Силуэт тебя

      - Гермиона! – кричит её мать, - иди к нам!       Ноги, руки, всё как будто увязает в тине. Не двинуться. Не шагнуть. И крики, которые так громки внутри и так тихи на самом деле. Так противно.       Она сжимает зубы, дёргает рукой, собранной в кулак.       Надо двигаться. В том смысле, что на самом дела надо двигаться, а не просто стоять. И не задыхаться, потому что она не может вот так.       Не тогда, когда видит мать.       Но дыхание…       Его нет.       Совсем. И помочь некому. Она одна. На самом деле одна. Тишина опускается медленно. Нага. Приятно больно.       Покалывает всё тело, а лёгкие… сжимаются, но кажется, вот-вот разорвутся в клочья. А это страшно. У Грейнджер всегда было превосходное воображение, поэтому она отлично представляет эту картину, которая вырезается словно на внутренней стороне век. Закрытых уже век.       Но руками, которые давно не слушаются, она начинает махать. Безразлично куда, неважно как. Почему. Для чего. Просто так надо. И на миг становится легче. Отпускает.       Вдох. Так приятно и так горячо. Всё внутри обжигается от холодного воздуха. Контраст и всё. Несёт куда-то. Даже руки опускаются, схватывают простынь и сжимают, а из горла вырывается несколько хрипов, которые никак не хотят перерастать в слова или крик.       Но тот вздох заставляет думать. Помнить. Вспоминать.       Его.       Этот горький до сладости запах, эти нотки чего-то, что заставляет хотеть снова почувствовать. И такое ощущение, что Малфой здесь. Сейчас.       Она думает, что одержима.       Демонами. Дьяволами. Церберами. Да хоть самим Аидом. Но, чёрт возьми, она…       Опять не дышит. И опять поднимаются руки. Надо оттолкнуть. Надо убрать то, что мешает думать о нем.       О нем…       Мысль теряется. Всё, что держит перед глазам и кто знает, может быть есть там где-нибудь он. Они.       Гермиона не открывает глаза.       Эта нега. Так близко.       Бороться не хочется. Просто закрыть глаза. Отрешиться от всего.       Смыть так с себя губы слизеринца.       Забыть об этом.       И эта идея, мелькающая в воспаленном, возбужденном мозгу, заставляет ещё дёргаться. Бороться опять. Снова. Не прекращать, потому что забыть? Да она никогда не сможет простить себе этого. Как и многого.       И на одну секунду такое ощущение, что Малфой так же, как вчера скользнул языком по нижней губе, как стянул рукой её волосы, зарываясь в них, как он пах.       Что-то, что оставляет ещё пока на плаву. Что-то, что пока держит.       И, осознавая, что именно держит, хочется просто убиться о дверь. Нелепая гибель от нелепой мысли.       Но чёрт, она правда жива. Поэтому жива.       Театр абсурда.       Гермиона опять вдыхает. Уже так мало. Так незаметно.       А потом, сквозь корку налипшего льда, она слышит крики.       И магия. Такая непривычная, такая опасная, такая страшная, бросается куда-то. И Грейнджер слышит заклинания. И крик.       Ей чудится.       Правда, на самом грёбанном деле чудится, потому что она просто не может осознать, что кричащий сейчас – Малфой.       И этот крик пропитан чем-то звериным. Какой-то слишком сильно уловимой ненавистью.       А потом опять крик. Похожий на скулеж. Она опять пробует вдохнуть. Горло обжигает. Больно, но неважно. Она хочет открыть глаза. Сейчас открыть.       Это важно.       Чрезвычайно важно.       В темноте страшно. И тихо. Но когда так громко там, в пределах видимости, не хочется слышать тишину. Она необыкновенно неразговорчива для того, что бы продолжать слышать именно её.       Но глаза не открываются. Зато боль от дыхания проходит. Потихоньку, но проходит.       Очень медленно она пробует снова. И снова ничего.       Опять. И ничего.       Десятки попыток. Она сбилась со счета, который не вела, но ресницы наконец-то дрожат. И когда глаза таки распахиваются, длинные ресницы задевают что-то.       Край подушки.       Неестественно. Странно.       Из горла опять рвется хрип, но глаза уставились в потолок. А в лёгкие всё рвётся и рвётся воздух, будто хочется надышаться им впрок.       Она слышит рядом дыхание. Тяжелое. Надрывное. Сорванное.       Через силу поворачивает голову.       Малфой привалился к её шкафу. Из уголка рта кровь. Голова откинута на дверцу из темного дерева, а локоны волос влажные от пота, который выступил из-за сражения.       Она явно бредит.       Потому что, что ему, Малфою, делать в её комнате посреди ночи, когда в Хогвартсе тишина?       Но она всё равно смотрит, потому что это бред. И потому что даже сейчас на него нельзя не смотреть. Он – скульптура, что стоит в музее, в котором она так много раз была с матерью. Он всё то, что называют искусством.       Он подонок. Действительно подонок, но это не отменяет черт, присущих только ему.       Этого лица.       Этих волос.       Этого голоса.       Так ничтожно мало для того, чтобы попасть в музей.       «Я свихнулась» - усмехается про себя Грейнджер, пытаясь отдышаться и прогнать это противное склизкое ощущение, что накатило приятной волной несколько минут назад.       Гермиона на миг закрывает глаза.       - Если кто-то и всадит в тебя Аваду, Грейнджер, это буду я, - хрипит Малфой, - но сейчас не вздумай сдохнуть.       Её глаза мгновенно распахиваются. Голос слизеринца… настоящий.       Она, опираясь на локти, пытается приподняться.       Вся комната раскурочена. Вывернута так, будто тут толпа дементоров прошлась. Но нет. Тут только она и он. И честное слово, это намного страшнее мириады дементоров. Даже тех, истинных. В любом случае, тогда она хоть знала о том, что произошло. Сейчас она в чёртовом шоке. В крови нет ни капли того адреналина или подобного для того, чтобы хотя бы встать и подойти к нему, она на локтях держится еле как.       - Что… случилось? – выдохнула, не имея возможности говорить. Хоть как-то. Только шёпот. Только выдох.       Только так.       - У тебя появились фанаты, грязнокровка, - Малфой сплёвывает кровь. – Даже более ярые, чем я.       Сарказм так и сочится, но она даже не обращает на это внимания. Он говорит. Голос звучит более уверенно. Более по-малфоевски.       Он в порядке.       И она не может не отметить того, что даже отлегло немного внутри. Стало полегче. Чуть-чуть, но всё же.       Гермиона слабо усмехается.       - Знаешь, Грейнджер, я, хоть и хочу оторвать тебе голову… - он прищуривается, - за всё, - и она читает это в глазах, - я не прихожу душить тебя проклятой подушкой.       Конечно не приходит. Ему ведь даже это противно будет. Это ведь он – чистокровный засранец, а она такая поганая грязнокровка…       - Душить? – слава всему, что существует, мозг еще пока работает.       Но… сознание накатывает той же волной.       Она мельком замечает силуэт в коридоре, когда мчится от комнаты с зеркалом, а потом тень перед тем, как ложится спать. Зарёванная, как какая-то сопливая слабая девчонка. Расстроенная. И она думала, что не сможет заснуть, но запах ванили дурманит. Утягивает куда-то. Вдаль.       Вглубь.       И она закрывает глаза. Засыпает.       И слышит шорохи, потому что мозг работает. Отмечает тот факт, что сон – бред, что сон – ненастоящий. Это. Просто. Бред.       Но что-то рухает на лицо и не хочется дышать.       Эта нега. Блаженность. Тишина.       Смерть.       Её душили. Убивали.       Кто? Какого черта? Что происходит?       Вопросов как и всегда много.       Гермиона садится. Поднимает руку, массируя висок.       - Кто это был? – голос все еще негромкий, сиплый, но слышный. Малфой слышит.       И молчит.       Он устал.       По этой отпущенной, расслабленной фигуре, на которую не обратила внимания сначала, она видит эту страшную усталость. Обреченность.       Ему тяжело. Очень.       И говорить сейчас не то, что ему надо, но она не может молчать. Не время молчать сейчас.       - Малфой! Скажи. Мне. Всё. – Чеканя слова, произносит, бросая каждое ему в лицо.       Говоримне. Сейчас. Ну же.       Но он всё так же молчит. Опускает голову, зарываясь пальцами в платиновые пряди.       - Я не знаю, - тихо произносит, качнув головой. Так, что пара прядей падает на лоб, - не знаю. Он из… - Малфой на миг сжимает зубы. Ему тяжело проговорить это. Грейнджер видит. И ей бы хотелось повертеть головой, сказать, что не надо ничего говорить, но она не имеет права поступить так. Не имеет. Грёбанного. Права, потому что это слишком важно. Это может быть связано с чем-то. С какой-то ниточкой, с одной из тысяч ниточек, которые вели ни к чему. Это может помочь найти хоть какой-то ответ. Доказать что-то. Определить. Найти. Объяснить себе. И словно слыша каждую эту мысль, Малфой договаривает. Выбрасывает из себя эти насколько слогов, чтобы так привычно для неё скривиться, создав непробиваемую гримасу отвращения. Он говорит это слово, - это пожиратель.       А у неё воздух в лёгких опять заканчивается. Уже вовсе не потому, что её хотели убить несколько минут назад, а потому, что Пожиратель.       Пожиратель.       Пожиратель.       Чёрт возьми! Грейнджер стискивает в кулак ладони.       Все может произойти в любой момент. Даже сейчас.       Первое предупреждение. Так расценивать это?       Тело сковывает запоздалый страх. Всё леденеет.       И дело не в воздухе.       Такое ощущение, что она на глазах из теплокровного существа превращается в какую-то хладнокровную лягушку.       Но сделать с этим ничего не может. Абсолютно ничего.       - Он был один? – она шепчет.       И не причем тут горло, что не может воспроизводить другие звуки, а потому, что иначе говорить нельзя.       - Один, - Малфой пожимает плечами, - он убежал. Поэтому ты и я живы.       Грейнджер кивает. Медленно, не спеша, пробует встать. Голова кружится. Делать ничего не может. И так бесит это состояние. Эта беспомощность.       К сжатым в кулаки рукам, присоединяются зубы, сжимающиеся мгновенно, стоит опереться на ногу, чтобы постоять хоть секунду.       Глаза зажмуривает. Будто это может дать возможность пропасть ноющему ощущению. Свербежу.       - Малфой, - она подходит, еле держась на ногах, - что ты делал здесь?       Он, будто опомнившись, протягивает руку в сторону, бросает ей «пророк».       Она не понимает. Смотрит на него так, будто он ненормальный, хотя тут именно она сошла с ума.       - Грейнджер, - шипит её имя так, будто оно его жалит.       На уровне ребер она понимает это. Наверняка ему хочется назвать её стервой, сукой, грязнокровкой. Хоть как, но только не нормально, а всё же говорит так, как не делал этого даже в классе. Или, если делал, это было по-настоящему удивительным аспектом. Фактом, который вклеивался в её мозг. Оставался там и порой напоминал о себе.       Невольно ей приходит в голову то, что произошло на самом первом курсе.       Гермиона случайно задержала взгляд на невысоком мальчике со светлыми волосами. Он неожиданно обернулся. Посмотрел сквозь неё на какого-то знакомого. Улыбнулся ему. Но она всегда, до последнего думала, что та его улыбка – ей.       И сейчас, когда все так до ужаса по-другому, этот случай такой нелепый. Глупый. Тупой. Невообразимо идиотский.       И только это вызывает у нее усмешку.        Ту самую.       Знакомую, которую она тренировала для всех окружающих.       Искусственную.       Грейнджер скользит по газете, смотрит на Малфоя. На грёбанный миг ловит этот серый взгляд. Отшагивает.       Будто ведро ледяной воды. На голову.       Потому что теперь что-то так сильно неуловимо изменилось, что делать: неизвестно. Грейнджер снова утыкается в газету.       Надо спрятаться. Будь шанс: она тут же убежала бы в комнату, никогда не вылезала оттуда, но она уже там. И она наоборот хочет уйти отсюда, ведь тут, у шкафа, он.       Гермиона моргает, пытаясь окончательно прийти в себя.       Она хочет в темноту, туда, где никого. Пахнет сыростью. Предметов мебели нет. Мгла, напоминающая сумерки. Нет окон. Нет ничего, на первый взгляд.       «Я, блин, сошла с ума» - шокирующая мысль, потому что это так. Мозг просто отмирает частями, раз кроме как о Малфое. О темноте. О зеркале, она думать не может.       Зеркало.       Гриффиндорка поджала губы.       Реветь она не будет. Нет.       Тысячу раз нет.       Миллион раз нет.       Какого чёрта, она будет реветь сейчас?!       Встряхивается, чувствуя в горле невообразимо большой ком, который просто жжёт. Давит. Убивает.       Сейчас так много воздуха, и так нечем дышать.       Опять моргает.       Глаза режет, как то всегда бывает. И заторможено она вспоминает, что её мама рассказывала ей о том, что надо пошутить внутри. Просто сказать самой себе какой-то анекдот, шутку, и всё пройдет. И обычно Гермиона рассказывала какой-то стишок из детского, дошкольного репертуара.       В те моменты она могла поклясться, что у слов есть вкус. Весёлые радостные ‘вкусные’ строки превращались в горькие накиданные слова без рифмы и смысла.       А когда не было смысла, было чертовски противно.       И сейчас тоже противно. Противно до уродства.       До полного нервного срыва.       Впору рвать волосы на голове. Прыгать от досады, гнева и злости.       Так раздражающе.       Она остервенело скользит взглядом по строчкам, не понимая основного смысла.       Да, какое-то громкое дело. Да, серьезное. Да, раскрытое. Да, преступники, убивавшие по приказу Темного Лорда, навсегда заключенные в Азкабан.       Полно в каждой газете подобных новостей.       Она поднимает глаза.       - Какого чёрта ты притащил мне это? – почти как он шипит, стараясь не успеть натолкнуться на его взгляд, хотя как, мать вашу, это сделать, если она сама намеренно подняла глаза на него?!       Хренов. Идиотизм.       Абсолютный. Кретинизм.       Она дура.       Но таки не смотрит напрямую.       Как-то прямо, но косвенно.       Он выдыхает, сквозь зубы.       - Посмотри, блять, на дату, - выплёвывает, поднимаясь с пола.       Она тут же переводит взгляд в угол.       Семнадцатое марта.       И миг. Чёртов миг, чтобы осознать, что это она писала в классе.       Глаза расширяются, а потом намертво впиваются в текст, стараясь не пропустить ни единой запятой.       Малфой качнул головой.       «С этой хреновой дурой тяжело. – Внутри себя так, чтобы мысль не прозвучала громко. Чтобы он сам не заметил, как её сказал. – Блять».       Вновь выдох сквозь сжатые зубы.       Херов Пожиратель.       Грёбанный ублюдок.       Драко вытирает рукавом рубашки кровь. Он был не готов к тому, что на него нападут или. что ему придется драться. С Пожирателем, блять, драться.       Хренов. Адреналин. Катехоламин.       Слизеринец прикрывает глаза.       Пожиратель бросился на него первый. Бросил Круциатус, а Малфой не успел отскочить. Потрепало. Не сказать, чтобы кости от боли крошатся, но приятного нет. Он усмехается. Если бы, не дай бог, тут был Люциус, он бы сам убил Драко за то, что тот не успел увернуться, не успел бросить что-то в ответ, не успел отразить. Он бы закопал его просто. И даже не жалел бы.       Люциус сказал ему, что никогда не сможет победить тот, кто не побеждает. Ломанная, глупая фраза, так же как сотни других, растворившаяся в мозгу так, словно гидроксид алюминия в соляной кислоте. Не самая сложная реакция, но одна из самых идеальных. Самых ярких.       Малфой открыл глаза. Посмотрел на Грейнджер, замершую с газетой в руках. Окаменевшее изваяние.       Его взгляд скользит по идеально прямой спине, к лицу. Её губы шевелятся, проговаривая неуловимым шепотом слова. И что-то внутри при этой действии скручивается. Тугой узел. Зубы оказываются настолько стиснуты, что челюсти немеют, но всё равно он продолжает ощущать это внутри.       Ощущение, от которого, блять, страшно.       Мысль, которая уже посещала его раньше. Мысль о том, что нельзя кого-то ненавидеть настолько сильно. Нельзя.       Нет, нельзя.       Это пронизывает сознание. Такое чувство, что он сейчас на углях раскаленных стоит. Делать шаги, пусть даже мысленные, больно.       Невыносимо чертовски больно. И никакое Круцио в подметки не годится этому ощущению.       Ощущению, владеющему всем его телом. Мыслями. Сознанием.       Ощущение, что невыносимо, до боли, до ужаса священного, до дрожи, до отвращения, до ада, грязно. Невыносимо.       Просто жестоко невыносимо.       Потому что то, что было вчера опять. Перед ним.       «Какого нахер хрена произошло?» - хочется орать. Взрывая всё, что только имеет форму. Всё, что имеет плотность. Любую.       Без разбора хочется бить. Странное желание, охватившее на минуту и, слава бездне, отпустившего, потому что он бы не сдержался.       