       И не знала, что она значит.       Совершенно точно не знала.       Дёрнула головой, посмотрела на слизеринца.       И только взглядом это чувство.       Янезнаючтоэтозначит.       А в его глазах холод. Сталь. Но на миг, на долбанный миг, она понимает, что он тоже. Тоже не знает. И он… ненавидит.       Её? Конечно. Но в его взгляде было что-то ещё. Даже не только ненависть. Была злость и ярость. Как в ней.       Прямо сейчас.       Она снова цепляется за это слово. <tab>Ярость.       Злость.       Раздражение.       Негодование.       За слова. И снова хочется наброситься на бумагу, но нет. Только выдыхает, впиваясь аккуратными ноготками в ладонь.       Спокойнее. Ну же. Спокойнее. Сейчас.       Скрипит мел. Минерва всегда любила писать на доске сама, а не пользоваться левитационным мелом.       Грейнджер отмечает, как двигается рука профессора. Появляются белые символы, контрастирующие с угольно-черной доской.       И кажется, что профессор напряжена, потому что скрип превращается в скрежет и почему-то Гермиона уверена, что на доске останется оттиск.       Неуловимый царапок, который всегда будет раздражать. Который нельзя исправить. Не на магических досках школы, по крайней мере.       И она, Грейнджер, не понимает почему. То случилось со всегда уравновешенной и спокойной Минервой.       - Деритик, - произносит профессор, - его стоило отнести к запрещенным заклятиям, - медленно она проходит между рядами гриффиндорцев и слизеринцев. – В свое время Салазар Слизерин, хоть и был величайшим колдуном и вовсе не изучал трансфигурацию, создал его. Это вышло спонтанно. Впрочем, это ни в коем разе не отменяет смысла этого заклинания.       - Почему? – Невилл Долгопупс поднял руку после вопроса. Грейнджер дернулась в сторону профессора. Она не читала об этом заклятии.       Никогда.       Профессор Дамблдор говорил, что многое то, что не входит в учебники, не всегда запрещено. Оно просто нежелательно. Хогвартс был тем местом, где никогда не следовали правилам. Школа Чародейства и Волшебства – своя община, свой микроскопический городок, со своими сводами законами и целями выпускников. Министерство Магии ненавидело Альбуса за эти порядки, но каждый внутри – слишком сильно глубоко внутри – знал, что эти законы родились сами. У них никогда не было основателя и создателя. У Хогвартса была своя жизнь. Отстраненная от немагического мира и закрытая от магической части Лондона.       Минерва была частью этого маленького городка. И она достаточно часто говорила то, что в учебниках не написано.       Но Гермиона всегда знала, о чём говорит преподаватель. Сейчас же она не имела понятия.       Всё становилось хуже. В сотни раз, потому что Гермиона, чёрт возьми, менялась. А она этого не хотела. Совершенно точно никогда не хотела.       МакГонагалл посмотрела на Долгопупса.       - Это заклятие меняет любое заклинание волшебника на любое из трёх запрещённых. – Слова повисли в воздухе класса. Гермиона опустила голову в пергамент.       «Меняет на запрещённое» - скакнула мысль. Это казалось важным. Очень.       Хотя не имело смысла.       Гермиона покачала головой.       - Это заклинание использовали лишь два раза за всю историю существования Хогвартса. Первый раз – случайное изобретение Салазара. Второй, - профессор вдохнула воздуха, - когда пропала нечистокровная девочка около пятидесяти лет назад. Вы знаете эту историю. – Она перевела взгляд на Гарри, - некоторые лучше, чем остальные.       Гарри сжал зубы.       Гермиона, Рон, Гарри – все они знали слишком хорошо. Как и всегда.       И Грейнджер показалось, что это было сотню лет назад. Давно. Эфемерно.       А сейчас…       Сглотнула.       - Профессор, в каких условиях Салазар Слизерин создал это заклятие? – Забини чуть не подпрыгнул от подобного разворота разговора.       - Замолчи, Забини, - бросила Паркинсон, - кому это интересно?       МакГонагалл на замечание девушки не отреагировала никаким образом, просто пред тем, как отпустить учеников на следующую лекцию, холодно ответила.       - Этого никто не знает, мистер Забини. Существовало много мнений на этот счёт. Министерство Магии, по многим причинам решило не допускать оглашения ни одного из них. Но, всем нам известный Годрик Гриффиндор, передал несколько документов, доказывающих одну из версий.       - Это точная версия? – вставил Невилл.       - Настолько точная, насколько может быть, - отозвалась профессор, нам не позволено узнать её. Это сугубо дела Хогвартса.       - Хогвартса? – Невилл чуть приподнялся, - в смысле школы? Самого здания?       - Его проекции, - туманно ответила МакГонагалл, взмахнув мантией, - Хогвартс, как вы знаете, независимая школа во всех возможных смыслах этого слова. – Декан прошла к своему столу, - вы можете идти.       С минуту все собирались, размышляя о сказанном профессором. На самом деле это позволило дать мозгу пищи для размышлений, как выразилась бы Молли Уизли. Гермиона собрала книги и, подхватив их, побрела из класса.       Мысли о матери Рона заставили на секунду отвлечься. Она не заметила, как налетела на Гойла, в этот миг пытавшегося выйти из дверного проема.       - Грязнокровка! – завопил он, отскакивая на пару шагов.       Она остановилась, как вкопанная. Медленно обернулась.       Опасность. Письмо. Отец. «Умер».       Из-за этого. Только из-за этого. Не иначе. Грейнджер не могла бы сделать этого просто так. Без причины. Это… ярость.       Та самая, отпустившая на несколько мгновений, а сейчас завладевшая разумом.       Внутри словно синий огонь. Такой относительно огня холодный, но такой горячий для человека. Такой чертовски горячий для неё.       И перед глазами даже картинка действительности смазалась. Растворилась. Остались только общие очертания.       Грейнджер достала палочку. Конец ее ткнулся в грудь Гойла.       - Закрой. Свой. Поганый. Рот. – Выплюнула так, будто яд. Хотя, в каком-то неясном до чистоты смысле, так и было.       - Что?! – заорал Гойл, стараясь отойти, но наткнувшись на кого-то, стоящего сзади. Гриффиндорка со слизеринцем оказались в достаточно узком кругу, окруженными студентами, желающими посмотреть на новоявленную, возможно, драку.       - Гермиона! – Рон положил руку на ее предплечье, - тише. Успокойся.       Он попытался опустить её руку, но она только стряхнула его.       - Мне надоело это! – прошипела змеей, прошивая взглядом слизеринца.       «Письмо».       «Письмо. Письмо. Письмо. «Умер». Письмо».       И… Малфой. Встает перед глазами, в мыслях.       С этой надменной улыбочкой, кричащей о своем превосходстве, потому что это он. С этой чистой. Кровью.       Боже, как ей хотелось кричать.       Так громко, чтобы все слышали. А потом она бы заревела. Срывая голос от вырывающихся криков, рвя горло от всхлипов, которых столько, что не остановить просто. Мечта идиотки.       - Гермиона, хватит! – Гарри встал перед ней. Смотрел в глаза.       «Что ты от меня хочешь?!» - даже внутренний голос и тот шипящий, брызгающий ядом, злой, яростный.       Она только просверлила его глазами с мгновение, а потом резко дернула палочку назад. Убрала её. Секунду, наверное, стояла, а потом, еле удерживая книги, понеслась по коридору.       Бежала туда, куда не знала. Туда, куда бежать было легче, где пол был матовым, где не поскальзывалась. Туда, где тихо.       Где… никого нет.       Никогда никого нет.       