Небесные киты

      В вашем доме особенная атмосфера. Здесь просыпаешься среди ночи, вслушиваешься в тишину, смотришь в потолок. Чувствуешь себя одиноким, но вместе с этим ощущаешь неясное присутствие кого-то еще. Веришь ли ты в призраков, Фиалка? Нет, не в тех, что проходят сквозь стены светящимся белым силуэтом или бьют цепями в подвалах старых замков, пугая живых. Я говорю о том, что человек оставляет после себя множество ниточек-паутинок. Они цепляются за других людей, за стены домов, за улицы городов… Даже если человек жил одиноко и ничего не делал, после него все равно останется этот ворох воспоминаний — невидимое доказательство его существования. И я вижу эти паутины. В вашем доме их множество. Свисают с потолков, затягивают собой углы, покачиваются от легкого сквозняка. Люди не исчезают бесследно. В наших краях существует поверье, что в последнюю пятницу марта все покойные оживают. У них есть всего одна ночь, чтобы увидеться со своими родными, а затем с рассветом они должны вновь вернуться в мир мертвых. Раньше люди не боялись мертвецов, как и самой смерти. Смерть была их верным другом (как только поймешь, что в смерти нет ничего плохого, жить становится в разы легче, не правда ли?) Люди с нетерпением ждали встречи с давно умершими родственниками и друзьями. Но возвращались с того света не все. Говорят, что как только умираешь, память начинает медленно стираться. В том месте нет времени, поэтому там так легко заплутать и забыться. Возвращались только те, кем управляла любовь и месть. Любовь и месть. И если любовники с трепетом ждали своих мертвых возлюбленных, то те, кто боялся возмездия, облачались во все черное. Они боялись, что покойник узнает их в обычной одежде и будет преследовать. Но я сомневаюсь, что это им помогало. От возмездия не укрыться черной тряпкой и даже высокими каменными стенами. Месть, как и любовь, вездесуща и сильна, Фиалка.

***

— Ставка небольшая, но зато за жилье платить не надо, — говорит Рамирез, смуглокожий коренастый мужчина небольшого роста. Он проводит Фрэнка к барной стойке, за которой стоит его жена — такая же маленькая, смуглая с курчавыми черными волосами. — Анна делает лучший в городе мескаль, который мы зовем «Грязным Лазарем». Знаешь почему? — спрашивает он, а когда Фрэнк молча качает головой, сразу же отвечает: — Потому что «Грязный Лазарь» воскресит кого угодно, тут даже Иисуса не надо. Рамирез и его жена смеются, а Фрэнк в это время оглядывается. Посетителей немного: за дальним столиком в углу сидят двое мужчин в серых рубашках и коричневой, словно кора дерева, кожей; за барной стойкой сидит старик в соломенной шляпе, из-под которой торчат жесткие седые волосы. Кроме них никого пока нет. Лопасти потолочного вентилятора разгоняют душный воздух по помещению. Липкие ленты с черными крупными мухами, напоминающие тонкие ветки с ягодами на них, покачиваются на ветру. Здесь пахнет спиртом, острым соусом и нагретой брусчаткой. — Ты мне сразу понравился, Франко, — говорит Рамирез, когда они поднимаются по узкой деревянной лестнице на второй этаж. Фрэнк хочет поправить его, но вспоминает слова Джерарда: если есть возможность представится новым именем, то не стоит ее упускать. Поэтому он молчит, позволяя Рамирезу говорить дальше. — А вот твоя комната, парень. За постельным бельем спустись вниз к Анне. За горячей водой тоже нужно будет спускаться на кухню. И убираться здесь тоже самому нужно. Анна будет давать тебе пылесос по воскресеньям. Когда хозяин бара уходит, оставляя его одного, Фрэнк садится на голый матрас с нескольким заплатками. Комната, тесная, с беленными стенами и потолком, кажется Фрэнку невыносимо душной и маленькой. Он открывает окно с облупившейся краской, но легче не становится: в комнату врывается нагретый пыльный воздух. Фрэнк бросает дорожную сумку в угол, снимает грязные ботинки и ложится на кровать. Он слышит, как гудит вентилятор на первом этаже и переговариваются посетители. К вечеру их станет больше. Тогда Фрэнк спустится вниз, чтобы Анна дала ему наставления по будущей работе. По началу ему будет непривычно. Сюда приходят не только за выпивкой, но и за разговорами, скажет ему Анна. Фрэнк будет окликаться на протяжное и мягкое Франко, кивать головой и улыбаться краешком губ. Вскоре, он совсем привыкнет к Мексике и обстановке бара «Грязный Лазарь». Будет подворачиваться рукава белой рубашки, завязывать волосы в хвост на манер местных черноволосых мужчин (правда, потом он все равно коротко отрежет их, чтобы избежать многочисленного женского внимания, которое ему удостаивалось), увлеченно кивать пьяным исповедям, натирать стаканы, закидывать полотенце на одно плечо и жевать в задумчивости спичку. Кожа его покроется загаром, станет грубее. Сам он станет приземистее, тверже, словно статуэтка из красной глины. Фрэнк быстро привыкнет к тесной комнате с выбеленными потолком и стенами. К пыльным жарким дням и долгим холодным ночам с завывающим ветром. Привыкнет даже к тому, что прошлое медленно будет стираться с его памяти. Не сразу, а маленькими кусочками. Место воспоминаний займет пустота. До одури холодная и безразличная ко всему. От воспоминаний плакалось, болело и жгло. От пустоты же ничего. Однажды Фрэнк просто откроет глаза и поймет, что находится в Мексике уже три года. Три года, прожитых в тумане, на автомате. Когда-то пустая, грязная комната с облупленным потолком и стенами станет родной, пропитанной его запахами и мыслями. Фрэнк уже забудет, как зашел в этот бар впервые. Как в нос ударил неприятный резкий запах, и захотелось убежать. Снова убежать. Неважно куда, главное не останавливаться. Но тогда он пересилил себя и остался. И теперь он часть этого бара. Первое, что он твердо усвоил здесь, так это то, что все люди бережно хранят свои раны, не давая им зажить. Боль — это второе по своей силе чувство, толкающее людей к жизни. Никто никогда по-настоящему не хочет от нее избавиться. Боль притягательна. Она нужна также, как и любовь. Поэтому старый Маркус носит с собой потрепанный рентгеновский снимок и рассказывает каждому желающему о своей опухоли в мозгу. «Она с грецкий орех. Вот такая вот! — говорит он, сжимая пальцы кольцом. — Врачи говорят, что могу умереть в любой момент.» И он довольно улыбается, замечая сочувствующие лица окружающих. Сеньора Стефания ходит весь в год в черном, а каждое третье июля приходит в бар, чтобы напиться и рассказать о том, как оставила своего пятилетнего сына без присмотра на детской площадке. «И я искала его… Весь день и всю ночь… Я ищу его до сих пор. Мой маленький Карлос, мама не должна была оставлять тебя одного.» И Фрэнк замечает, как загораются ее глаза. Жадный блеск в несчастных распухших от слез глазах. Все эти люди жаждут внимания. Они носят свой статус жертвы с гордостью и почтенным смирением, как носят медали на своей груди военные. Они сливаются со своей болью и не пытаются ее похоронить. Фрэнк не жалел этих людей. Он испытывал лишь легкую неприязнь к себе, потому что был таким же. Он также бережно хранил свои раны, не давая им затянуться. Каждую ночь он открывал дверь, за которой хранил свои старые воспоминания. Родители, Сирша, Виола, Джерард… Все они проступали сквозь молочный туман и звали его в самую глубину своей боли. Порой он ощущал запах яблочного пирога. Того самого, что пекла по выходным мама. Иногда ему чудился морской запах с цветочным нотками. Так пахли волосы Сирши. Но страшнее всего было услышать вдруг, как проезжает за окном поезд, бросая блики на стену. Совсем как в их с Джерардом квартире. Она находилась прямо возле станции, и каждые полчаса пол их квартиры заметно подрагивал, и можно было услышать стук колес. «Мы должны уехать. Чем скорее, тем лучше, — говорил тогда Джерард. — Здесь оставаться нельзя. Это место болото. Здесь мы никогда не станем счастливыми». Но Фрэнк не понимал этого болезненного и острого желания Джерарда уехать. Он был счастлив. Даже в этом болоте. В этой старой квартире с выцветшими обоями и скрипучей мебелью, которую они нашли на блошином рынке. Он был счастлив, ощущая голову Джерарда на своей груди, а бедром ощущая его живот. Фрэнк был слишком счастлив, чтобы заметить, что с Джерардом что-то происходит. Фрэнк понял, что ничем не отличается от сеньоры Стефании, оставившей своего сына одного на детской площадке. Точно также Фрэнк не уследил и за Джерардом. А теперь уже поздно. Поздно его спасать. Теперь у Фрэнка есть эта тесная комнатка на втором этаже бара «Грязный Лазарь». Есть новое имя и белое полотенце на плече. Есть воспоминания, приходящие каждую ночь. И есть боль. Она как раковая опухоль Маркуса, но намного больше грецкого ореха.