Определенно точно бы не сдержался.       И он как-то слишком холодно для себя отмечает, что, узнай кто-нибудь о том, что случилось, он сделает это. Убьет. Просто нафиг.       Задушит. Бросит Аваду. Четвертует. Утопит. Хоть что, но, чёрт возьми, он сделает это.       На самом деле.       А она, пока он сдыхает, вспоминая эту не приторную карамель, которая теперь ассоциируется с ней, пока он осознает, что в полной заднице, потому что словно кем-то ведомый думает о том, что у нее непривычно мягкие матовые губы, просто шевелит этими самыми губами, читая херов текст.       Хваленая выдержка.       Столько лет истязаний Люциусом. Ведь действительно много лет.       Терпение, которое безгранично.       Всё это. Рушится. Скатывается, словно снежная лавина с горы. Становится противно. Все было зря. Все это кончилось из-за Грейнджер. Абсурдно осознавать это. Иррационально.       Такого. Не могло. Быть.       Никогда.       И это пугает больше всего. Это случилось.       Нет. Ничего.       Она всё бегает глазами по строкам.       Карими глазами.       И он вдруг понимает, что знает какого цвета её глаза. Даже оттенок, в мерцающей темноте кабинета с зеркалом Еиналеж.       Сейчас всё тело просто разорвется. Рассыплется на молекулы. На атомы разлетится.       Посмотри на меня, Грейнджер. Давай.       Ему это надо. Ухватится за соломинку. За любое её слово. За любую фразу. Хоть за что. И он наорет. Выматерится. Выплеснет её. И станет нормально. Правда станет, потому что жить, зная её, чувствуя, что какая-то неуловимая грейнджеровская частица была его, была с ним – невыносимо. Мозг хочет покинуть голову, отказываясь быть внутри и постоянно переворачивать эту информацию. Вертеть её из стороны в сторону и просто постоянно измываться над собой, понимая, что это все-таки клеймо. Будто выжжено. Написано несмываемыми чернилами.       Не избавится. Никогда, наверное.       Точно, абсолютно совершенно точно, никогда.       Просто надо научиться вдыхать поганый кислород так, как есть. Надо, чтобы никто не узнал. А уж он унесёт это с собой в могилу. И если он, чёрт его подери, попадёт в херов ад, он будет знать за что. Отлично и непробиваемо будет знать за что. Потому что пройти просто так это не может. Не. Может.       Она – грязнокровка. Она – гриффиндорка. Она – Грейнджер.       Да, это просто хренов конец.       Малфой качает головой.       Пусть. Всё. Уйдет.       Она отрывается от газеты.       - Министерство нашло и задержало преступников. Они убивали своих жертв. Они убивали… - Грейнджер сжимает края газеты, оставляя вмятины, - убивали нечистокро…       - Грязнокровок, - перебивает, не глядя на нее, - да. Убивали. И чертовски хорошо делали это, потому что, блять, такой мусор как грязнокровки не должны…       Её палочка оказалась у него под горлом.       Карие глаза в серые. Впились. Вцепились. Держат.       - Молчи, Малфой, - последнее слово выделяет так, будто его фамилия – страшнейшее ругательство, произносить которое можно в той же степени, что и три запрещенных заклятия.       - Не тыкай в меня своей проклятой палочкой, - он отталкивает её рукой, делая шаг назад.       Метр между ними – мало.       Серьезно.       Метр – это мало. Надо дальше. Необходимо.       - Ты заткнёшься, Малфой, - твердит, не отступая ни на шаг. Будто не её полчаса назад Пожиратель душил. – И сделаешь это сейчас, потому что есть проблемы намного больше твоего эго.       Он цинично усмехается.       - Будем делать уроки, а, Грейнджер? – издёвка. Чистой воды. Прозрачно кристально чистой воды, - мне тяжело представить что-то более большое, в сравнении с моим эго.       - Не сомневалась даже, - выплёвывает, дергая головой в сторону газеты, - откуда это?       - Рита Скиттер расстаралась пару лет назад.       Она сжимает зубы:       - Как ты понял, что нужна газета?       - Подумал, почему и мне знакома эта дата.       - Знакома? Почему?       Он вновь усмехнулся.       - Грейнджер, какого я должен отчитываться перед тобой?       Гермиона еле уловимо кивнула. Он реально не должен делать этого, но чёрт, неужели всё это ничего не значит? Он ведь принес этот клочок бумаги ей. Чтобы что? Просто сказать, что это ничего не значит? Вот так?       Она бы могла подумать именно так, принеси ей подобное Гарри или Рон. Да хоть кто, кроме Малфоя. У этого циничного аристократического придурка была цель.       И Грейнджер не даст ему ничерта. Вообще. Она просто ничего. Не. Скажет.       Потому что если открывать карты, то всем.       Сразу.       «На выдохе», как когда-то выразилась Полумна Лавгуд.        Гермиона прокрутила в голове список фамилий. Вновь всмотрелась в текст.       - Смотри. – Она указала на предложение, - Обрик Вотт.       Грейнджер закусила губу.       Малфой перечитал имя несколько раз.       - Какого хрена я должен понять?       - Обрик Вотт – мальчик, про которого когда-то рассказывала сказки Полумна. Когда мы были первокурсниками. Она говорила, что этот мальчик не получил письма из Хогвартса потому, что он умер. На экскурсии. Здесь.       Малфой заторможено кивнул.       - Понимаешь? Он умер. Потерялся. Его не нашли. – Грейнджер чуть не подпрыгивает. – Она рассказывала нам, что он не был найден потому, что нашёл Тайную комнату. Он нашёл её тогда, когда не смогли найти остальные. Случайно.       - Что ты хочешь сказать, Грейнджер? Этот парень мог сбежать. Мог спрыгнуть с чертовой башни и сдохнуть так, что даже тело не нашли. – Малфой пропустил её следующую фразу. Что-то зацепило в своей собственной.       Башня.       Башня. Высота. Окно. Холодно.       Гермиона всмотрелась в его глаза, замолкнув.       «Я не буду об этом жалеть…» - слова, сказанные чьим-то продрогшим голосом на секунду заставили замереть. Показалось, что это было сказано ему так недавно. Вчера. Может, несколько часов назад.       «Паркинсон» - отметил про себя Драко, не заморачиваясь. Не прямо сейчас о ней думать.       Грейнджер сверлила его взглядом. Чтобы не сорваться пришлось глубоко вдохнуть. Благо, говорить ничего не прошлось, она сама продолжила.       - Мог, - ответила она, - а ещё он все же мог найти Тайную комнату. Спрятаться там от чего-то. Или… - она, кажется, и сама задумалась, - он… нашёл кого-то. Так говорила Лавгуд, по крайней мере.       - Он увидел василиска?       - Подумай, Малфой. Ему около десяти, одиннадцати лет. Он мальчишка, который один оказался в большой школе магии, а потом он, к примеру, видит громадную змею, которая вызывает чувство непонятного притяжения к себе. И он пошёл за ней. Ему могло повезти, что он не видел глаза василиска. Простое везение. А змея довела его до комнаты. Потом она уснула. Парнишка остался там!– тараторила Гермиона, забыв, что перед ней Малфой. Про всё забыв. Вообще. Только факты. Они и всё. Как и раньше.       Он дернул рукой.       - Тайная комната. – Словосочетание, которое сказано для себя. Наверное, чтобы поверить в тот бред, что несла Грейнджер.       Она кивнула.       Малфой прикрыл глаза. Слишком много информации. Слишком утомил его Пожиратель и слишком раскалывается голова.       Грейнджер опять – опять, мать вашу – пытливо уставилась на него, как на какой-то экспонат в музее.       Он покачал головой.       - Если он призрак, то видим. – Задумчиво сказал, отбрасывая рукой серебристые пряди, - если он видим, я его найду.       - Я тоже иду, - тут же отозвалась она, заставив болевой спазм на секунду заработать на полную катушку. Ему пришлось сжать зубы.       - Ты и я найдем этого гребанного призрака, Грейнджер.       Он двинулся к двери.       - Ты идёшь или остаёшься? – прошипел, дёргая ручку двери.       Она ничего не ответила, только выскочила за ним, стараясь угнаться за слизеринцем с его огромными шагами.       Шли молча. Малфой достал палочку, осветил коридор настолько, насколько нужно было для того, чтобы видеть куда наступать и, в то же время, не привлечь особо много внимания. Больше всего ему не хотелось попасться какому-нибудь профессору, который обязательно снимет поганые очки с факультета. Ему они нахер не нужны, но тот же Забини обязательно будет пытать его по поводу того, как факультет их лишился и признаваться будет нельзя. Да и признаваться в том, что очки сняли потому, что он и гриффиндорка – гриффиндорка, блять – влезли в дело, из которого не знают, как вылезать, не комильфо. Определенно.       