Небесные киты

      Перед тем как все снова погрузится во тьму, Фрэнк успевает увидеть лицо. Лицо проступает сквозь лицо женщины, словно внутри нее живет кто-то еще. Это длится всего миг, но на Фрэнка вдруг находит странное осознание происходящего. «Это сон, — думает он, — это не может быть реальностью». А затем свеча гаснет, и лицо исчезает. — Я знала, что ты придешь сюда, — говорит женщина, — я ждала тебя. — Призрак Грустной Леди, — говорит Фрэнк и улыбается. Рот сам вдруг растягивается в неестественной и некрасивой улыбке. «С этого и начинается безумие?» — мелькает в его голове. — Я здесь, чтобы рассказать тебе сказку, — говорит она. — Последнюю сказку. Фрэнк не отвечает. Лишь закрывает глаза, потому что сказки положено слушать с закрытыми глазами и именно в такие длинные дождливые ночи. Именно ради этого он и оказался здесь, в сырой и темной комнате старого дома, который скоро окончательно опустеет. — Про кого она? — тихо спрашивает Фрэнк. — Про потерянного мальчика, — отвечает женщина. — Где же он потерялся? — В отличие от других мальчиков этот мальчик не терялся в дремучих лесах и безлюдных пустынях. Этот мальчик потерялся в самом себе. А таких редко находят. — А его нашли? — Это ты узнаешь в конце моей сказки. Обещай… Фрэнк, обещай мне, что выслушаешь ее до конца. Голос произносит имя Фрэнка как-то по-особенному. Со страхом, осторожно и медленно, словно пробует имя на вкус. — Обещаю, — отвечает Фрэнк. — Тебе захочется ее прервать. Тебе обязательно захочется это сделать. Ты будешь кричать и, может быть, даже убежишь. Поэтому обещай мне, что выслушаешь ее до конца. — Я обещаю, — повторяет Фрэнк. Голос раздается не сразу. Сначала наступает тишина. Густая и напряженная, как и темнота вокруг. Кажется, даже ветер за стенами дома затихает. — Ему было пять, когда она умерла, — говорит голос. — Это случилось здесь, в этой комнате. С самого детства он считал ее особенной. Он видел этот свет внутри нее, и тянулся к нему всем своим существом. Иногда свет внутри нее погасал, и наступали плохие дни. Так она их называла. Он часто вспоминает, как они сидели здесь в полной тишине, и время тянулось бесконечно медленно. В такие моменты она замирала в одной позе, только руки мелко подрагивали. И он брал ее ладонь в свои маленькие ладошки и ждал. Ждал, когда все закончится. Но в тот день, когда он дотронулся до ее холодной руки, она не дрожала. Ее ладонь была ледяной и твердой, а в воздухе витал тяжелый запах металла. Удушающий, тошнотворный запах крови. Он и сейчас иногда мерещится ему…       Но разве так стоит начинать сказки? Нет, не так. Жил-был мальчик. И звали его Джерард. Он всегда чувствовал себя другим. Словно между ним и другими детьми был невидимый барьер. Таких детей сразу замечаешь среди других. По их глазам, как у стариков. Ты помнишь его глаза? Я помню. Я годами всматривалась в их глубину. Говорят, у всех детей, увидевших смерть, такие глаза. Смерть, как осколок зеркала, незаметно попадает в глаз, и навсегда поселяется внутри. В десять лет Джерард понял, что люди по какой-то неясной причине тянутся к нему. А немного позже он понял, почему. Он был красив. Красота притягивает людей, как яркий свет притягивает к себе глупых мотыльков. Джерард часто разглядывал себя в зеркале. Он любил запираться в ванной, снимать одежду и смотреть на себя. Иногда он видел в себе ее. А иногда он видел в отражении меня. Только он еще не догадывался обо мне. Это было слабым, едва уловимым ощущением чужого присутствия. Ему кажется, что я появилась намного позже, после того, как он все осознал, когда нашел ту красную ниточку, которая вывела его из темного леса. Но дело в том, что я всегда была с ним. И тебя я заметила раньше, чем он. Ты понравился мне сразу. Такие люди кажутся слабыми и невзрачными на первый взгляд. На самом же деле, в вас таится великая сила. Вы можете любить. Но я забегаю вперед, надо вновь вернуться к маленькому потерянному мальчику. В двенадцать лет его впервые поцеловали. Он впервые чувствует на себе чужое желание. Она была старше его на два года. «Ты другой, — говорила она, — ты словно что-то знаешь». Удивительно, но нужно быть всего лишь красивым и молчаливым, чтобы люди стали считать тебя загадочным героем. Джерард обладал удивительно красивой и вместе с тем безликой красотой, на которую накладывался любой образ. Каждый из его любовников (а их у него было много) придумывал Джерарду свою историю. Хитрый обольститель, задумчивый мечтатель, наивный мальчик… Люди сами все придумывали, а ему оставалось лишь подыгрывать им. Порой ему становилась страшно, что он всего лишь пустая оболочка. И может быть, это было бы правдой, если бы не было меня. Именно я и была его главной проблемой и главным решением. Его первую девушку звали Элиза. Она оставила пресный и безвкусный отпечаток после себя. Я почти не помню, как она выглядела. Помню только то, что у нее были удивительно светлые губы, почти незаметные на лице. Первым парнем же был Бенджи. Греческая кровь с английскими манерами. Его я помню хорошо. Сейчас трудно сказать, кому из нас больше нравились парни, а кому девушки. Джерард считал, что с помощью