***

— Я принесла вам вашу почту, — говорит Виола, заходя в квартиру. Она появляется неожиданно. Последний раз Фрэнк видел ее около двух лет назад, когда та возвратилось в Истборн за деньгами. С наступлением совершеннолетия каждый из детей Дональда получал право самому распоряжаться своими акциями. Виола продала свою долю и вновь исчезла. — Мы не получаем почту, — отвечает Джерард, появляясь из ванной с влажными волосами и полотенцем на бедрах. — Что ж, — пожимает плечами Виола и быстро скользит взглядом по своему брату, затем по застывшему у двери Фрэнку, — значит, ваши соседи сегодня останутся без новостей. — Хочешь позавтракать с нами? — наконец, заговаривает Фрэнк. Виола снимает шапку и садится на стул. У нее бритая голова, и ее и без того большие глаза кажутся совсем огромными. На ней какая-то мохнатая серая шуба из искусственного меха, а на коже легкий загар. Разглядывая ее, Фрэнк ловит себя на мысли, что за эти два года ничего в их жизни не поменялось, а вот в жизни Виолы… Каждый ее день — какое-то великое приключение. Каждый раз, видя ее после долгой разлуки, он сталкивается с новой Виолой. Словно жизнь Виолы протекает в совершенно ином потоке измерения, где время течет быстрее, а события и перемены не заставляют себя ждать. Бурлящий, яростный поток, срывающийся с крутого обрыва куда-то в пропасть. Жизнь Фрэнка и Джерарда же застыла в янтарной капле. Достаточно плотной, чтобы из нее невозможно было выбраться. И достаточно прозрачной, чтобы можно было наблюдать за жизнью снаружи. — А у вас мило, — игнорируя вопрос, замечает Виола. — Ты надолго? — коротко спрашивает Джерард, включая чайник. — Как получится, — также коротко отвечает Виола. — Знаете, я была даже не удивлена, когда узнала о вас. Ведь Джерард у нас типичный шизоидный тип, а к таким личностям тянутся… — Ви, давай обойдемся без твоего утреннего психоанализа, — прерывает ее Джерард. — Как ты узнала наш адрес? — Майки сказал, — отвечает Виола. Джерард гремит посудой, пока Виола с интересом разглядывает их тесную кухню с видом на железную дорогу. — По ночам, наверное, здесь слышен грохот поездов. Как романтично, — протягивает она, обращаясь к Фрэнку. — Ты виделась с Майки? — спрашивает Джерард. — Он мне звонил, чтобы сообщить… Подожди, так вы с ним в ссоре? — спрашивает Виола. — Мальчики, вы не меняетесь. — Что-то случилось? — спрашивает Фрэнк. — Значит, вы еще не знаете, — медленно произносит Виола. Джерард перестает греметь посудой и поворачивается. Впервые за это утро его взгляд проясняется и выглядит заинтересованным. — Отец в больнице, — коротко сообщает Виола.