Малфой остановился только у двери закрытого женского туалета.       Хренов абсурд. Он идет в Тайную комнату с грязнокровкой, которой позволил.       Позволил. Пойти. С ним.       Просто жесть.       Малфой незаметно стискивает руку на палочке.       Толкает дверь, которая со скрежетом отворяется, и полоска света, от опускающейся луны, проскальзывает в общий коридор. Драко шагает внутрь.       Оглядывается.       Еще с первого курса ненавидел это место. Терпеть не мог просто.       Никого. Успокоило, вроде как.       Он прошёлся вдоль кабинок к умывальникам.       На раковинах так и оставался противный налёт, а в воздухе в этот раз как-то намного чётче ощущался запах сырости и затхлости.       Малфой шепнул на профселтанге пару слов.       За некоторое он поблагодарить отца мог.       Основы всего у него были. И это далеко не лишнее. Во многих случаях.       В комнате они оказались достаточно быстро. Драко был здесь несколько раз. Да и Грейнджер тоже, так что, в коридорах не запутались. Эти тоннели наоборот как-то слишком хорошо запоминались. Были логичны. Просты.       Малфой как-то медлительно отметил, что подобное запоминается. Впитывается в кожу. В разум. Во всё. Даже в душу, в которую он не верит. Это как плохая, вредная привычка – хватит одного раза, чтобы никогда её не бросить.       Ему хватило пару раз спуститься сюда, чтобы посчитать это заброшенное старое место подобием своего дома. Единственное, что отличало Тайную комнату от Мэнора – уровень порядка и чистоты, за которыми так тщательно следила его мать.       Нарцисса.       Малфой произнёс мысленно имя матери.       Она так и не сказала куда и почему уехала. Что вынудило. Что заставило.       Заставило ведь?       Потому что верить в то, что она просто бросила его – нельзя. Невозможно. Глупо. Тупо. Да хоть как. Главное, что она не бросила.       Она просто уехала. Она вернётся.       Если не к Драко, то к Люциусу обязательно. Отец никогда не отпустил бы Нарциссу. Она много знала. И Малфой даже сам до конца не понимал, что она знала. Просто данность. Просто факт. То, что априори ясно. То, что аксиома.       Драко не заметил, как они с Грейнджер оказались в единственной большой комнате со змеями. Некоторые были разрушены. Куски камня валялись на полу. Нелепо разбросано. Скучная композиция, состоящая из ничего.       Гранит.       Просто гранит.       Драко прошелся по влажному мосту, шагая вглубь. Грейнджер шаркала следом. Её тёмные длинные спальные штаны волочились по полу и, стоило штанинам намокнуть, гриффиндорка начала шептать что-то себе под нос, а Драко усмехнулся.       Чертова маленькая подлянка.       Мелкая ничтожная месть.       И поразила мысль, ломанувшаяся в сознание совершенно неожиданно. Мысль о том, что он сейчас думает, как ребенок. Как первокурсник.       Накатило волной то ощущение, будто он вырвал у неё травологию и дразнил этой книгой, потому что был выше даже в первый год обучения. Будто сейчас всё так, как было тогда.       И до боли и сведённой челюсти противно. А ещё хочется кричать. Потому что всё изменилось. Перемешалось. И этого не будет. Всё изощреннее. На миг чувствует себя фашистом, выдирающим по части тела ради своего удовлетворения.       Воспоминаний о прошлом столько много. Очень много.       Малфой зажмуривает глаза.       Ему это можно. На миг. Так, чтобы заучка не заметила. Так, чтобы никто не заметил. Так, чтобы даже он сам смог простить себе это предательское сопливое и детское движение.       И всё бы было.       Камень, торчащий из земли, появляется неожиданно. Носок лакированной туфли слизеринца зацепляется.       Спотыкается.       А Грейнджер достаточно мига, чтобы схватить за предплечье.       Молча.       Только вода где-то капает большими каплями, потому что звук громкий. Помимо эха.       Драко выдыхает. Выравнивается.       Она мгновенно убирает руку.       А у него в мозгу проскакивает слово. Водопад, на самом деле. Ураган. Тайфун. Смерч.       Столько всего гадкого, на фоне которого теряется одно проклятое слово, вызвавшее все остальные. Слово ‘карамель’.       Погано.       Паршиво.       По-уродски.       «Он – Малфой. Он – чистокровный. Он никогда не сможет стать «грязным», так что это ничего. Всё хорошо» - твердит, перекрывая кислород, который подхватит его маты, готовившиеся вот-вот повиснуть в воздухе и впиться в Грейнджер, отшагивающую назад.       «Ты всегда отступаешь, да, поганая грязнокровка?» - вопрос. И какого хрена это вопрос? Должно быть утверждение. Это ведь так.       Но что-то внутри бунтует.       Это не так. Не всегда так, во всяком случае. Иногда она с Поттером и Уизли не отступала. Недаром МакГонагалл так носится с ними и периодически добавляет очки.       Проклятый. Гриффиндор.       Малфой втягивает воздух. Цедит.       - Не смей. Так. Делать. – будто на параде. Все слова лаконичны. До крайности.       Она сглатывает.       В её глазах мелькает что-то, но ему слишком сильно плевать.       Но всё равно в голове отмечается, что в ней сейчас сожаление.       Ему не понятно почему, из-за чего. Оно просто есть. Но Драко неважно. Если бы он и стал узнавать, то только для того, чтобы добавить этого ещё.       Фашист. Он думал так. Про себя. Снова.       Гриффиндорка еле уловимо кивает.       А ему спокойнее. Кажется, этого не повторится. Как и недавнего.       Особенно недавнее. Это. Не. Должно. Было. Случиться. Никогда.       Драко оглядывается. Никого и ничего нет. Впору одевать петлю на шею. Он проходит дальше. Почти дошёл до центральной самой огромной змеи. Случайно отметив движение в углу, автоматически повернул в том направлении палочку и сам встал в боевую стойку.       Нечто эфемерно нереальное, высокого роста, почти прозрачное, съёжилось, пытаясь спрятаться за стеной, но не испаряясь или проходя через стену.       Гермиона сделала несколько шагов, чтобы угол зрения был более выгодным.       - Вы вытащите меня? – сиплый голос в клочья разорвал тишину.       Слизеринец вздохнул.       - Как тебя зовут? – Грейнджер подошла поближе и слабо улыбнулась пареньку.       - Обрик. Обрик Вотт.       Гермиона метнула на Малфоя взгляд.       - Что ты знаешь о том, что здесь творилось? – мягко спросила Грейнджер.       - Страшно. – Пролепетал он, - было очень страшно. И опасно. И девочка была. А потом нет. И я хочу к маме, - из глаз полились кристальные слезы.       Малфой сжал зубы.       - Скажи мне: ты знаешь Орин? – он наклонился радом с Грейнджер, пытаясь заглянуть в глаза ребенка.       Он, кажется, перестал плакать.       - О ней нельзя говорить. – Прошептал он, кривя губы так, будто рассказывает секрет, - он запрещает о ней говорить. Она ведь одна осталась. Поэтому о ней надо молчать, - потягивая гласные сказал, кивая головой, - совсем нельзя. Орин была хорошей, и я не хочу про нее плохо говорить.       Гермиона ловила каждое слово. Картинка, желающая начать складываться, всё так же оставалась наброском на клочке бумаги.       - Скажи, сколько лет назад она была здесь? Она ведь была здесь?       - Она была не здесь. Она сбежала, - Обрик прижал пальчик к губам, - ей помогли, а она бросила здесь всех-всех. Но Орин хорошая. Малфой скрипнул зубами.       - Вы не друзья Орин, - шепнул мальчик, - совсем не друзья. Вы можете убить Орин. От вас пахнет смертью. Я чувствую смерть. И боль. – Он повернул голову к Грейнджер, - тебе больно, как Орин. Но Орин было легче - она знала, когда они умрут.       Драко резко дернул головой в сторону гриффиндорки. У нее расширились глаза. Отметил, как факт. Приоткрылись и задрожали губы. Так до ужаса странно смотреть на такую Грейнджер.       Руки побелели. Еще бледнее, чем была. Пара тонов и будет светлее этого мальчишки.       - Малфой… - выдох.       Гермиона сжала кулаки.        – Мы ничего не узнаем.       Обрик вскочил на ноги и помчался куда-то. Пробился сквозь стену и пропал. Гриффиндорка прикусила губу, не поднимаясь.       - То, что говорил…       - Это херня, Грейнджер, - бросил он, вставая, оперевшись на колени, - хренова херня, сказанная призраком.       И просто было ощущение, что надо это сказать. Не ей. Себе.       