секса можно понять людей. А вместе с пониманием людей приходит понимание себя и мира, чего он больше всего и желал. Я же… я как все обычные люди хотела внимания и любви. Когда Джерард стал старше, ему наскучил секс. Он даже вдруг решил, что никогда и ни с кем не будет им заниматься. Его, как и любого другого запутавшегося молодого человека, часто бросало из крайности в крайность. Тогда то он и повстречал мистера Хорна. Хорн был из тех богатых сорокалетних мужчин с семьями, которые любили позабавиться с молоденькими мальчиками. Они познакомились в каком-то придорожном кафе. О чем думал Джерард, садясь к незнакомому мужчине в машину? Это было спонтанное глупое решение, которое позже стало судьбоносным. На какой-то миг в голове Джерарда мелькнет мысль, что Хорн убьет его. Изнасилует самым отвратительным и жестоким способом, изобьет и закопает где-нибудь в лесу, в мягком влажном песке. Но все же Джерард последовал за ним в мотель, а затем заперся с ним в дешевом номере. — Обычно я плачу деньги, но ты не выглядишь тем, кто в них нуждается, — сказал Хорн. — Мне не нужны твои деньги, — ответил Джерард. — Тогда что тебе нужно? — озадаченно спросил Хорн. — А что нужно тебе? — задал вопрос Джерард. — Мне нужен ты, — ответил Хорн, — ты красивый парень. Я никогда таких не встречал. Есть много молодых и симпатичных парней, которые согласны сделать все ради денег, но ты не похож на них. — Что ты хочешь сделать со мной? — спросил Джерард. Это был просто вопрос, но у Хорна выступила и запульсировала жилка на виске. Она всегда выступала, когда тот возбуждался. — Я не сделаю тебе больно, — сказал Хорн. — Я никогда бы не обидел тебя. Затем Хорн открыл свой дипломат и достал из него маленькое красное платье на бретельках. — Я хочу, чтобы ты надел его, — сказал он, и голос его был хриплым, а кожа на лице покраснела. Джерард не стал задавать вопросов. Он разделся прямо перед Хорном, который кое-как сдерживал себя, и надел то платье. Атлас приятно холодил кожу. Это первое, что он почувствовал. Хорн смотрел на него обожающим липким взглядом. Его правая рука уже была в его штанах. — Ты прекрасен, — шептал он. Джерард увидел свое отражение в узком заляпанном зеркале. Но в отражении он увидел не только красивого парня в красном платье, нет… Он увидел кое-кого еще. Наконец, он увидел меня. И я ему понравилась. В ту ночь, в том дешевом номере, на старой кровати у Джерарда случился лучший секс в его жизни. Все, что было до этого, просто стерлось с памяти. Несмотря на то, что Хорн был мерзким престарелым педиком с отвисшим животом и рыхлым лицом, Джерард никогда еще в жизни так не возбуждался и не кончал. Потому что дело было не в Хорне, а в том, что тот открыл ему. С тех пор Джерард встречался с ним каждую ночь. Они снимали номер, закрывали окна и Хорн открывал свой дипломат. Каждый раз это было что-то новое. Белье, чулки, платья, корсеты, школьная форма… Джерард возбуждался только от взгляда на эти шелковые тряпки. Но тряпки, конечно же, не были главным. Главным было то, кем Джерард ощущал себя в них. В сказках бывают крестные феи. Наверное, Хорна можно назвать такой крестной феей. Он подарил мальчику платье и направил на нужную тропу. Их роман продлился несколько месяцев, а затем Джерард уехал в Америку. Там и началась новая глава его жизни. Там его ждала другая крестная фея — Рамона. Рамона приютила Джерарда у себя, как своего сына или хорошенького щенка, когда тот решил бросить учебу в университете. Привела его в свою квартиру в первый же день их знакомства. — Ты милый, — говорила она, — и ресницы у тебя длинные. Свои? Так Джерард стал жить у Рамоны. Их утро начиналось в обед. Джерард готовил завтрак, а Рамона сидела на столе, читала газету и курила. Ей было за сорок, она была красива и остроумна. Джерарду нравилось наблюдать, как она укладывает волосы в бигуди, ходит в распахнутом шелковом халате по дому, и как курит, изящно растопырив пальцы. В ней была кошачья грация и щенячья жизнерадостность. Удивительная смесь. Однажды Рамона попросила Джерарда заменить одного из работников ночного клуба, где она работала. — Тебе ничего такого не нужно делать, не бойся, — сказала она. — Ты просто должен встречать и провожать гостей. И еще ты должен быть чертовски красивым, — добавила она и подмигнула. Джерард согласился. Именно там, в гримерке небольшого клуба, я впервые вышла в свет во всей красе. Помню, как сидела перед зеркалом, и мое лицо медленно проступало сквозь лицо Джерарда. Последним штрихом стал белоснежно-пепельный парик. Когда я увидела себя в зеркале, мне захотелось плакать. Это были бы слезы счастья. — Только посмотри на себя! — воскликнула Рамона, когда увидела меня. — Такой красотке нужно имя. Придумай его себе, ведь скоро каждый мужчина в этом клубе будет спрашивать его у тебя. Наконец, в зеркале я увидела себя, а не Джерарда. Кажется, это был самый счастливый момент в моей жизни. Хрупкая фигура в черном платье, светлые локоны, спадающие на плечи, черные стрелки на глазах и красные губы. Имя само возникло у меня на языке. Такое же яркое, звонкое и горькое, как и вся моя сущность. — Марго… — шепчет Фрэнк.