Есть.       Грейнджер свернула за угол. Еще пара шагов и окажется в коридоре, в котором была от силы пару раз за все семь лет обучения.       Она выдохлась. Дышала тяжело. Порывисто. Устало. Надрывно.       Прошлась вдоль каких-то портретов, присматриваться к которым не посчитала важным. Просто надо было охладиться. Успокоиться. То, что происходит – тяжело. Очень. Для неё. Она не может так.       Кажется, сейчас слёзы из глаз градом, но нет. Она как скульптура из мрамора – холодная. Внутри, всё к чёрту рвётся, взрывается, умирает, а снаружи спокойствие. Наверное, она всё-таки умерла, а это просто сон. Бредовый сон. Идиотская смерть.       Грейнджер усмехается.       Посмертие, мать вашу.       Впору сдаваться мадам Помфри, подписывая приговор себе, соглашаясь на эвтаназию.       Она толкает тяжелую дверь в класс, где не была ни разу.       Заходит внутрь. Такая спасительная темнота, немного прохладно, но неважно. Холод даже хорошо – когда холодно, можно дышать – воздух вкуснее. Напоминает зиму. Она любила зиму. И её мама любила зиму.       «Любит зиму» - тут же исправляет себя, потому что так надо. Потому что если она будет говорить в прошедшем времени, это её сломает. Сломит. Уничтожит. Верить или думать о том, что мамы нет - тяжело. Слишком. Просто невозможно.       Вздыхает.       Такое глухое чувство, что лёгкие на ленты располосованы, потому что смысла от вздоха нет. Совсем.       Гермиона проходит дальше. Тут так… мирно. И нет ничего. Пустота. Абсолютная, но краем глаза замечает блеск. Оборачивается. Дверь закрыта, но угол чего-то яркого виден всё равно, хотя окон нет.       Подходит ближе. Протягивает руку.       Грубая ткань шелестит под пальцами.       А она проводит по ней, словно проглаживая кончиками пальцев и резко дергает вниз.       Зеркало.       Она смотрит. Поражается, потому что видно. Всё чётко видно, вопреки темноте.       Она в центре, а потом через миг, видит отца, который лежит на полу. Со стеклянными глазами.       Отскакивает быстро. Зажимает ладонями рот, но кричит. Всё равно кричит, хоть и неуловимо. Почти беззвучно.       Соприкасается с чем-то спиной. Дёргается. Оборачивается.       И умирает. Умирает к чёрту опять, потому что здесь, у зеркала Еиналеж, что ещё здравые крупицы мозга отмечают, она столкнулась с ним.        С Малфоем.       Фигов вынос мозга.       Он автоматически задержал её за предплечье. Развернул. Резко. Настолько резко, что волосы, уложенные за пару минут утром из-за спешки, растрёпываются окончательно.       Она даже не вздрагивает. Принимает как данность, но не понимает почему. Но плевать.       Просто плевать.       Она на секунду прищуривается, чтобы лучше разглядеть его фигуру в темноте. Лицо.       Аристократическое. Ненавистное. Противное до дрожи и… такое знакомое.       Смотрит ему в глаза. Серые. Такие… яркие в этой темноте. Светлые.       И от этих мыслей, хочется умереть ещё и ещё. Она идиотка. Определенно.       Грейнджер дышит рвано.       Уже не кричит. Не при нем. Крики – слишком личное. Слишком глубоко они в ней.       Малфой молчит. Тоже смотрит. Ничерта не понимает.       Как она оказалась здесь, что забыла тут?! Что делала?       Что видела?       На миг он отвлекается. Заглядывает дальше. Перед ним тоже зеркало. Отец. Пожиратели. Волан-де-Морт. Кровь.       И Драко как-то совершенно заторможено, отвлекаясь от своей злости, понимает, что произнёс имя Темного Лорда полушепотом. Но… и что?       Пусть.       Это в любом случае слетело с его губ.       И от этого погано.       Отец пропал. Мать решила уехать из Мэнора не сообщив ему почему.       И это бесило.       Ещё вчера ночью въелось ему в мозг и не хотело отпускать.       