Он, наверное, не «пахнет смертью», потому что это слишком явно. Живой мертвец. Сколько раз он был на грани? Сколько. Долбанных. Раз?!       Выдох.       ‘Все нормально, Малфой, успокойся. Просто успокойся’. Сказано самому себе. Приказ самому себе.       И он его выполнит. Слишком нужно это ему.       - По крайней мере теперь ясно, что Орин была здесь. И она знает что-то.       Драко кивнул.       Что знает Орин?       Нужное для них или нет?       Потому что если это просто невесёлая сказочка про Тома Реддла – это не поможет. Совершенно не поможет. Подобное даже набило оскомину.       Столько Драко узнавал. Архивы. Он жил в этом дерьме пару месяцев лета. Хотел вернуться в Хогвартс, хоть в чём-то уверенный. Вернулся с тучами вопросов.       Грейнджер покачала головой.       - Что ты думаешь, Малфой? Всё это, - она развела руками, - имеет хоть какой-то грёбанный смысл?! – ладонью она ударила по куску камня, лежащему на полу. – Всё это… - она вдохнула, - может быть с нами?       И не ясно про что она спросила. Ему просто в любом случае хочется заорать, что нет, это не имеет никакого отношения к ним. К нему. К ней.       По отдельности.       Ничто не имеет никакого смысла.       И газета, которую он принёс… его ошибка. Очередная ошибка, которая аукнулась слишком быстро. И слишком фигово её последствие.       В этом дерьме нет ни единого плюса. Ни единого. Совсем.       И даже не понятно, что хотел он, Малфой, и Грейнджер узнать, придя сюда.       Она снова ударила по камню.       - Орин Вэйр. Девочка. Пропавшая девочка. Нечистокровная. Была в Тайной комнате. – Безразлично бросала слова Грейнджер, - что могла простая девчонка узнать такого, что может помочь?!       А вопрос о том, помочь в чём, хоть и никем не высказанный, повис в воздухе, который, кажется, был готов рухнуть на их плечи, потому что был слишком нагнетённый, слишком густой, слишком едкий.       Он пожал плечами.       - Тебе лучше знать, что могла понять своим невеликим мозгом грязнокровка, - бросил он, продвигаясь к выходу.       Быть с ней здесь лишнее время?       Никогда. В. Грёбанной. Жизни.       Она вцепилась взглядом в его спину.       - Ублюдок. – Шёпот. Такой громкий здесь. Он услышал. Правда услышал. Даже остановился на миг.       Ничего не сказал, просто хмыкнул. А это её просто растерзало окончательно.       Бесповоротно.       «Ниже некуда» - безвольным голосом внутри, режущим всё, что осталось.       И всё мелькают письма матери, ни разу не прочитанные, глаза Гарри и Рона, которые смотрели и пока смотрят на нее с обожанием, с дружеской любовью и симпатией, и фигура Малфоя, которая уже скрылась за поворотом.       Так нелепо.       Она почти сидит на коленях в старых затёртых спортивных штанах, служащих пижамными, в старой же майке, со всклоченными волосами. Одна в громадной промозглой комнате, где воздух старый и грязный. Думает о том, чего не сделала. Думает о том, что позволила сделать.       А картинки, что услужливо подкидывает память страшные. Разные. Иногда они прекрасны. И тогда она понимает, что потерять больше было просто нельзя. Видит перед собой глаза друзей и понимает, что можно. Она ещё потеряет их.       Вот тогда она потеряет всё.       Даже ту частичку себя, что почему-то ещё жива.       Грейнджер резко вдыхает воздух.       Даже непривычно, когда внутри столько воздуха. Тем более, такого. Но всё равно.       Гермиона встает, отряхивая руки.       Она никогда не сможет понять того, что сделала. Она будет это оправдывать.       Единственное, чего ей не оправдать, так того, что она бы поступила так снова.       Всё, чего она когда-либо хотела – времени. Всё, чего у неё никогда не было – того же времени.       Гриффиндорка провела рукой по влажноватой стене.       - Смерть не пахнет, Обрик, - прошептала она, срываясь на бег.       До своей комнаты добралась быстро. Никто даже не встретился. Да и забыла она про то, что по коридорам может бродить кто-то - старосты в начале года никогда активно не работали. Они только принимали свои обязанности. Распределяли, кто что делает, так что, первый месяц, если не два, можно было не волноваться по поводу того, что кто-то застукает в поздний час вне комнаты. Да и Филч не особо тщательно патрулировал коридоры школы.       Гермиона вошла в комнату.       Наложила несколько заклятий на дверь. На окно. На комнату в целом.       Только что пришло осознание того, что её чуть не убили. Она чуть не умерла от рук Пожирателя Смерти.       Тело начало покалывать. В кровь выплеснулось то, что порой заставляло быстро думать или действовать.       Она легла в кровать, пытаясь заснуть. Впрочем, сна не было.       От каждого шороха она вскакивала, сжимая в руке палочку. К тому же, спать не хотелось.       Грейнджер думала.       Долго и упорно пробовала думать о том, что делать дальше. Как жить, если пытаться жить вообще.       Со временем пересела в кресло, захватив учебник. Вглядывалась в желтоватую бумагу и понимала каждое слово. Мозг так же как и всегда, хоть долгое время этого не было, хладнокровно принимал и запоминал материал. Когда Гермиона перелистнула последнюю страницу параграфа, отложила книгу.       Прикрыла глаза. Сосредоточиться для того, чтобы потренироваться в магии не получалось. Гриффиндорка потянулась за книгой по следующему предмету, когда над столом вспыхнул небольшой ярко-алый огонёк.       Она прищурилась от яркого света, а субъект, постоянно теряя яркость, начал оседать на стол, трансформируясь в бумажку.       Девушка осторожно развернула её.       «Ты сделала трансфигурацию?» - послание, написанное неровным почерком Рона Уизли заставило ее улыбнуться.       Так сильно ей хотелось вернуть хотя бы мелкую, незначительную частичку той, прежней жизни. Просто окунуться в это снова, пока есть возможность. В конце-концов она всегда искала именно этого. Возможности. Непритязательного шанса. Просто чего-то, что толкнуло бы. А это само её нашло.       Она, задумчиво прикусив губу, вскочила с кресла и, подхватив нужные конспекты, вышла из комнаты, направляясь к Гарри в Башню старост. Они всегда делали уроки вместе с Роном. Особенно трансфигурацию, которую никто из них не понимал особо хорошо.       От подобной мысли, Гермиона улыбнулась.       Эта частичка, которая осталась в ней, эта частица, которая прямо сейчас – идиллия. Так, наверное, правильно.       И дышать даже стало легче. А то, что было в подземелье… осталось там.       И только что-то билось внутри. Мысль, загнанная в запертую клетку, замка от которой ни у кого нет. Такая простая мысль, что разъедала всё, что было внутри.       Такая невысказанная и непонятая мысль, заслоненная тысячей неверных фактов.       Она шла по коридору, с той самой улыбкой – безбашенной, радостной, счастливой. Почему-то счастливой и было нереально тихо внутри. Так ничего не осталось, кроме цели «вернуть». Всё вернуть. Совсем всё. Окончательно всё.       Грейнджер свернула к Башне старост.       Шепнула пароль сонному портрету, отъехавшему в сторону, и прошмыгнула внутрь.       Здесь она чувствовала себя в безопасности.       Здесь, поднимаясь по лестнице на второй этаж, идя к третьей двери, она чувствовала, что не одна.       И плевать на Пожирателя. Плевать на ситуацию.       Даже, в первую очередь, плевать на Малфоя.       Просто плевать.       Она стукнула в дверь. Толкнула её.       - Нет, Рон, я не сделала трансфигурацию, - улыбалась она, проходя внутрь и смотря на удивленные лица друзей. Раньше она не нарушала правила. Но теперь, когда так близко к чему-то страшному, ужасному, тяжелому, этого хочется. Нарушать не для того, чтобы нарушить. Нарушать потому, что это позволит быть с ними.       Рон тут же подскочил к Гермионе.       - Я давно хотел списать у тебя прошлогоднюю тему, - он выхватил у неё тетрадь с потрескавшейся обложной и переплётом, - я так и не сдал тот зачёт...       Гарри и Гермиона засмеялись.       Рон был таким Роном.       И Грейнджер казалось, что всё так, как прежде.       И всё внутри, скрученное узлом, опустилось.       