*

      Воображая человека, теряющего рассудок, Фрэнк представлял себе галлюцинации, крики и стоны. Оказалось, что с ума сходят совсем иначе: гораздо тише и безнадежнее. — Марго, — повторяет он, и имя пульсирует на его языке словно что-то живое, а мысли в голове рассыпаются, словно бисер на кафельном полу. — Ты должен дослушать меня до конца, Фрэнк, — заговаривает она. — Это ты… — отвечает Фрэнк и замолкает. — Осталось совсем чуть-чуть. Сказки должны быть рассказаны до конца, а иначе какой в них толк? Мы остановились на самом интересном. Мальчик, наконец, нашелся. Вот только мальчик оказался вовсе не мальчиком. Джерард вернулся в Истборн уже другим человеком. Внутри него уже жила Марго. Каждый раз, смотря в зеркало, он видел меня. Он хотел быть мной. Я хотела быть собой. А еще я хотела тебя. Может быть, Джерарду ты был не нужен, но мне… Когда я впервые увидела тебя у нас в доме, то сразу полюбила. Ощутила это сильное необъяснимое чувство. Джерарду было невдомек, он этого не понимал. Я вернулась в Истборн за тобой, Фрэнк. Помнишь, как мы столкнулись с тобой у горящего дома? Совершенно случайно. Притянулись друг к другу, как два магнита. Ты тогда показался мне совсем взрослым, до тебя хотелось дотронуться и попробовать. Я часто вспоминала твой взгляд. Ты знаешь, что я в нем видела? Этот немой вопрос, на которой Джерард никогда не отвечал. Не вини его. Джерард сам не понимал, почему я выбрала тебя. Он не знал, что делать с тобой, мной и самим собой. Странная сказка получается, правда? Слишком много главных героев, а это неправильно. В конце концов, Джерард тоже пришел к этому решению. Но я как обычно забегаю вперед. Мы жили с тобой в старой квартирке у вокзала. По ночам шумел поезд, помнишь? Джерард перекрасил стены, а я притащила тот самый громоздкий шкаф с резными ручками. Помнишь, как мы нашли его на блошином рынке в соседнем квартале? У нас не было ни планов, ни целей. Мы могли лежать целыми днями в постели, заниматься любовью, читать пыльные книги в слух и разговаривать. Вот и все, что нам было нужно. Но ты чувствовал, что от тебя что-то скрывают. Я знаю, знаю… В твоем взгляде всегда читался этот вопрос. Слишком много вопросов… — Где Джерард? — медленно спрашивает Фрэнк. — Неужели ты еще не понял? — раздается голос, а затем вновь появляется маленький огонек свечи. — Джерард Уэй мертв. Я убила его. Марго встает с кресла, шарит рукой по столику рядом и зажигает еще одни свечи, стоящие на столе. По стенам медленно расползается теплый свет. Марго снова садится в кресло и достает из кармана халата пачку сигарет. — Джерарда Уэя больше нет, — повторяет она, закуривая. — Зато есть Марго. Картина происходящего медленно открывается перед Фрэнком. Все вдруг становится прозрачно ясным с самого начала. С того самого дня, когда взорвался Максвелл-холл, где нашли паспорт Джерарда, до сегодняшнего вечера, когда Фрэнк встретился с таинственной Марго в церкви. Джерард жив. Джерард никогда не умирал. Джерард сидит сейчас в кресле напротив. Джерард сейчас наблюдает за ним сквозь длинные ресницы, приподняв свой острый подбородок. Джерард выпускает дым уголком губ и поправляет свои светлые волосы. Разве мертвецы могут так делать? Нет-нет… Джерард Уэй живее всех живых. И все это было лишь злой шуткой. — Почему? — Фрэнка хватает лишь на один вопрос. Тело вдруг становится слабым и непослушным. Он так и сидит на полу, смотря на Марго пустым взглядом. — Джерард всегда был слабым. Слабым и пустым. Смерть матери оставила на нем невидимый отпечаток. Он никогда бы не смог жить как все. Ты ведь замечал за ним эту резкую смену настроения? Я знаю, что замечал, Фрэнк. Вот Джерард молчаливый и отстраненный, не замечает тебя, стоит на балконе и курит. А вот Джерард улыбается, смотрит на тебя долго и внимательно, берет за руку… — … и целует в плечо, говорит о нашем доме, где мы будем жить, смеется и тянет меня в постель, — вспоминает Фрэнк. — Да, именно об этом я говорю, — оживляется Марго. — Я всегда была сильной частью Джерарда. Той, что хотела жить и любить. И я выжила. У меня никогда не было плана. Я бы никогда не поступила с тобой так жестоко и зло. Все получилось спонтанно. После того, как Джерарда избили, он совсем ослаб. Он вдруг захотел бежать. Без тебя, Фрэнк. Его голова была заполнена сумасшествием, а сердце — отчаянием. В конце концов, он сам погубил себя. Пустота внутри него становилась все больше и больше… И однажды я проснулась одна. Никого кроме меня не было. Я посмотрела в зеркало, и увидела свои глаза и свою улыбку. В то утро я нанесла пудру на синяки, уложила волосы так, как я это всегда любила делать, надела свой любимый бархатный жакет. Помнишь, что я спросила у тебя перед уходом? Фрэнк смотрит на Марго. Губы у