На лекции идти не хотел. Думал, что убьёт кого-нибудь нахрен. Того же Поттера или Уизли. Даже Грейнджер, но пошёл всё же. Крэб с Гойлом специально прибежали за ним в башню старост, и он пошёл. Пожалел по пути тысячи раз, но пошёл.       А потом ещё и эта Грейнджер со своим ненормальным письмом. Опять эта Орин Вэйр.       Накипело. Задолбало.       Заколебало.       До дрожи. До зуда.       Малфой пришёл сюда – хотел быть один.       А тут она.       И… какого вообще чёрта он её еще не отпихнул?!       Да не было такой мысли даже. Вообще мыслей не было.       Он смотрит на нее. До сих пор. В глаза.       Карие. Банальные.       Привычные.       Противные.       А потом взгляд сам, против воли, хотя той сейчас нет, потому что нет ничего, спускается ниже. Натыкается на губы. Её губы.       А она… делает то же самое.       Взрыв мозга. Серьезно.       А потом этот рывок, который… даёт быть… близко. Чрезвычайно слишком близко.       Они впились друг в друга.       Враги. Плевать.       Слизерин и гриффиндор. К чёрту.       Проклятая аорта лопнет от этого чёртового действия. Но оно… сносит крышу.       Её руки зацепляются за его мантию. Его руки зарываются в её волосы.       И всё. Уносит.       Нахрен просто.       Но она понимает. Слышит мысли. Свои мысли. Она клянется сдохнуть, как только всё кончится. Он обещает себе повеситься, но… никто не останавливается.       Всё дальше. Дальше.       Поцелуй до момента, когда дышать будет нечем. Но она так хочет… чтобы воздух не кончался. Никогда, потому что если и умирать, то умирать так. Здесь.       Легкие сжались. Всё. Дышать нечем. А никак не получается.       Оторваться – никак.       И горн, словно обухом по голове. Объявляется сбор факультетов. Но какого нахрен чёрта?!       Ещё на миг замереть. Запомнить его вкус. И никогда. Никогда больше не забыть. Оставить в себе. Дышать им. Слиться, потому что это так до ужаса слишком. Так живо. Так...       Невозможно.       Неописуемо.       Нереально.       Недействительно.       Абсурдно.       И… дышать хочется этим кислородом. Свой не имеет такого вкуса. Такого… фантастически отличающегося от её собственного.       А горн повторяется, заглушая его выдохнутое: «Грейнджер». И только чтобы не услышать, нечто вроде «какого грёбанного хера произошло», которое она читает в его глазах сейчас, быстро выбегает из комнаты.       Выдох.       Вдох.       Малфой.       Боже, она целовалась с Малфоем.       И сейчас в голове только одно желание: пусть остановится чёртова Земля.       Качает головой. Не понимает.       Не хочет понимать, потому что этого произойти не могло.       Это произошло.       И к чёрту.       Грейнджер одергивает идеально висящую мантию и мчится по коридору.       А мыслей нет. Совсем.       И отчего-то она посылает все собрания, все горны, всё. Ей надо. Надо. Надо просто понять. Понять все. Разобраться во всем.       Сейчас разобраться.       Мчится, не разбирая дороги.       Не видя никого.       Пытаясь вызвать в голове хоть какую-нибудь мысль не о том, что произошло. По крайней мере, о том, что произошло, пытается думать медленнее, а не с долбанной скоростью проклятого света. А не получается этого сделать. Слишком нереально.       Слишком по-настоящему.       И, вбежав в комнату, встав перед зеркалом, расставив руки по краям раковины, видит то, чего быть просто не может.       Слёзы.       Этого. Не. Может. Быть.       Это есть.       Она приоткрывает рот. Губы такие красные, а ещё, она всё ещё чувствует. Его.       Его вкус.       Закрыв глаза, выдыхает.       Но это не прекращается.       Это внутри.       Уже, кажется, навсегда. И это до охренения страшно.