На некоторое короткое время, которое, впервые за долгий промежуток жизни, у неё было. ***       Гермиона смотрела в окно, не отрываясь. Небо всё ещё было невероятно синее. Такое, какое она любила видеть перед сном. В сентябре всегда было именно такое небо. Глубокое. Хотелось быть там. И порой приходила глупая мысль о том, что там рай. Между облаков. Пушистых, проходящих. Готовящих к суровой и холодной, стылой зиме. Девушка чуть улыбнулась. Меньше, чем полчаса назад она, вместе с Гарри и Роном, ворвалась в класс. Опоздала. Впервые за все семь лет. Почти семь лет. И почему-то это вызывало улыбку. Лёгкую, невесомую и… счастливую. Уизли переглянулся с Гарри и задел подругу за рукав мантии. Она обернулась, вглядываясь в помятое лицо друга. Рон лёг спать последним, потому что дольше всех соображал, что к чему в трансфигурации и даже проговоренные Грейнджер правила не хотели усваиваться его головой. Так что, пока он перерывал учебники, Гарри и Гермиона уснули прямо на полу, среди разложенных книжек. Спали все не долго, но всё же этого хватило, чтобы, даже пропустив обед, не успеть на первый урок. Впрочем, Хагрид, который в кои-то веки решил провести закрытое занятие в классе, не особо ругался и просто кивнул, когда Поттер чуть не снёс дверь с петель, заставив всех вздрогнуть. - Что? – шепнула Гермиона. Уизли покачал головой. - С тобой все в порядке? – спросил, сидя в пол оборота. Гермиона, усмехнувшись, кивнула. Всё было лучше. Намного. Рон и Гарри были её лекарством, которое спасало от всего. От всех. За которое она отдаст всё. Отдала. Улыбка медленно сошла с её губ, а голова снова повернулась к окну. Хагрид что-то рассказывал, и многие увлечённо слушали. Лесничий впервые рассказывал что-то так подробно и красиво. Если бы в её голове не крутился биллион бесполезных мыслей, она бы, возможно, потонула в словах лекции, но не сейчас. Диск солнца начал подниматься из-за горизонта, обещая забрать такое небо. Гермиона, облокотившись на локоть, запустила пальцы в распущенные волосы. Внимание привлекло что-то, что мельком сверкнуло. Грейнджер поняла, что это сова. Обычно именно совы прилетали в это время с разницей в несколько часов. Конечно, в зависимости от расстояния. В любом случае, сова приближалась и летела целенаправленно в класс, где была Гермиона. Гермиона смотрела за полетом птицы. Внутри что-то бушевало. Какая-то неуловима непритязательная волна необузданного страха, прошившего всё тело, заставила напрячь зрение и постараться разглядеть чья это сова. Букля. Белый цвет резанул по сощуренным глазам гриффиндорки, и она чуть расслабилась. Подумав, перегнулась через парту. - Гарри. – Прошептала, пытаясь привлечь его внимание, - Гарри! Он повернулся. - Букля. Он тут же уставился в окно. - Там ничего нет, Гермиона, - ответил друг, вновь начиная слушать слова Хагрида. Грейнджер всмотрелась. Рука произвольно, почти произвольно, взлетела вверх. - Профессор, позволите выйти? – спросила она, привстав. Хагрид почти минуту изучал напряженные черты её лица, прежде чем дал разрешение. Гриффиндорка мгновенно вылетела из класса. Коридор Хогвартса был пустым. Первый урок был у всех курсов. Практически все преподаватели были заняты, а значит, бродило здесь минимальное число студентов. Грейнджер понеслась в сторону выхода. Если она только не ошибалась, Букля летела рядом с северной частью Хогвартса. Там была совятня. Может быть, Букля там. Её что-то тревожило. Скрывать и отрицать это было бесполезно. Обманывать себя было абсолютно бесполезно. Это ни к чему бы не привело. И не приводило, разве что на мгновения заставляло успокоиться. Мантия захлестнулась вокруг её ног, когда пришлось остановиться, чтобы открыть дверь в башню. Толстая, деревянная, она скрипнула, и Грейнджер сразу почувствовала запах сырости, который чувствовался здесь всегда. Еле уловимо сжав зубы, она вошла. Старая, поросшая в некоторых местах лестница, была винтовой и, порой можно было предположить, что вот-вот эта лестница просто рухнет, а за ней падет башня, которой было лет больше, чем самому Хогвартсу. Девушка закрыла дверь и прислушалась. Совы не самые тихие птицы. Не почтовые, по крайней мере. Но не было слышно ничего. Полностью ничего. Зато в голове стали появляться образы прошлого. И, чёрт подери, опять образы его. Малфоя. Грейнджер сжала зубы. Сделала несколько шагов вперед. Под ногой еле заметно просела старая деревянная ступенька. Гермиона залетела наверх быстро. Не хотелось слететь отсюда. Больше, по крайней мере, не хотелось. Она прошла вглубь, изучая стены совятни заново. Её всегда поражало это место. Будто старое большое дерево небывалой высоты, потому что из стен вырастали ветви, расходясь новыми побегами, на которых обычно устраивались птицы. Весной ветви цвели, покрываясь редкими листами, и можно было заметить непонятный цветок нежно серого цвета, название которого она не знала. Гермиона пошла дальше, стараясь не запнуться за корни, идущие от стен. - Букля, - прошептала она, рассматривая каждый угол. Ничего не было. Она ошиблась. Но думать так не хотелось. Просто не хотелось, потому что, чёрт, почему она видела это? Сходит с ума? Возможно. Вероятно. Наверное. Да без разницы. За спиной что-то скрежетнуло. Грейнджер отскочила на пару шагов, оборачиваясь так, что шею чуть свело. На сухой старой ветке сидела белая сова с чёрной грудью. И эту сову она бы узнала из тысячи. Сова Малфоя. Чёртового Драко Малфоя. И у неё письмо. С гербом. Малфоевским. Там роспись Люциуса. Грейнджер вздрогнула, мысленно произнеся это имя. Так нелепо бояться того, кого сейчас здесь нет. И всё равно. Тиски. Разум. Не мыслит. Не думает. Паническая атака. Наверное, последнее, что отмечает сознание. И вдруг становится чуть ли не больно дышать. Грейнджер хватается за стену. Этого нет. Страха нет… Нет. Говорит себе эти слова, но успокоиться быстро – сложно. - Отдай это мне, - рваным шёпотом проговаривает, цепляясь бледными пальцами за конверт, - отдай. А сова держит. Не пускает. И, когда она пробует потянуть на себя, словно дёргает назад, не давая этого сделать. Не давая забрать. - Не думал, что тебе, грязнокровка, интересны мои семейные письмеца, - цедит Малфой, выходя из арки и вперивая в неё взгляд. Она всё так же держит письмо. Молчит. Как и он сейчас. Просто молчит. Из-за страха, который отрицает. И прямо сейчас молчит он. Она хочет думать, потому что вошел в её положение. Потому что увидел это в её глазах. Просто увидел то, что она сама не осознавала, поскольку стоит названию этого ощущения прийти и всё – ток по оголённым нервам. Просто в миллион вольт по каждому отделу тела. И она знает. Прекрасно знает, что при этом раскладе она не проживёт даже мгновения и осознает, что ладно, пофиг. Это хорошо. Это будет не трусостью. Это будет чем-то не противоречивым. Это будет честным по отношению ко всем. Даже к Малфою. К молчащему Малфою. До сих пор молчащему Малфою. Почемутымолчишь?! Хочется кричать это в лицо. И ему и ей. Одного и того же. Прямо сейчас. И до ужаса хочется услышать ответ. Не мысль. Не взгляд. Слова. Просто слова, которые вырвутся, благодаря голосовым связкам, которые сейчас у двоих парализовало. Сковало. Сжал. Держит. Что-то. Просто сюрреалистичное что-то. Непонятное, неясное, глупое «что-то». Гермиона прикусила губу. Рука затекла. Но двигать ею, менять положение. Менять хоть что-то – неправильно. Не нельзя, не противоестественно. Просто неправильно. И до кошмара странно. Странно думать об этом. Мозг, который теперь может получать, воспринимать, осознавать, обрабатывать информацию не может просто впитать в себя это «неправильно». Не может дать нужную для неё характеристику этого слова. Но ей почему-то плевать. Рука всё так же сжимает плотный шероховатый пергамент и не двигается. А её глаза натыкаются на его серые. И приходит осознание, что раньше, хоть она и смотрела на него, смотрела вскользь, расфокусировано, рассредоточено, внутрь, возможно. Вглубь. Гермиона может поклясться, что это просто какое-то наваждение. Какая-то адская бездна, которая тянет. Всё внутри нее. Каждый атом тела. Просто каждый. Атом. Хочет куда-то в этот серый взгляд. В этот не пустой серый взгляд. В дождливый взгляд. Она, наконец, опускает руку. Продолжает смотреть. И эта тишина уже съела обоих. Просто почти на смерть. Просто до сноса крыши. До дрожи в теле. От одного и того же. С точностью до одной миллиардной одно и то же. Лица одни и те же. Его и её. Грейнджер. Такое