нее дрожат, но она улыбается. — Выбирай страну и город, — шепчет Фрэнк. — Выбирай страну и город, — повторяет Марго, а затем вдруг вскакивает с кресла и садится рядом с Фрэнком. — Почему? Почему ты исчез? Я ведь искала тебя, долго искала… — говорит она, прижимая ладони Фрэнка к своему лицу. Фрэнк ощущает, как ее слезы стекают по его пальцам. — Я ведь думала, что не найду тебя. Не увижу тебя больше никогда… Ни-ког-да… Марго соскальзывает к нему на колени и затихает. — То здание горело, и я поняла, что мне нужно было сделать. Я хотела, чтобы Джерард Уэй умер официально. Я хотела перерождения с новым телом и именем, — говорит Марго быстро, словно боится, что вдруг забудет все и не успеет рассказать. — Я шла по улице, ощущая запах дыма и горелой плоти у себя во рту, на языке, на коже, в волосах. В голове звенело от тишины. Я видела только раскрывающиеся рты, но ничего слышала. Лица людей были смазанными, словно их не успели дорисовать, и только я одна была цельной и законченной. Фрэнк ощущает, как Марго целует его ладонь, оставляя на ней липкий отпечаток от помады. Ее бледное лицо в полутьме смазывается. Призраков не существует. Но кто же тогда Марго? Кто эта женщина с глазами Джерарда и с его длинными пальцами? — Ты хочешь знать, что было дальше? — тихо спрашивает Марго, поднимая голову. Фрэнк не отвечает. Марго кажется всего лишь тенью. Той самой тенью Эвридики, которая тихо следовала за Орфеем, когда тот возвращался из Царства Мертвых. Той, что испарилась навсегда, стоило несчастному Орфею обернуться. — Я знала, — вдруг холодно произносит Марго. — Я всегда знала, что ты любишь Джерарда. Его тело, которого больше нет. Его образ, который всегда был лишь твоей собственной иллюзией. Я смотрю на тебя сейчас и мне хочется смеяться. Громко и, может быть, даже до слез. Твой мир сейчас рушится. Я вижу это в твоих глазах. То, во что ты верил все эти десять лет, вдруг оказалось фальшивкой. Мне самой иногда кажется, что я все это себе придумала. Я уже не помню, какого это быть Джерардом. Я уже давно не чувствую его в себе. В ту ночь, когда он умер, я пришла в нашу квартиру, но она уже была пустой. Тебя не было. Я хотела разделить свою новую жизнь с тобой, но ты вдруг исчез. Будто бы ты тоже был частью Джерарда и умер вместе с ним в том огне. После долгих лет поисков, я уже поверила в это. Приходила иногда в нашу квартиру, садилась на кровать и ждала тебя. — Я сразу узнал твои глаза, — говорит Фрэнк. — Когда ты подняла вуаль, я это сразу почувствовал. Это было как дежавю. Словно я уже видел их где-то… — Фрэнк замолкает, пытается унять дрожь в голосе, а затем добавляет: — Я узнал тебя, Джерард. — Прошу не называй меня так, — просит Марго. — Почему? Почему ты никогда не говорил мне о том, что с тобой происходит? — спрашивает Фрэнк, поворачиваясь к Марго. Все становится очевидным. С самого момента возникновения Марго в церкви. Фрэнк думал, что Марго удивительным образом похожа на Донну, но все оказалось совсем иначе. Марго — это Джерард. А Джерард — это Марго. Фрэнк смотрит в лицо человека, сидящего сейчас рядом с ним в темной комнате. Он видит те грани, где Марго переливается в Джерарда, а Джерард в Марго. И это кажется ему чем-то волшебным. Словно Джерард действительно побывал в Царстве Мертвых, а затем вернулся в совсем другом теле. Тишину нарушает женский крик. Он возникает, как что-то из совсем иного мира. Марго вздрагивает и поднимается с пола. — Это Виола, — выдыхает она. Фрэнк встает следом, на автомате и слишком резко, и стены в комнате вдруг сужаются и подрагивают. Он едва поспевает за Марго, выбежавшей из комнаты, и когда догоняет ее, хватает за руку. Марго быстро оборачивается, пробегает по нему робким и сомневающимся взглядом. — Я не потеряю тебя, — произносит Фрэнк, — только не снова. Они бегут по коридору, и кажется, что тот вдруг становится слишком длинным. После женского крика ничего больше не слышно. Наступает тишина, и Фрэнк надеется, что с Виолой ничего не произошло. Он совсем забыл о том, что оставил ее одну в ванной комнате. Он совсем забыл о том, что оставил там же ее револьвер. Наконец, коридор обрывается. Лестница, ведущая вниз, освещена лунным светом. Марго в нерешительности останавливается перед ней, а затем спускается. Фрэнк молча следует за ней. — Это вышло случайно… Майки стоит у подножия лестницы, зажимая рот рукой. И Фрэнку кажется, что где-то он уже это видел. Той ночью была полная луна, руки Майки дрожали точно также, как и сейчас, а на полу лежала мертвая Сирша. Только подумав об этом, Фрэнк замечает кого-то на полу. Кого-то маленького и неподвижного. Кого-то в черном платье и светлыми волосами. Фрэнк замедляет шаг, оставаясь на лестнице. Ему кажется, что пока он стоит здесь, ничего