*

— Майки остался все тем же маленьким обидчивым мальчиком, и я была удивлена тому, что он преодолел себя и позвонил мне. Ты же помнишь, как он ссорился со мной, когда я решила продать свои акции? Маленький глупый мальчик… Думает, что компания сможет сохранить нашу семью, — говорит Виола в такси по дороге в больницу. — Что он тебе сказал? — спрашивает Джерард. Он сидит на переднем сиденье и даже не поворачивается назад, задавая вопрос. — Только то, что у Дональда инсульт, и что было бы неплохо, если бы я проведала его. Больше ничего. В нашей семье за разговорчивость отвечаю только я. — Значит, все серьезно? — спрашивает Фрэнк. В салоне автомобиля становится тихо. Слышно только гудение мотора и едва различимое бормотание радио. Джерард прижимается головой к стеклу. Фрэнк не видит его лицо. Только черные волосы, все еще влажные после утреннего душа. — Кажется, все серьезно, — нарушает тишину Виола. Она проводит рукой по голове и закрывает лицо ладонями. Фрэнку кажется, что сейчас она заплачет, но она лишь устало потирает лицо, а затем откидывается назад. — Дональд всегда казался таким… вечным. Ну, знаешь, как какой-нибудь древний дуб. Смотришь в окно и даже не замечаешь его. Он как продолжение неба. Такой привычный, постоянный. А потом этот дуб срубают, и на его месте остается огромная зияющая дыра. Это ты сразу замечаешь. Есть такие люди, чье отсутствие ты ощущаешь острее, чем их присутствие. — Ты думаешь, все настолько серьезно? — тихо спрашивает Фрэнк. — Я надеюсь, что нет. Хорошо знать, находясь где-то там, на другом конце света, что есть такой дуб, и он все еще на том же месте, и я все еще могу приехать и посмотреть на него. Понимаешь? Виола отворачивается и смотрит в окно. Фрэнк смотрит на склонившуюся голову Джерарда. Ему хочется дотронуться до его влажных волос и спросить, о чем он сейчас думает. Но он этого не делает. — Как вы? — вдруг спрашивает шепотом Виола. Фрэнк замечает ее ладонь поверх своей руки. Длинным бледные пальцы с тонким серебряным кольцом на большом пальце. Ладонь у нее такая же холодная как и у Джерарда. Когда-то давно они точно также сидели вместе в полупустом кафе. За окном накрапывал дождь. Мелкий и частый, почти туман. Виола только вернулась с «Маковых долин» на каникулы, и на ней была серая невзрачная форма. В этой форме, с длинными каштановыми волосами и искусанными губами она выглядела совсем обычной девушкой. — Только ты знаешь, — тихо произнесла она. Праздничные гирлянды на окне бросали на лицо Виолы красную тень, отчего оно казалось каким-то ненастоящим. Словно личико фарфоровой куклы в японской сувенирной лавке. Те куклы всегда казались Фрэнку слишком красивыми и пугающими одновременно. Он никогда не смотрел на них больше нескольких секунд. Казалось, задержи он на них взгляд дольше, то увидит, как они медленно поворачивают свои аккуратные головки на тонких шеях. — Это не серьезно, — продолжает Виола. — Это не болезнь какая-нибудь. Я могу это контролировать. Просто тогда, когда ты увидел меня, мне было совсем плохо. — Ты боишься острых предметов? — догадался Фрэнк. — Не острых предметов, — мотнула головой Виола. — Нет, не их. Когда я была маленькой, я всегда просыпалась среди ночи. Вставала с кровати, спускалась вниз и выпивала стакан воды. Однажды я застала в гостиной маму. Она тогда была беременной Майки. Стояла там в свете луны, в своем длинном белом халате. Она была такой красивой. Мы с Джерардом хоть и похожи на нее, но в нас нет и половины ее красоты. Я всегда боялась прикоснуться к ней, обнять. Она смотрела в окно, но затем, почувствовав меня, обернулась. Мама улыбалась мне. Такой странной полусонной улыбкой. Я улыбалась ей в ответ, а потом я заметила нож в ее руке. Окровавленное лезвие блестело в холодном лунном свете. А халат уже не был белым. Темные бордовые полосы спускались от живота к ногам. Что было дальше, я не помню. Только теперь мне часто снится этот окровавленный нож, сияющий в темноте. Фрэнк вздрогнул, когда Виола убрала свою ладонь с его руки. — Я об этом никогда не рассказываю. И дело не в том, что я не доверяю людям. Я даже вслух это себе запрещаю говорить. Просто когда мысли облекаются в слова, то с ними что-то происходит. Они становятся сильнее, реальнее. Они могут причинить вред. — Или принести счастье, — неуверенно добавляет Фрэнк. — Так как у вас дела? — повторяет вопрос Виола из настоящего. Мысли о том, что все не так хорошо, не должны становится сильнее. Не должны становиться реальностью. Пока они мысли, просто аморфное напряжение и головная боль, можно закрыть на них глаза. Придумать себе отговорки, что жизнь всегда такая. Она никогда не дает тебе то, что ты желаешь. А даже если и дает, то преподносит это совсем по-другому, не так, как ты себе это представлял. Фрэнк смотрит на Джерарда, сидящего впереди. Когда-то он хотел его себе, а теперь не знает, что с ним делать. Как ребенок, получивший желанную игрушку. Игрушка оказалась сложной и не для его возраста, и теперь остается только смотреть на нее и ждать. Фрэнк знает, что когда-нибудь он дождется. Дождется, когда он вдруг поймет Джерарда. Поймет все его противоречия, вопросы без ответов, внезапную холодность и отстраненность. Когда-нибудь он поймет механизм этой игрушки, дорастет до правил этой игры. А пока он просто ждет. Ждет, что когда-нибудь все будет… — Хорошо, — отвечает Фрэнк. — У нас все хорошо.