противное для него. Такое уродливое. Такое грязное. Малфоя. Заносчивое, высокопарное, аристократическое и ужасное для её восприятия. И все эти эмоции можно ощутить. Просто вдохнуть их. Почувствовать каждую эмоцию по отдельности и вместе. И мысленно, на миг, когда отлетели все здравые мысли, она поняла, что это будет слишком. Если перемешать каждую их эмоцию. Просто каждую. Каждую. Абсолютно. Каждую. Просто заклинило. К чёрту заклинило, потому что, почему она молчит. Почему не сбежит, когда её застал здесь, в совятне, Малфой? Почему она ещё не вернулась в треклятый класс?! Почему она, Грейнджер, здесь? Почему она чувствует запах? Этот запах сырости и пыли, который здесь. А ещё его запах. Малфоя. Столько разных вопросов рушатся и рушатся, а она всё так же стоит, боясь хоть на миг отвести глаза. Боится, потому что… Не может себе этого объяснить. Всё итак слишком поменялось. До страха слишком. И менять то-то ещё не хочется. Она не не может, она не хочет. Как и он, разглядывающий сейчас её. Опять до тошноты идеальную Грейнджер. Прилежную ученицу. Заучку. Дрянь. «Не вызывай этого в себе» - мантрой повторял слова, надеясь, что они, нафиг, зацепятся за что-то и застрянут. Останутся в нём. С ним. Но он не мог. И сейчас как-то так получилось, что он, вглядываясь в каждую черту в грязнокровке понял, что больше всего его раздражало. То, что порой сворачивало кровь и просто напросто заставляло аорту хотеть взорваться. Идеальность. Её гребанная идеальность. Идеальная мантия, идеальная успеваемость, идеальный друг шрамированный Поттер и… и то, что он не хотел и никогда не произнесёт вслух. Идеальная семья. У неё. Это. Было. И внутри что-то сжалось. От ненависти. Слепой, беспочвенной и чистой. Даже хреново письмо от отца она хотела.. что? Украсть? Даже это ничтожная штука, которая была его. Его, блин, могла оказаться у неё, если бы Крэб не бросил, что летит сова Малфоя, когда он выходил из класса зельеварения. В чёртовом классе не было окон. Так Драко и сам заметил бы. Но и Крэбу он был благодарен. Просто благодарен, потому что появилась причина выйти из самого холодного класса школы, который с сегодняшнего утра оказался ему невероятно душным, а это возвращало его к той истории с Пожирателем и Грейнджер. Зашвыривало его в тот момент, который он хотел навсегда забыть. Её глаза он хотел забыть. Её взгляд, который помимо непонимания, страха и чего-то ещё выражал благодарность. На фигов миг, но да. И благодарность… кому? Малфою. Драко, блин, Малфою. От грязнокровки, которую он спас. Он сделал шаг вперёд. Вытянул руки и ухватился за край конверта. Она резко дёрнула головой и, помедлив секунду, так же схватила конверт. - Малфой, ты не понимаешь. – Она качнула головой, желая договорить. Объяснить. Он видел. Она бы говорила дальше. На самом деле. Но ведь плевать. Ему на самом деле просто плевать. Без разницы, что она скажет. Вообще. Начисто. Нацело плевать. Он рванул письмо, когда сова выпустила его из клюва, а Грейнджер, не ожидавшая этого, дернулась вперед. - Дай мне его, Малфой, - прорычала она. И в карих глазах появилась ярость. Наверное, именно поэтому он медлил. Он так думал, во всяком случае. Думал, потому что как иначе: почему до сих пор не бросил в нее Запрещённое или хотя бы что-нибудь, что заставило бы оказаться её вне огромного оконного проема, которое открыто. В голове что-то щёлкнуло. Будто дежавю. Но к чёрту. Он силой оттолкнул эту мысль, фокусируясь на ней, которая сжимала желтый конверт пальцами. Малфой перехватил бумагу поудобнее и рывком сделал пару шагов вперед. Так, что она оказалась притиснута к стене. - Ты не можешь мне приказывать, - прошипел в лицо, - никто не может. - Малф… - Никто, поняла? – рык вырвался из горла, заставляя её замолчать. В его голосе было больше, чем просьба, больше, чем приказ, который она бы, чисто из-за того, что она – гриффиндорка, а он – слизеринец, - не стала выполнять и послала бы учить имена чертей. Она просто молчала. Затихла. Изучала. Не смогла не сделать этого. Это за неё решил рефлекс. Кажется, безусловный. Который от рождения. Она была так. Странно. Близко. - Ты не можешь решать, что мне делать, - его шёпот был громче того рыка. Вообще громче всего, что она слышала за всю свою чёртову жизнь. Ей никто не говорил так. И так никому не говорила она. О таком личном, о самом глубоком. И кто? Малфой. Придурок Малфой. Тот самый Малфой, из-за которого она бы отдала всё, что у неё есть, чтобы заглянуть хоть раз в его мысли. Чтобы понять окончательно, что он – ничтожество. Он то, что его слова. - И ты не можешь решать, - так же прошептала она. И на миг ей показалось, что он вздрогнул. Всем своим большим телом, хотя это, конечно, невозможно, ведь он – Малфой. Слизеринец. Тот самый. Как и прежде. «Как прежде. Всё, Гермиона, как прежде» - проговорила себе. Давай, успокойся. Практически уговаривала себя, практически молилась, но не могла понять. Не могла успокоиться, не могла разобрать всех тех слов, которые у неё внутри, всех тех действий, которые иллюзорны. Которые внутри и никогда не будут снаружи, потому что ухватиться за одну – нереально. Потому что их просто каскад. А в ушах отдаётся каждый быстрый удар сердца. Ей кажется, что он это слышит. Кажется. Пусть только кажется. И она сглатывает, а он опять делает это. Опять молчит. Смотрит. И вдруг становится страшно. И она даже не понимает от чего. Просто страшно. И… захватывающе. Пожалуй, так. Она, которая знает столько слов, не может подобрать такого, которое сможет описать это. Этот миг. Эту секунду. Секунды. - Я могу решать, - он ближе. Дюйм. На дюйм или два, но ближе. – Я всегда решаю сам. А она качает головой, осторожно вдыхая этот запах. Опять этот его запах. - Ничего, - еле слышным шёпотом, в котором всё. Больше даже, чем общепринятое «всё». Намного до бесчеловечности больше. И глубже. Настолько, что дальше просто банально некуда. Он опять ближе. Или она. Уже не ясно. Но зато так громко. Через чур громко. Удары сердца громкие. И когда просто пара дюймов, рывок. Как тогда. Как в первый раз. В тот далёкий первый раз, который уже почти испарился, хотя это невозможно. Губы просто встречаются. Его руки опираются на стену, загоняя в капкан её. А она, будто не понимая, хотя и правда не понимая, хочет быть ближе. Настолько ближе, что руки еле дотягиваются до его шеи, обхватывая. Так, чтобы еле касаться волос. Платиновых волос. И ей это почему-то по-глупому, по-идиотски важно. Всё, что есть – его губы, этот вкус и платина. Серебро. Сначала Гермиона думала, что серебро, но серебро для неё – она его любила. А вот платина… платина – она для него. Богатого аристократа, чистокровного волшебника, чистокровного слизеринца… чистокровного. Чистокровного. Чистокровного. Руки сжимаются крепче. И поцелуй глубже. Она так сильно ненавидит этот момент. Ненавидит потому, что хочет, чтобы этот простой грёбанный миг был вечным. Просто навсегда. И презирает реальность, поскольку понимает, что этого не будет. Она ненавидит всё, потому что знает. Прекрасно знает, до ломоты во всём теле, что этого вообще не должно было никогда произойти. Никогда. Потому что он и она – разные. Навсегда разные. Он – чистокровный. Он – Малфой. Он всё то, что убивало её шесть лет обучения в Хогвартсе. Просто всё. Она оторвалась первая. - Малфой, - она могла поклясться, что хотела оттолкнуть, ударить, швырнуть что-то пакостное, противное, убивающее, но не смогла. - Я решаю, грязнокровка, - на выдохе произнес, впиваясь в её губы опять. И то, что дышать нечем – привычная ситуация. Если нет воздуха, то только потому, что он к чёрту никому не нужен. И оба отчетливо поняли это. Это вложено в них. Просто на генетическом уровне было дано осознать это. Понять или принять. Осознать или просто почувствовать, запомнить и никогда не смочь забыть. Это знание как знание того, что от жгучего красного огня надо быть дальше, поскольку это может ранить. И тут каждый может пораниться. Так, что раны не заживут. Но это не для неё. Не для него. Просто потому, что ранить давно нечего. И давно некуда. Но в голове мелькают его слова, сказанные не вчера или когда-то давно. Слова, вылетевшие из его рта пару секунд назад. Я решаю, грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка. Это набатом