еще не произошло. Время застыло, и тот, кто лежит на полу в неестественной позе, все еще жив. Будто бы все сейчас зависит от его шага. — Что произошло? — Марго вырывает свою ладонь из руки Фрэнка, переступает последние ступеньки и оказывается внизу. — Это… — она смотрит на Майки, а затем ее взгляд падает на тело. — Ви… — Она сказала мне, — бормочет Майки, — она говорила мне всякое о тебе… Марго… Я не хотел ее слушать, а она все говорила-говорила-говорила. А потом достала револьвер и стала смеяться, как сумасшедшая… И я толкнул ее. Толкнул ее с лестницы. — Она мертва, — холодно произносит Марго, наклоняясь к лежащему телу. Фрэнк делает шаг вперед, а затем еще один. Тело на полу вырисовывается отчетливее. Она напоминает красивую, сломанную куклу. Ту, что долго не поднимают с пола, и она так и остается лежать в смешной позе с вывернутыми руками и ногами. Но Фрэнк не хочет оставлять ее тут одну. Нет, только не Виолу. Фрэнк садится рядом и касается ее лица. Виола выглядит удивительно юной и красивой сейчас. Глубокая складка между бровями исчезает, а уголки губ смотрят вверх, словно она вот-вот улыбнется. Никакой страшной гримасы смерти и отчаяния. Впервые за этот день Виола выглядит безмятежно спокойной и счастливой. — Ты убил ее, — слышится голос Марго. Точно также когда-то давно они втроем стояли у трупа молодой девушки. История до ужасающей точности повторяется. Будто бы Фрэнк попал во временную петлю, где нужно переживать одни и те же события раз за разом, и так до бесконечности. — Она сошла с ума, — отвечает Майки. — Виола сошла с ума… Фрэнк почти не слышит Майки. Он видит лишь Виолу в ее черном траурном платье с мягкой полуулыбкой на лице. Неужели она мертва? Только недавно она крепко сжимала его руку и делилась своей тайной. Еще часом раньше Фрэнк готов был убежать с ней в Мексику, а сейчас она лежит на полу со свернутой шеей, и ее сердце больше не бьется. — Ви, — тихо зовет Фрэнк, касаясь ее руки. Ее правая рука прижата к груди, и Фрэнк замечает красный шнурок, проскальзывающий сквозь ее пальцы. Амулет Сирши. — Ты убил свою сестру, — вновь повторяет Марго, и Фрэнк поднимает голову, чтобы увидеть ее. Марго стоит в паре шагов от него, и ее лицо не выражает никаких эмоций. По крайней мере, так кажется Фрэнку. Майки стоит у окна. Видна только его прямая спина. Его руки в карманах брюк, а сам он смотрит в окно, словно ждет кого-то. — Я убил ее, — соглашается он. Его голос звучит неожиданно спокойно и холодно. — Она была не в себе. Ви всегда была больна, как и наша мать. Возможно, смерть — это лучшее, что я мог ей дать. Или было бы лучше, если бы она сгнила в лечебнице? — Как ты можешь говорить об этом так спокойно? — не выдерживает Фрэнк, но внезапно Марго оборачивается к нему и качает головой. — Не сейчас, — тихо говорит она, а затем уже громче добавляет: — Ты ведь уже все знаешь, Майки, не так ли? — О чем ты? — также спокойно, словно ничего не произошло, спрашивает Майки. — Ты знаешь правду, — отвечает Марго. — Что тебе говорила Виола? Майки ничего не говорит, и Марго продолжает говорить: — Ты не хочешь говорить со своей любимой женой? Что ж, тогда я поговорю с Фрэнком. В конце концов, я так и не закончила свою историю. Странно, но из нас троих Майки всегда был самым нормальным. У него были хорошие оценки, избалованные девушки из богатых семей, из наркотиков он курил только травку, а еще у него были большие планы на эту жизнь. Правда, однажды он убил девушку, что в его планы совсем не входило. Что ж, иногда даже в самых спланированных жизнях случаются погрешности. Майки искренне считал себя самым главным наследником и любимым (как он надеялся) сыном. И его можно понять. Виола была наркоманкой с вечными паническими приступами, а я… Когда я выбросила паспорт Джерарда в горящее здание и вернулась домой, Фрэнка там уже не было. Зато была Виола. Моя сумасшедшая старшая сестра. Она мне рассказала, что все считают меня мертвым. И я поняла, что смерть — это лучший повод, чтобы начать новую жизнь. У меня были деньги от продажи акций компании, и мы вместе с Виолой отправились в Штаты. Майки искренне верил, что его брат мертв. Он всегда верил в мои сказки. Виола рассказывала мне, как он долго стоял у моей могилы, и все никак не мог поверить, что меня больше нет. Правда, Майки? Ох, дорогой, может начнешь отвечать на мои вопросы? Честно говоря, я не верила словам Виолы. Ты хотел моей смерти. Особенно после того, как узнал, что я сплю с нашим сироткой-кузеном. Злость в тебе накапливалась годами и застаивалась, как вино. В конце концов, она стала первоклассной ненавистью с многолетней выдержкой. Дождь за окном, наконец, заканчивается, и в доме становится тихо и душно. Виола все также лежит на полу, прижимая к груди