*

      Когда Фрэнк видит Дональда в больничной палате, он вдруг неожиданно понимает, о чем говорила Виола в машине. Седой, с невыносимо прямой спиной и каменным выражением лица, Дональд казался вечным. Кем-то, кто будет существовать всегда. Но в этот момент Фрэнк видит совсем другого Дональда. Старого, больного и несчастного человека. Он впервые замечает, сколько морщин у него на лице, и пятна на руках, какие бывают только у стариков. Он обмотан прозрачными трубками, а прибор рядом выводит зеленой молнией его сердцебиение. Жив. — Он без сознания, — раздается голос Майки. Младший Уэй сидит у окна, положив ногу на ногу. — А они что тут делают? — кивает он на Джерарда и Фрэнка. Джерард пропускает это мимо ушей. Он все еще стоит у дверей и смотрит на Дональда так, словно видит впервые. — Они? — переспрашивает Виола, садясь на соседнюю койку. — А чем тебе не угодила наша сладкая парочка? — Ты знаешь? — коротко спрашивает Майки. Он даже не смотрит на Фрэнка с Джерардом. — Я догадывалась об этом давно, — улыбается Виола. — Ты действительно хочешь поговорить об этом, когда твой отец лежит здесь чуть ли не при смерти? — спрашивает Фрэнк. Ненависть Майки кажется ему абсурдной, смешной и всегда ни к месту. — А ты действительно собираешься заставить меня почувствовать свою вину? В конце концов, именно вы с Джерардом виноваты в том, что наш отец чуть не умер. — Что? — Джерард впервые заговаривает. Он отводит свой взгляд от Дональда, и смотрит на своего младшего брата. — О чем ты, Майки? — голос Виолы холодеет. В палату входит медсестра. Почувствовав нарастающую напряженность, женщина неуверенно остается в дверях. — Здравствуйте! — улыбается Виола. — Мы бы хотели поговорить с доктором. — Здравствуйте, — отвечает медсестра, закрывая дверь. — Вам нужен доктор Дженкин. Он должен был вас встретить, но у него незапланированная операция. — Майки, можно тебя на секунду? — вдруг произносит Джерард. Лицо Майки на миг становится совсем как у маленького мальчика, каким он был когда-то. Но он быстро стирает это слабое выражение со своего лица, выпрямляется и подходит к двери, где его ждет Джерард. Фрэнк с удивлением замечает, что Майки намного выше сутулого Джерарда. Фрэнк знает, что его не приглашали на эту встречу, но все равно проскальзывает за братьями в коридор. — Почему ты сказал, что это из-за нас отец чуть не погиб? — спокойно спрашивает Джерард. — Потому что большой позор иметь такого сына, как ты, — отвечает Майки, а затем быстро поворачивается к Фрэнку. — А ты! Он приютил тебя у себя, а ты оказался гребанным извращенцем. Вы думали, что и дальше смогли бы нас дурачить? Я давно об этом догадывался, но когда вы сняли себе квартиру… — Почему ты сказал, что это из-за нас отец чуть не погиб? — также спокойно повторяет свой вопрос Джерард. Он выглядит также, как и в ту ночь, когда умерла Сирша. Холодным, уверенным в себе и отстраненным. — Ч-что? — голос Майки меняется. — Ты рассказал ему о нас, и после этого у него случился инсульт, — говорит Джерард. — Я не мог позволить, чтобы ты также, как и Виола продал свои акции, и жил на деньги отца. Вы не достойны этого! Это вы виноваты в этом. Не я, не я… Фрэнк даже не успевает заметить, как Джерард бьет Майки. Только когда последний вдруг ударяется о стену, и его очки падают на пол, Фрэнк осознает происходящее. — Как ты можешь думать о деньгах, когда наш отец при смерти? — тихо спрашивает Джерард, потирая кулак. — Ты псих! Твое место в лечебнице. И не притворяйся, что ты любишь отца. Ты не можешь любить, — произносит Майки, подбирая свои очки с пола. — Потому что ты псих. Такой же как и наша чокнутая мамаша, — говорит он медленно и даже с каким-то