Небесные киты

      Хорошо помню, когда мы впервые пошли на Утес самоубийц. Было солнечно и ветрено. И трава там была такая высокая. Я сказала, что ощущаю себя героиней сестер Бронте. А ты сказала, что героини романов не стали бы выкуривать косяк с утра. Да и на ночь, пожалуй, тоже не стали бы, добавила после. И мы смеялись. Долго и громко. Так героини старых романов тоже не смеются. А потом случилась странная вещь. Я подошла к обрыву, к самому краю и посмотрела вниз. И мне стало плохо. Нет, я не боюсь высоты. Но есть какое-то необъяснимое притяжение в этих обрывах и утесах. Словно маленькая часть тебя, до этого спавшая мирным сном, просыпается и рвется наружу. И ты уже принадлежишь себе только наполовину. Не можешь себе доверять. И та маленькая часть тебя тихо шепчет: «прыгни, прыгни, сделай шаг!». И вот уже нога отрывается от земли, вот уже в спину тебя толкает ветер… Я тогда закрыла глаза и села на землю. Ты меня спросила, все ли в порядке. Я сказала, что да. Но признаюсь тебе сейчас, что я тогда была в полнейшем ужасе. Мне на секунду показалось, что я увидела свою смерть, и она случилась прямо здесь. На этом утесе. И что я делаю сейчас? Записываю свои страхи, пишу это письмо. Несколько веков назад это было бы вполне нормально, но сейчас я смеюсь над собой и тобой, моим адресатом и единственным читателем. Джейн Эйр слышала голоса, когда все молчали. А я слышу лишь тишину, когда все вокруг говорят.