медальон Сирши. Фрэнк стоит рядом, и все ему кажется затянувшимся кошмаром. Нет, не его кошмаром. Он в него попал случайно, зацепившийся за чужую руку. Этот кошмар принадлежал последним выжившим из семейства Уэй. А Фрэнк словно случайный попутчик, подобранный на пустом шоссе. — Ты называл меня такой же чокнутой, как и наша мать, помнишь? Всегда это твердил, — медленно произносит Марго, обращаясь к неподвижному у окна Майки. — Видит Бог, я действительно сумасшедшая. Я сделала больше десяти операций. Если бы ты был внимательным, то заметил бы едва заметные шрамы на моем теле. Их было больше, и они были заметнее. Меня словно выкроили заново, используя прежнюю кожу. От Джерарда остался только взгляд. Его мне изменить не удалось. Когда долго и сильно ненавидишь кого-то, ты начинаешь забывать причину своей ненависти. И после этого остается лишь недоумение и холодная отчужденность. Именно это я и почувствовала, когда увидела тебя в Лас-Вегасе спустя девять лет. Я узнала тебя сразу, хоть ты и стоял ко мне спиной. А вот ты меня не узнал. Или… или все же узнал? Я помню, как ты смотрел на меня совершенно влюбленными и преданными глазами. И предложил пожениться сразу на следующий день после нашего знакомства. Ты всегда называл меня больным извращенцем. Но посмотри на себя — ты трахал собственного брата. Слова Марго застывают в воздухе, а сама она, пошатнувшись, словно что-то невидимое сбило ее с ног, садится на пол. — Зачем? — спрашивает Фрэнк тихо. — Зачем тебе нужен был Майки? — Джерард любил Майки. Он никогда не показывал это. Но он любил свою старшую сестру и своего младшего брата. И ему было действительно больно, когда его брат отказался от него и стал стыдиться. Джерард умер, а его обида и злость остались во мне. Так иногда бывает, что после человека остается лишь горсть жженой злости и ртутные капли ненависти. По сути, ничего кроме нового тела и старых обид, во мне не было. Я мечтала о новой жизни, но тот, с кем я хотела ее разделить, пропал так же быстро, как и тот, кого я убила. Я безвольно плыла по течению, и когда встретила Майки, моя жизнь вдруг наполнилась смыслом. Я жаждала мести. Красивой, с размахом, как в дешевых бульварных романах… — Марго тихо посмеивается. — И у меня ведь все получилось, верно? Майки, стоявший все это время тихо и неподвижно, начинает смеяться тоже. Он хватается рукой за подоконник и складывается пополам от истеричного смеха. Его хохот отзывается зловещим эхом в пустом доме. Затем он замолкает и медленно поворачивается к ним. В предрассветных сумерках лицо Майки кажется зеленоватым, а волосы угольно черными. Он смотрит на них исподлобья, а затем поднимает правую руку. — Ты ведь знаешь, что сегодня из дома только один из нас выйдет живым, — громко говорит Майки. В его ладони зажат маленький черный револьвер. — Знаю, — отвечает Марго спокойно. — Ты всегда был убийцей. Ты убил своего близнеца еще в утробе. Затем ты убил Сиршу и Виолу. Может, наша мама была права, когда хотела придушить тебя еще в младенчестве? Она считала тебя демоном. Демоном, который съел ее настоящего сына в утробе и занял его место. Она ненавидела тебя. — Заткнись! — кричит Майки. Его правая рука дергается, и Фрэнк подбегает к Марго, закрывая ее собой. — Глупый-глупый Фрэнк, — шепчет Марго ему на ухо, — это не твоя история, неужели ты это еще не понял? Это история о человеке, который убил своего брата. Помнишь такую? — Нет, — мотает головой Фрэнк. — Не в этот раз. Я слишком долго оставался в тени, пока вы играли в свои игры. — Отойди в сторону, Фрэнк, — цедит сквозь зубы Майки. — Я не хочу тебя убивать. — Нет! Никто больше не умрет, — отвечает Фрэнк. — Разве вы не понимаете, что произошло? Виола мертва. Пожалуйста, Майки… Выслушай меня. Мы уйдем. Я и Марго. Мы исчезнем, и ты больше никогда о нас не услышишь. Никто никогда не узнает о том, что произошло здесь этой ночью. — Разве ты не считаешь меня монстром? — вдруг спрашивает Майки. — Еще вечером ты говорил, что ненавидишь меня, что я убил твоего лучшего друга. — Я научился прощать, — отвечает Фрэнк. — Нельзя носить ненависть в себе всю жизнь. Смотрите, к чему она нас привела. — Черт, — усмехается Майки, — ты все еще влюблен в моего брата. — Как и ты, моя любовь, — подает голос Марго. — Иногда мне кажется, что ты знал, кем я была. Ведь даже мой полумертвый отец узнал меня в новом обличье. Только вот рассказать об этом он не мог. Марго выходит вперед и садится на диван, закинув ногу на ногу. — Ты можешь убить меня прямо сейчас. Мне уже приходилось умирать. Это не больно, — говорит она, смотря на револьвер в руках Майки. — Но что будет потом? Ты останешься жить с воспоминаниями о своем любимом старшем брате Джерарде, которого ты так сильно любил. Любил не