удовольствием. Джерард хватает Майки за ворот рубашки, и кажется в этот момент намного выше и сильнее своего младшего брата. — Ты такой же псих, как и она! — повторяет Майки, радуясь, что ему удалось задеть Джерарда. Фрэнк никогда не видел, чтобы братья вступали в открытый конфликт. Нет, они слишком закрытые для этого. Майки использует пассивную агрессию, а Джерард предпочитает абстрагироваться. Только Виола могла устроить скандал, хлопнуть дверью и высказать в лицо все самое неприятное. Фрэнк вновь чувствует себя всего лишь наблюдателем. Тем, кому суждено только смотреть и запоминать, но никогда не участвовать в самой жизни. Будто бы само его появление в доме Уэев было запланировано кем-то свыше, чтобы кто-то вроде него мог рассказать историю этого семейства.

*

— Больно? — спрашивает Фрэнк. Они в больничном туалете. Здесь стерильно, аккуратные серые с белым плитки и чистые зеркала. Джерард запрокидывает голову назад, чтобы остановить кровотечение. — Он назвал ее чокнутой, — произносит Джерард. — Майки все еще ребенок, — говорит Фрэнк. — Она не была сумасшедшей, — Джерард сидит на раковине, задрав голову вверх. Его слова звучат так, будто он сам пытается убедить себя в этом. — Ты тоже так думаешь? — вдруг спрашивает он, поворачивая голову к Фрэнку. — Ты никогда о ней не говорил, — отвечает Фрэнк. — Только то, что у нее бывали хорошие дни и плохие. — У всех бывают такие дни, разве нет? — задает вопрос Джерард. У него разбитая губа и растрепанные волосы. — Джерард, она ведь… она пыталась убить Майки, когда тот был ребенком. — Откуда ты это знаешь? — Селия. Джерард молча кивает. — Но я не думаю, что она была чокнутой. Наверное, она была… — неуверенно начинает Фрэнк. — … другой, — подхватывает Джерард. — Она просто была другой. Видела мир не так, каким его видим мы. Но она не была сумасшедшей. И я… я тоже не псих. — Ты не псих, — улыбается Фрэнк, — я ведь живу с тобой. — Виола говорит, что мы с тобой идеальная пара. — Наверное, — пожимает плечами Фрэнк. — Мы давно с тобой не говорили. — Мы говорим с тобой каждый день. — Нет, — качает головой Фрэнк, — не говорим. Мы просто перекидываемся фразами. Фрэнк сам пугается своих слов. Мысли стали реальностью. Страхи обрели форму. Вот он стоит перед Джерардом, смотрит ему в глаза и говорит то, в чем боялся признаться даже себе. — Может, это было ошибкой? — наконец, произносит он. — Я не подхожу тебе. Я, правда, стараюсь понять тебя, но это словно… Словно ловить скользкую рыбу в водоеме. Всего секунду она холодит своей кожей мои ладони, а потом вновь ускользает. Я так хочу сделать тебя счастливым, но ничего не могу изменить. Я могу просто наблюдать. — Почему ты не говорил мне об этом раньше? — Джерард не кажется удивленным. Прежнее спокойствие вновь возвращается к нему. — Я боялся, — отвечает Фрэнк. — Наверное, это просто плохие дни, — говорит Джерард. — Как у мамы. Я должен пережить их. — Ты не должен переживать их в одиночестве. — Я знаю, знаю… — Джерард улыбается. Улыбка выходит непривычно теплой и нежной, словно он вспомнил что-то очень важное и ценное. — Ты ведь будешь со мной. Я знаю, что будешь. Поэтому это никогда не было ошибкой. Как папа переживал плохие дни с мамой, ты также будешь переживать их со мной. — Я думал, у тебя появился кто-то, — говорит Фрэнк, чувствуя небольшое облегчение. Оказалось, самым сложным было только начать, но потом все стало гораздо легче. — Я даже хотел собрать вещи и уйти, ничего не сказав. Не для того, чтобы ты искал меня (я был уверен, что не будешь). Просто хотел облегчить тебе выбор. Я же знаю, как тебе тяжело говорить такое. Когда тебе что-то надоедает, ты просто исчезаешь и вычеркиваешь это из