***

— Ты веришь в призраков? — спрашивает Майки. Он медленно раскачивается на качелях, задрав голову. — Нет, — отвечает Фрэнк. Свинцовое небо кажется совсем низким. С моря дует холодный пронизывающий ветер. Мальчики ежатся от холода, но в дом заходить не спешат. — Я тоже не верю, — признается Майки и поправляет очки в тонкой оправе. Предыдущие он разбил неделю назад, а новые все время сползают с носа. — Но Джерард, — продолжает он и выразительно смотрит на Фрэнка, — говорит, что в нашем доме есть один. Призрак Грустной Леди. Так он ее называет. Он рассказывал, что однажды видел ее в гостиной. Она сидела в кресле и читала книгу. Но чаще всего она обитает на втором этаже, в восточном крыле. — Запертая дверь у окна? — догадывается Фрэнк. — Да, она, — улыбается Майки, — там и живет наша Грустная Леди. — А ты видел ее? — спрашивает Фрэнк. — Я не верю в призраков, — усмехается Майки, — но в ту часть дома предпочитаю не заходить. Ночью Фрэнк идет в восточную часть дома. Длинный коридор освящен тусклыми лампочками. Со стен на него угрюмо смотрят портреты незнакомых ему людей. Где-то скрипит дверь, на улице свистит ветер. Фрэнк ступает по мягкому ковру босыми ногами, боясь разбудить то, что будить опасно. Он останавливается у двери в конце коридора. Прислушивается. По спине пробегает холодок. Пальцы ног сжимаются. Фрэнк закрывает глаза и толкает дверь. Та охотно поддается и, тихо скрипнув, отворяется. Фрэнк открывает глаза и смотрит в темноту. Темнота такая густая, что кажется, ее можно потрогать. Осязаемая, мягкая, влажная. И Фрэнк, поддавшись какому-то странному инстинкту, протягивает руку вперед. В комнате прохладно. Он делает шаг вперед и заходит внутрь. «Призраков не существует», — думает он. Комната ничего не отражает. Фрэнк не видит, где она начинается, и где заканчивается. Она могла быть большой, как гостиная на первом этаже, а могла быть не больше гардеробной. В темноте пространство теряет все свои свойства. Не было и звуков. Как только дверь за спиной Фрэнка захлопнулась, они все исчезли. Однако был запах. Запах залежавшихся вещей, пыли, сырой древесины и краски. Некоторое время Фрэнк так и стоит — неподвижно, погрузившись в тишину. А потом совсем рядом появляется маленький огонек и бледное лицо, которое он освещает. — Майки все еще верит в мои сказки, — произносит Джерард. — Так значит, никакой Грустной Леди не существует? — спрашивает Фрэнк. — Может, она и существует, — отвечает Джерард, — только я ее никогда не видел. Джерард зажигает длинную свечу, и из темноты появляются предметы, накрытые белыми простынями. Их много. Они окружают Фрэнка, и тот только удивляется тому, что не наткнулся на них в темноте. — Что это? — спрашивает он. — Картины, — отвечает Джерард. — Твои? — Нет, — неохотно говорит он, — моей мамы. Она много рисовала. Фрэнк протягивает руку, чтобы убрать белую ткань с одной из них, но Джерард останавливает его. — Не стоит этого делать, — говорит он. — Прости, — зачем-то извиняется Фрэнк и трет скулу. — Так значит, Глен Хиггинс? — спрашивает Джерард. Фрэнк садится на небольшой стульчик перед креслом, где сидит Джерард, и снова трет скулу, вопросительно поднимая брови. — Я о твоем синяке. Думал, что период адаптации в Элленгтоне закончился еще в октябре, — кивает Джерард. В сентябре Фрэнк дрался почти каждый день. Его одноклассник Глен Хиггинс отчего-то пылал ненавистью к американцам. Он был выше Фрэнка на голову, с копной пшеничных волос и огромной щербинкой между зубами. Они дрались после уроков, но победителя в этих боях не было. Фрэнк был ловче, быстрее, и он совсем не боялся Глена. В конце концов, в середине октября Глен уже не обращал на него никакого внимания. Разве что иногда толкал в раздевалке или ронял его книги, проходя мимо. — Это не Глен, — отвечает Фрэнк. — Тогда откуда у тебя этот синяк? — спрашивает Джерард. — Эмма, — отвечает Фрэнк, — я хотел убрать нитку, прицепившуюся к ее волосам, а она ударила меня локтем прямо в глаз. Джерард понимающе кивает. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Фрэнк, оглядываясь по сторонам. — Здесь тихо и спокойно, — отвечает Джерард, — Майки боится сюда заходить, потому что верит в призраков. Селия тоже не любит эту комнату. А папа тем более… — Почему? — Это не твое дело, — вдруг резко отвечает Джерард. — Прости, — добавляет он сразу же. Фрэнк не обижается. За эти два месяца он привык к странностям своих кузенов. Джерард на два года старше и учится в другом корпусе, но когда он заставал Фрэнка дерущегося с Хиггинсом, то ничего не делал. Просто стоял и смотрел, не пытаясь защитить своего кузена. «В Элленгтоне каждый сам за себя, — позже объяснил он, — если бы я тебе помог, тебя бы до конца учебы гнобили». Но Фрэнк очень сомневался, что тот мог бы ему помочь. Джерард со своей сутулостью, тонкими кистями рук и болезненно потухшим взглядом. Нет, он бы точно ему не помог. Майки пару раз разнимал драки. Но не потому что хотел защитить Фрэнка. А потому что был старостой своего класса. И хоть Фрэнк с Гленом были на класс младше, он все равно вмешивался в их дела. Фрэнк привык к холодным отношениям в этой семье. К этому безучастию, равнодушию и вечной меланхолии. Только Селия была единственным живым человеком в мертвом доме. — Ты скучаешь по своим родителям? — вдруг нарушает тишину Джерард. — Это не твое дело, — отвечает Фрэнк.  Джерард согласно кивает, будто бы и ожидает такого ответа. — Жалеешь, что тебя забрал наш отец? — спрашивает он. Фрэнк не отвечает. Смотрит на белые фигуры вокруг него, на летающую пыль в воздухе и молчит. — Раньше у нас было весело, — продолжает говорить Джерард, — до смерти мамы. Когда у нее бывали хорошие дни, то мы устраивали пикники. Собирали еду в корзины и шли на пляж. Она надевала шляпу с огромными полями и рассказывала всякие истории. Про духов моря, русалок, каменных великанов… Она рассказывала, что белые чайки — это почтальоны между двумя мирами, и если в дом залетит такая, то значит скоро в этом доме произойдет чудо. Еще есть Молчаливый Дух. Он питается голосом, забирается в правое ухо человека и сидит там несколько дней, пока не наестся. Человек в это время не может говорить. Мама была хорошим рассказчиком. Джерард смотрит на горящую рядом свечу. Она почти догорает, бросая дрожащие тени на стены. — А что бывало в плохие дни? — тихо спрашивает Фрэнк. — В плохие дни она сидела здесь, — отвечает Джерард, — и тоже рассказывала свои сказки. Только это были другие сказки. Мрачные и темные. В комнате становится холодно. Огонек свечи сначала жалобно дрожит, а затем гаснет. Все мгновенно погружается во тьму. — И она в них верила.