так, как положено любить своих братьев. — Заткнись. Майки медленно подходит к дивану, поочередно направляя дуло то на сидящую там Марго, то на стоящего позади Фрэнка. — Пожалуйста, — просит Фрэнк, чувствуя, как глаза начинают гореть, а по щекам скользят теплые слезы. — Пожалуйста, Майки, не делай этого… Ты не убьешь ее, нет. В нем вдруг просыпается давно погасшая жажда к жизни. Та самая примитивная тяга к существованию с его бессмысленными днями, вечным поиском смысла, рутиной, разочарованиями и неизбежностью смерти. Только сейчас все это существование кажется лучшим, что могло бы случиться в этой огромной Вселенной. Фрэнку до боли хочется выжить и выйти из дома, крепко держа Марго за руку. Ему хочется снова увидеть восходящее солнце, вдохнуть утренний воздух, выпить дешевый кофе в маленькой забегаловке и пройтись по пляжу. Он хочет поцеловать Марго и сказать ей, что все еще любит ее. — Ну же, — говорит Марго, — у тебя хватит смелости убить меня? Небо на улице начинает светлеть. Майки смотрит в окно, а затем его рука безвольно опускается вниз, свешиваясь вдоль туловища. — Ты права, — произносит он приглушенно. — Я убийца. Разве я мог стать кем-то другим? Разве у меня был выбор? Даже моя собственная мать ненавидела меня. А для отца я был лишь заменой старшего сына. Иногда жизнь сама решает, какими нам быть, — Майки устало пожимает плечами. — Мне часто снится Сирша. Она просто стоит и смотрит на меня, а вокруг больше ничего нет, только глубокая тьма, без единого намека на просвет. Может, это то, из чего я состою? Может, это и есть я? Тот, кто нанял людей, чтобы они искалечили его собственного брата. Тот, кто не ощущает своей вины за убийство невинной девушки. Словно во мне не хватает какой-то детали. Маленькой, но очень важной. Ее просто забыли добавить, когда меня собирали. Лучи утреннего солнца робко освещают полутемную комнату. Кажется, что прошло уже много лет с тех пор, как они оказались здесь вместе. Теперь их осталось трое, прямо как в детской считалочке. И настало время узнать — кто следующий? — Я, действительно, верил во все твои сказки, — усмехается Майки, смотря на Марго. — Когда ты рассказал про призрака на втором этаже, я перестал выходить ночью из комнаты и неподвижно лежал под одеялом. Я всегда верил своему старшему брату, потому что кроме него у меня никого больше не было. Мама была мертва, отец почти не появлялся дома, а Виола жила в пансионате. Джерард хоть и был со странностями, которые я не понимал, но он всегда был рядом. Я любил его и одновременно с этим ненавидел. Даже после своей смерти он смог меня разыграть, — хрипло посмеивается Майки, запрокидывая голову назад. — Марго. Загадочная женщина, вышедшая из моих снов. Женщина, которая знала обо мне все. Разве это не удивительно? Я даже не мечтал о том, что смогу полюбить кого-нибудь так сильно и меня будут любить в ответ. Оказалось, меня никогда не любили. — Любовь нужно заслужить, — произносит Марго, — ее нельзя просто так получить, ничем не пожертвовав. — Но ты ее получал, — замечает Майки, — ты… Тебя всегда любили просто так. Ты ведь ничего не делала ради того, чтобы быть любимчиком родителей. А я лез из кожи вон, чтобы получить хотя бы одобрительный кивок в свою сторону. — А тебе это было так необходимо? — спрашивает Марго. — Любовь наших родителей. Это то, чего ты всегда хотел? Наступает тишина, которую не хочется ничем нарушать. Майки застывает, опустив голову, не отвечая на вопрос. Марго смотрит на Майки как-то совершенно по-другому, и есть в этом взгляде что-то теплое, отчего Фрэнк ощущает внезапный прилив спокойствия. В голове проскальзывает мысль, что все обошлось, что теперь все позади. Цепочка смертей, произошедших в этом доме, наконец прекратится. Они выйдут из этого дома втроем, а потом разойдутся в разные стороны и никогда больше не встретятся. И это больше не будет историей о брате, убившем своего брата, нет. Это будет история о том, как один человек прощает другого. Разве в такой истории не будет больше смысла? Миру нужны такие истории. Миру нужно научиться прощать. — Майки, — нарушает молчание Марго. Майки поднимает голову и смотрит на нее. Его рука, сжимающая револьвер, медленно поднимается вверх. Он улыбается. Но не так как обычно, и не так безумно, как делал это минутами раньше. Его улыбка по-детски беззащитная и искренняя. Та самая улыбка ради улыбки, ничего конкретно не выражающая. Фрэнк думает, что именно так когда-то давным давно Майки улыбался, выглядывая в окно и видя первый снег. Или в хорошие дни Донны, когда она брала их всех на пляж, раскладывала полотенце на земле и они долго лежали, смотря в небо. — Я всего лишь хотел, чтобы меня любили, — тихо произносит он. — Вот и все. А затем раздается выстрел.