жизни. — Я действительно так делаю? — улыбается Джерард. — Да, ты никогда ничего не объясняешь, — отвечает Фрэнк, — мне приходится придумывать смысл самому. — Когда-нибудь я все объясню, — серьезно говорит Джерард. — Когда сам разберусь в этом. — Ты любишь меня? — неожиданно задает вопрос Фрэнк. Он не спрашивает об этом никогда. Сам вопрос всегда казался ему глупым и совершенно ненужным. Ведь там, где есть любовь, такие вопросы не возникают. Они возникают только там, где есть сомнения, иллюзии и ложь. В фильмах, книгах, песнях, но не в жизни. Вопрос сам срывается с языка. И вот он звучит в полной тишине, и кажется, что в воздухе появилось что-то удушающее. — Я… — медленно открывает рот Джерард. — Забудь, — тут же бросает Фрэнк. — Нам нужно идти. — Фрэнк, — Джерард хватает его за руку. — Посмотри на меня, — говорит он. И Фрэнк смотрит. Глаза Джерарда говорят больше, чем он сам. А потом Джерард встает и тянет Фрэнка за руку. Они заходят в тесную кабинку туалета и закрываются. Фрэнк давно не ощущал такого возбуждения как сейчас. Джерарду нужно было всего лишь посмотреть ему в глаза, коснуться руки и раскрыть свои разбитые губы, чтобы Фрэнк ощутил дрожь в коленках. Он целует его шершавые губы. У них металлический привкус крови. Джерард непривычно мягкий и податливый. Он как-то совсем невинно поглаживает его бока и спину под одеждой, но от этого Фрэнку хочется лишь сильнее. — Мы в общественном туалете, — напоминает он. — Разве нам это когда-нибудь мешало? — спрашивает Джерард. — Никогда, — тихо посмеивается Фрэнк. Это действительно никогда не было проблемой. Полупустые кафе, задние ряды кинотеатров, темные переулки, балкон и пляж… Все это не имело значения когда-то. Фрэнк вспоминает, каким горячим и нетерпеливым мог быть Джерард тогда. И сейчас он снова такой. Прижимается всем телом, целует шею и то место за ухом, после чего у Фрэнка всегда холодные мурашки по коже. И Фрэнк отвечает на поцелуи, спускает руки на его бедра и расстегивает молнию брюк, забывая о своем вопросе. Вопрос остается без ответа. Этот вопрос всегда остается без ответа. — Ты любишь меня?

***

      Вспышка молнии, и коридор заполняется голубым светом. На миг перед Фрэнком отчетливо прорисовываются прямые линии стен, квадраты старых картин и прямоугольник окна с черным небом. Он всматривается в окно, словно там должен появиться чей-то силуэт, пока вновь не становится темно. До конца он еще не понимает то, что произошло минутами раньше. Там, за дверью, сидит Виола, предложившая сбежать из дома этой ночью. Виола, которая любит Сиршу. Виола, которая хочет отомстить за нее этой ночью. Виола, которая хочет убить Майки. Ее слова, сказанные там, не умещаются в голове Фрэнка. Они словно разбухшие от влажности листья на земле. Те, что гниют всю осень, а потом становятся удобрением. Фрэнк стоит неподвижно, прислонившись к стене, прислушиваясь к дому. Где-то внизу, в гостиной сидит Майки, даже не подозревая, что сейчас произошло. Фрэнк будто увидел произошедшее с другого ракурса. Есть такие картины, изображения которых меняются стоит лишь посмотреть на них под другим углом. Лицо старика вдруг преображается в лицо красивой девушки, рыбацкая лодка в профиль молодого испанца, натюрморт из столовых приборов в горные пейзажи. То, во что преобразовались воспоминания Фрэнка, пока еще имеет слабые очертания. Виола показала ему картину прошлого со своего ракурса, тихо шепча на ухо свои комментарии. Но ведь есть множество других ракурсов. Тогда тоже шел дождь, вдруг вспоминает Фрэнк. Тогда, когда он нашел Джерарда на улице. Его кто-то избил, и он лежал один возле дороги. Тогда Фрэнк успел его спасти. Тогда он почувствовал, что с