***

— Последние пять лет было совсем невыносимо, — говорит Виола, снимая плащ и бросая его на диван. На ней черная рубашка и строгие брюки со стрелками. Она проходит к стеклянному бару, а Фрэнк смотрит ей в спину. — В этом даже есть какая-то ирония, — говорит она. — Кто бы мог подумать, что тем единственным ребенком, который останется в этом доме и будет ухаживать за отцом, станет непутевая старшая дочь? Та самая, у которой проблемы с наркотиками начались в четырнадцать лет, а в шестнадцать она уже успела побывать в реабилитационной клинике. — В этом нет ничего удивительного, — отвечает Фрэнк. Виола возвращается на диван с двумя бокалами, наполненными янтарной жидкостью. — В этом доме всегда есть алкоголь, — говорит она, — пожалуй, это единственный его плюс. Дом состарился. Стены, ковры, обивка дивана, огромная люстра со стеклянными переливающимися капельками — все это кажется теперь тусклым и потрепанным. Все это напоминает старые локации из пьесы, которую уже давно не играют на сцене. — Чувствуешь запах? Кажется, что весь дом пропитан запахом разложения и дерьма. Дом больше не пригоден для жизни. Теперь остается только его сжечь, — произносит Виола и смеется. Нервно и коротко. — Когда он заболел? — спрашивает Фрэнк и садится рядом с Виолой на диван. — После Джерарда ему стало хуже, — отвечает Виола. — Майки возил его по разным клиникам, привозил из Японии и штатов самых лучших специалистов, но ничего не помогало. Дональд умирал. И смерть его продлилась почти десять лет. — Смерть длиною в десять лет? — Возможно, он умер раньше. В тот день, когда умерла наша мама. Я помню, что он не выходил из своей комнаты три дня после ее похорон. А когда вышел, голова его была полностью седой. — Он любил ее, — зачем-то говорит Фрэнк. Говорит и отпивает из своего бокала. — А ты? — вдруг спрашивает Виола. — Ты любил Джерарда? Меня всегда интересовала природа ваших отношений. С Джерардом было все понятно. Он был в вечном поиске amor fati, любви судьбоносной и роковой. Любви, которая неизбежно приводит к смерти. Но по-моему, — тут Виола улыбается и закатывает глаза, — он испытывал роковую любовь только к самому себе. Но чего же искал ты? Чего ты хотел, Фрэнк? Чего ты хочешь сейчас? Фрэнк думает о ее словах, когда умывается холодной водой. Смотрит на свое отражение и продолжает думать об этом. Он помнил, как однажды Джерард сказал ему об этом. Фрэнку было четырнадцать, а Джерарду шестнадцать. Это было лето, когда к ним впервые приехала Сирша. «Amor fati, — говорил Джерард. — Знаешь, что это? Жизнь делится после нее на две части. Она разрушает нас прежних. Она — смерть и жизнь. Роковая, судьбоносная любовь». Уже тогда Фрэнк был влюблен в Джерарда. Ему казалось, что это именно та самая amor fati. Фрэнк выключает воду и смотрит на свое отражение. Осунувшееся лицо с жесткой бородой. Оно ему не подходит. Может, там, в Мексике, за стойкой в баре «Грязный Лазарь» это лицо было его, но здесь оно — чужое. В этом доме жил другой Фрэнк. Фрэнк с мягкой светлой кожей, каштановыми вихрами волос, большими ясными глазами. Молодой и красивый. Свободный и сильный. Фрэнк достает из сумки бритву и почему-то вспоминает слова, сказанные Виолой перед тем, как он поднялся в свою бывшую комнату. — У тебя есть черный костюм? — спросила она. — Знаешь, люди в древности носили траур не затем, чтобы показать свою скорбь, а из страха. Они боялись, что в обычной одежде покойник узнает их и будет преследовать.