***

      Когда Орфей пришел в Царство Мертвых за женой своей Эвридикой, Аид сказал ему: «Я отпущу с тобой Эвридику, но ты должен пообещать мне кое-что. Ты не должен видеть ее, пока не выйдешь на свет. Не оглядывайся назад, не пытайся посмотреть на нее. Оглянешься — потеряешь ее навсегда!». Такие раньше были правила. Во времена, когда Боги заключали сделки с людьми, а мертвые воскресали. Фрэнк чувствует жар огня спиной и слышит его глухое потрескивание. — Не оглядывайся, — говорит он сам себе. Глупый Орфей не сдержал своего обещания и оглянулся назад. Так он навсегда потерял свою возлюбленную Эвридику. Возвращаясь с Царства Мертвых, не оборачивайтесь назад, как бы вам этого не хотелось. Фрэнк не оборачивается. Боится, что если обернется, то не увидит за своей спиной Марго. Боится того, что увидит в окнах горящего дома четырех бледных призраков, провожающих его взглядом. Сирша, Виола, Майки и Марго. Или их было больше? Тех, кто умер в стенах этого серого дома? Во всяком случае, сейчас это было совсем неважно. Пламя пожирало старый дом со всеми его тайнами и пропитанными кровью коврами. — Марго, — тихо зовет Фрэнк, боясь обернуться назад. Никто не отзывается. Слышно лишь как дом медленно умирает за спиной. — Марго? — повторяет Фрэнк, и кто-то берет его за руку. — Я здесь, — говорит она, крепко сжимая его ладонь в своей. — И я больше никогда не исчезну. Они смотрят в небо, и Фрэнку кажется, что прошла целая вечность с того момента, когда он последний раз видел небо. Облака низкие и растянутые по всему небу. Их рваные края светятся особенным утренним светом. Солнца еще не видно. Оно где-то скрыто, и видны лишь лучи, пробивающиеся сквозь плотную розовато-серую туманность облаков. Густой дым горящего дома тянется к небу, растворяясь в нем и превращаясь в нечто совсем иное. — Мы можем постоять здесь немного? — спрашивает Марго. Фрэнк кивает. Теперь он может посмотреть на нее. Марго стоит рядом и кажется удивительно красивой в этот момент. Он вдруг понимает отчетливо и ясно, что она всегда была с ним. Спрятанная внутри Джерарда, она крепко держала его за руку и не отпускала. Прямо как сейчас. — Я не видел неба почти десять лет, — говорит Фрэнк. — Смотрел под ноги, всматривался в землю, боясь споткнуться. И совсем позабыл, что иногда нужно поднимать голову вверх. — А я всегда смотрела на него. Мне казалось, что где-то там ты тоже смотришь в небо и думаешь обо мне, — произносит Марго. Они стоят в странной зыбучей тишине. В такой тишине не слышишь даже своего дыхания, но зато слышишь, как медленно крутится земля и передвигаются стрелки времени. Улицы маленького прибрежного городка пусты, но Фрэнку кажется, что пуст весь мир. Все и всё вдруг исчезло, и они последние люди на Земле. Последние люди в этом странном, несправедливом и удивительно прекрасном мире. — Смотри! — Марго поднимает указательный палец вверх и встает на цыпочки, будто хочет достать до неба рукой. — Ты видишь их? — спрашивает она. Фрэнк всматривается в облака, и на миг лучи солнца, поднимающегося все выше над горизонтом, ослепляют глаза. Фрэнк жмурится. Он замечает их не сразу. Сначала ему кажется, что это размытые остатки черного дыма, дрейфующие между облаками. Но затем он начинает видеть. Он видит плавные изгибы хвостов, скользящие сквозь золотистые лучи солнца, и огромные плавники, медленно рассекающие облака. По небу, нарушая все известные законы бытия, плыли киты. Те, кому предназначалось жить на самом темном дне океана, вдруг воспарили над землей и оказались в небе. Смотря на них, медленно плывущих в небе, словно они были и есть настоящие хозяева небес, Фрэнк вдруг ощущает острую, почти болезненную необходимость сказать Марго что-то важное. Найти те самые правильные слова, которые покажут, что он теперь с ней, и так будет всегда. Что этой ночью он переступил ту грань, разделяющую его мир от ее. Теперь он в ее мире. В мире, где по небу плавают киты, в комнатах живут призраки, рассказывающие свои истории, а со Смертью можно договориться. Фрэнк всматривается в лицо Марго и отвечает: — Я вижу.