Джерардом случилось нечто ужасное, и поэтому вышел на улицу, чтобы найти его. — Это Майки, — сказал Джерард дома, когда Фрэнк отмывал его кровь. — Это были люди Майки. — Может, это были просто хулиганы, — предложил Фрэнк. — Нет, нет… Я знаю своего младшего брата слишком хорошо, — произнес Джерард. Кажется, именно тогда все изменилось. Что-то изменилось в Джерарде. Словно он наконец понял то, что давно пытался понять. Он мог целый день лежать в постели и смотреть в потолок. А зрачки его при этом быстро двигались, словно он чертил какой-то секретный план на потолке их спальни. Но это Фрэнк понимает только сейчас. — Все будет хорошо, — неожиданно бодро и уверенно сказал Джерард одним утром. Синяки его стали едва заметными. Он собрал волосы в хвост и надел свой любимый бархатный жакет. Утро в тот день было теплым и солнечным. — Куда ты? — спросил удивленно Фрэнк. — Выбирай страну и город, — произнес Джерард. — Что? — Страну и город, — повторил Джерард, а затем быстро поцеловал Фрэнка в губы. — Может, поужинаем в том новом мексиканском ресторане, когда я вернусь? Кажется, это последнее, что Фрэнк услышал от Джерарда. Это были его последние слова. День быстро сменился вечером, но Фрэнк ничего не ощущал. Ни беспокойства, ни тревоги. Он зашел в круглосуточный магазин, чтобы купить молока. Продавец, полный араб, смотрел телевизор. В маленьком ящичке, подвешенном к потолку, горело большое здание, а люди плакали. — Что произошло? — спросил Фрэнк. — А вы не знаете? — удивился мужчина. — У нас нет телевизора. — Максвелл-холл взорвался сегодня днем. Сотни пострадавших. Говорят, что это был теракт. — Это ужасно, — ответил Фрэнк. Он вернулся домой и продолжил ждать Джерарда. Он думал о его словах, сказанных перед уходом. Выбирай страну и город. Неужели, они уедут? Уедут куда-нибудь далеко, где все наконец станет хорошо. Фрэнк улыбнулся своим мыслям. Может, им как раз этого и не хватало? Сбежать от старой жизни и начать новую? Оставить всех своих призраков здесь, в Истборне, и стать свободными. Фрэнк довольно потянулся, смотря на часы. Джерарда все еще не было. А потом позвонил Майки. — Это Майки, — без предисловий начал он. — Что тебе нужно? — осторожно спросил Фрэнк. — Они нашли его документы там. Мне позвонили, чтобы сообщить это. — О чем ты? — Они нашли паспорт Джерарда. — Что? Где Джерард? — Они нашли паспорт Джерарда в Максвелл-холле. Он был там, когда здание взорвалось. Джерард мертв. Фрэнк не вспоминает этот день. Обычно не вспоминает. Но сейчас воспоминания сами нашли его и просочились в голову. Такие яркие и живые. Он расстегивает первые пуговицы рубашки, соскальзывает по стенке и садится на пол. Здесь темно и сыро. Он сам не замечает того, как оказался в одной из комнат. Ему просто нужно отдохнуть. Наверное, это лихорадка, и у него температура. Он ведь выходил под дождь, чтобы посмотреть, кого они сбили на дороге. Это была лиса. И водитель сказал, что это не к добру. Внезапно загорается свеча. Сначала она освещает лишь бледный подбородок и ладонь с длинными пальцами, а затем и всю женщину, сидящую в кресле. Фрэнк оглядывается. Теперь становится понятно, почему здесь так темно и сыро. Последняя комната в восточном крыле. Та самая комната без окон, где обитает призрак Грустной Леди. Та самая комната, где когда-то переживала свои плохие дни Донна Уэй. Только подумав об этом, Фрэнк вздрагивает и вновь смотрит на женщину в кресле. На ней длинный белый халат, и она держит свечу у подбородка так, что ее лицо немного искажается. Вместо глаз — черные провалы, а кожа кажется неестественно желтой. Рот женщины расплывается в жуткой улыбке, а затем она говорит: — Майки все еще верит в мои сказки.