в её голове, потому что это слова, которые сказал он. Малфой. И то, что есть сейчас… так явственно напоминает ей ад, в котором она никогда не была. Он – ад. Тот самый глубокий, горячий и вечный ад, которым пугают людей. Её ладони упёрлись в его грудь. Сил, чтобы оттолкнуть, мало. Мало потому, что она этого не хочет. И в то же самое время много, потому, что она знает. Отчётливо и досконально знает, что такое гордость. Она вышколила её в себе за столько лет… так бездарно потеряла однажды. И так не даст себе растоптать эту гордость – свою собственную гордость – Малфою. Её голова резко дергается. - Отпусти, - шипит, глядя ему в глаза. - Иди к чёрту, - махает он головой, а его руки всё ещё по обе стороны от неё. И глаза в глаза. Но, правда, к чёрту. Точка, которая хрен знает зачем. Как выбираться, вылезать, выкарабкиваться – непонятно. Вообще. Вообще абсолютно полностью непонятно. Никому из них. Она отворачивается, а он сверлит взглядом до сих пор. Всё ощутимо. - Этого не должно было быть, - бессвязно шепчет она, пряча руки за спиной. Руки, которые всё ещё чувствуют мягкость волос. И ей кажется, что она сопливая дура, которая… просто идиотка, ничего не понимающая. Которая делает дохрена ошибок и которая сейчас просто умрет от стыда. От стыда перед ним. Потому что она ведь не чистокровная. И смотреть на него сейчас – физически больно. В горле такой большой ком, что не сглотнуть. Но сглатывает, а потом ощущает першение в горле, которое не прекращается. И пальцы на руках будто дубенеют, потому что даже дрожать прекращают. Она отворачивается, чувствуя его взгляд на лице. Это ощутимо. Каждая мельчайшая часть её ощущает этот взгляд, рассматривающий каждую эпителию кожи. И она думает. Ни о чём. Обо всём. О стене, о малфоевской сове, о уроке, который, наверняка, уже закончился. О старостате, в который не попала потому, что в этом году Дамблдор сменил состав старост. И Грейнджер пытливо всматривается и внутри себя прокручивает каждую эту мысль, лишь бы не думать о нём. О том, который молчит и всё ещё держит свои руки. Свои чёртовы руки так, что она не может двинуться и заставляет себя вдыхать запах. Опять этот его запах. Прямо до сведенных челюстей. - Какого хрена, Грейнджер? – говорит он, а её прошибает. Словно три миллиарда иголок в тело. И она не знает, что ответить. Не знает, что хочет услышать он. Не знает. Не знает. Не знает… и отвечает, резко вновь оборачиваясь к нему и встречая взгляд. - Я тебя ненавижу. Ответ, от которого впору просто рассмеяться. Так ничтожно мала ненависть к нему в сравнении с другими. Так ничтожно мала. И Гермиона зажмуривается от этого. Словно обухом по голове. Ненависть, накопленная за шесть лет – мала. Её, чёрт, мало. К Малфою. А он смотрит. Усмехается. Почему он усмехается? Она хочет спросить. Очень. Слишком до кошмара хочет спросить и достать из него эту правду, но молчит, смотря на него. На того, чьи руки, наконец, опускаются, и он отходит. Кажется, осознает. Опять осознает, что только что было. И, кажется, сейчас всё повторится. И да. Всё повторяется. Он качает головой. Тело напряжено. Спина неестественно прямая. Губы сгибаются в презрительную малфоевскую линию, а Грейнджер не хочет дышать. Не понимая почему, не понимая из-за чего конкретно, но не хочет дышать. - Ты никто, Грейнджер. Никто, знаешь? – он всё так же держит губы так. Вот так, по-малфоевски, как она ненавидит. И чувствует, что сейчас – прямо сейчас – это он делает специально для неё. – Чёртова грязнокровка. – Выплёвывает он. Он собирается уйти. Направился к лестнице. А потом остановился. Словно поняв. Или вспомнив. Из чистого чёрного пиджака достаёт конверт и кидает ей в ноги. - Наслаждайся. Она молчит. Поднимает конверт сразу. Но молчит. Всегда молчит. Он шагает, почти спустился вниз, когда услышал треск сломанной печати. Остановился, привалившись к стене. И дышал, следя как белый дым поднимается вверх, а потом рассеивается на его выдохах. Драко никогда не курил. А сейчас вдруг захотелось. Просто захотелось, чтобы этот выдыхаемый туман был плотнее. Горче. Был более терпким. Более вредным и более опасным. Ядовитым. И почему-то он прислушался к Грейнджер. Провёл тыльной стороной ладони по губам. Этого действительно не могло было быть. И сейчас в голову влетел вопрос, который не хотел выходить из него. Вопрос о том, где сейчас Паркинсон. Или хоть кто-то. Потому что хочется сбить вкус этой карамели. И, если не вытравить, то да, хотя бы сбить. Стереть хотя бы треть этого вкуса. К чёртовой матери стереть. Он услышал, как она начала что-то шептать. Тихо-тихо. Неразборчиво. - Нет… - услышал он, - нет… И заинтересовало. Какого чёрта он отдал ей конверт? Просто, блин, какого херового чёрта? Ему хотелось ударить. Сильно. Хотя бы так. Кулак впечатался в стену. Он сам не до конца понял, как получилось, что он выдернул конверт из её рук. Пробежался глазами по списку. Ни черта не понял. Более сотни имен. В том числе его, Поттера, и даже этой Орин Вэйр. Она поднял на неё глаза. - Какого это значит? - Не знаю. – Она покачала головой. – Я не знаю. Правда не знаю. Её глаза выглядели какими-то воспалёнными: красными, усталыми, испуганными. И что-то внутри его треснуло. Он ушёл. В Хогвартс не вернулся до наступления ночи. Бродил по лесу и думал. Возможно, пробыл бы там дольше, но стало холодать. Зима приближалась. Ею даже пахло, пусть и была вторая неделя сентября. Он достал палочку и скинул пиджак. Сосредоточился. Настроился. - Бомбардо! – слетело с губ и яркой молнией метнулось к дереву. О том, что его услышат, наверняка услышат, думать не хотелось. Плевать, помнишь? Тебе плевать. Свои мысли ужалили. - Бомбардо! Взрыв. Щепки летят уже везде. Столько раз сказано это слово. Столько ярких, разрезающих темноту наступившего вечера, молний слетело с его палочки. Лоб покрыт потом, а он всё твердит это заклинания. Избавляясь. От тишины. От Грейнджер. И от себя. От себя, пожалуй, намного легче, чем от всего остального. От себя он научился избавляться. Еще в Мэноре. Нужно просто думать. Не о себе. О том, что никто и ничто, как и учил отец. И сейчас стало так до сумасшествия смешно. Какого хрена никто и ничто может что-либо решать? Грейнджер была права. Грязнокровка была права?! И ответ, бьющийся в мозг, поражает. Потому что это односложный и положительный ответ. Сейчас ему хочется только одного. Ничего. Вообще ничего, потому что зачем что-то вещи? И сейчас уже нет сомнения по этому поводу. Совсем нет. Досконально и дотошно нет, ведь эта грёбанная-дура-Грейнджер была права. Права, чёрт его сожри. Он закрыл глаза. В воздухе запах гари. Такой непривычной, такой острой. Такой… подходящей сейчас. - Бомбардо! – резко оборачиваясь, кидает молнию в столб высохшего дерева, - бомбардо. Бомбардо максима! И, слыша треск сухих веток, становится легче. Здесь, в отмершей части леса, он не один мертв. - Схожу с ума… почему. Я. Схожу. С. Ума?! – кричит. Так, что почти срывая голос. И что-то поднимается из недр. Из чего-то глубокого и живого. Драко падает. Просто падает, потому что это сложно. И тяжело. Поэтому колени встречаются с влажной и грязной землей, а глаза разглядывают деревья. А во рту ощущается карамель. Она. Вот так просто. Одно местоимение и всё. Просто окончательно и бесповоротно всё. Осознание. Осознание того, что в ненависти – не только её – в ненависти всех этих людей, которые его окружали и окружают – трудно. И, порой больно. До противного свербежа на уровне ребер. И сейчас, почему-то он понимает. Понимает, почему Люциус Малфой не убил его того далёкого семнадцатого марта. По крайней мере, Малфой надеется, что понял. Может быть, всего лишь только возможно, отец увидел в нём эту силу. Силу, которая как стержень – держит его живым. Силу, которая говорит, что можно падать. Можно. Но потом надо вставать. Драко достал письмо, отбросил. - Эктио. – Безразлично обронил, следя за тлеющей бумагой. Следя за концом. И внутри билась надежда, что это конец его падения. И что это не сломает окончательно. Он упёрся в землю сжатыми кулаками. Письма больше не было. Была надежда. На что-то. И карамель, которая, казалось, была всегда. И которую, он, кажется, всю жизнь ненавидел. - Всю жизнь, - эхом проронил слова рваной мысли и качнул головой. – Всю. Жизнь.