Mio caro Gianluca

Стояла середина декабря того же нелегкого года. Иньяцио, предварительно попрощавшись с нами, отбыл в Абруццо — за неделю до этого он получил от матери известие о скором приезде дальних родственников. Их семейство не отказалось бы от удовольствия видеть на предстоящих праздниках в своем доме и нас с Джанлукой, — как выразился отец Иньяцио во время непродолжительного телефонного разговора, но, отчетливо понимая, что у каждого из нас уже имеются собственные планы, особо настаивать он не стал. Джанлука же не видел срочной необходимости в таком скором расставании, а потому любезно и охотно согласился, стоило мне предложить ему погостить несколько дней или неделю (как ему самому будет угодно) в моем доме, где ему всегда были рады. Теперь же мы неподвижно стояли у берега раскинувшегося пред нами бескрайнего — как могло бы изначально показаться — моря, и терпеливо, старательно вглядывались в стремительно темнеющий, наливающийся тяжестью, подобной тяжести свинца, ночной синевой горизонт. Мы словно застыли в безнадежном, тревожном ожидании чего-то, неизвестного нам самим, что никак не желало претворять себя в реальность, заставляя нас томиться трепетным, волнительным предвкушением и внутренне терзаться различными рациональными и иррациональными предположениями дальнейших исходов еще не произошедших событий. Влажный морской ветер ласково трепал и без того спутанные меж собой густые волосы Джанлуки, — я же едва успел смущенно и растерянно спрятать робкую улыбку, неминуемо тронувшую мои губы. Не посмею скрывать: я украдкой наблюдал за своим приятелем, чей взор, — устремленный в чернеющую даль, — как мог я позволить себе подумать, был полон тайной печали — или, быть может, плохо скрытой немой тоски? Но в тот самый краткий миг он поднял взгляд — теперь он был озорно-задорен и искрился мальчишеским весельем; неужели мог я обознаться? неужели мне лишь показалось, будто в бесконечно ясных глазах его несколько мгновений назад судорожно дышала молчаливая грусть? Я был влюблен в блаженное, сладостное головокружение и слабую минутную дрожь, что пробуждал в моем теле его взгляд, обращенный ко мне, — в нем я видел, несомненно, больше цветущей жизни, нежели кругом: тусклая морская вода начинала казаться мертвой, а свежий тихий ветер становился для меня жгучим, громко свистящим в ушах ураганом, от которого хотелось сию же секунду укрыться в приюте ближайшего здания. Понимал ли я тогда, что это неправильно, что так быть не должно? — Нет, я не понимал; я был слишком глуп и слишком очарован им, чтобы предаваться напрасным размышлениям о природе своих чувств. Я не хотел думать, — но я хотел иметь возможность прикоснуться к нему и не быть неверно понятым или осужденным из-за своего секундного робкого желания. Я был жалким рабом своего бессознательного страха, овладевшего мной окончательно, — прежде я делал попытки противиться ему, и попытки те были тщетны: они с крахом разбивались о боязнь быть неожиданно отвергнутым и покинутым всеми, как стихийные волны бушующего негодованием океана разбиваются о величавые мощные скалы, грозно возвышающиеся над поверхностью глубокой воды. — Ты молчишь, — чуть слышно произнес Джанлука, всматриваясь в мое лицо. — Вовсе нет. — Что-то произошло, Пьеро? — непонимающе хмурясь, спрашивал мой друг, в ответ на что я лишь рассеянно качал головой. Вдруг теплые пальцы Джанлуки коснулись моей онемевшей от холода и бессмысленной, одолевавшей меня тревоги. — Твоя рука точно ледяная! — воскликнул он, продолжая участливо глядеть на меня широко раскрытыми в детском, наивном недоумении глазами. Я вздрогнул, — который уж раз за этот день? — и тяжело сглотнул липкий вязкий ком, ни с того ни с сего образовавшийся в моем горле и препятствующий свободному, незатрудненному ничем дыханию. Последовал внутренний отчаянный порыв нежно сжать его руку в ответ, чего под гнетом собственных мыслей я не смог сделать; секундой позже на грани здравого сознания промелькнула мысль о том, что надо бы освободить свою ладонь из пальцев приятеля, — но и этого я сделать не сумел, уступив тайному желанию о прикосновении к нему. — Не заболел ли ты? — озабоченно склонив голову к плечу, вновь поинтересовался тот. — Совсем нет, — следовал мой короткий, немного резкий, как мне позже смутно показалось, ответ. — Я не слышал от тебя за весь практически ни слова. Что-то не так? — Я лишь думаю, — едва ли не жалобно, горько вздохнул я, отчего Джанлука поспешно выпустил мою дрожащую ладонь из сладкого, нежного плена своих пальцев, — меня вновь объял безжалостный ознобный холод; мне вновь причиняли нестерпимую щемящую боль собственные непослушные мысли, беспрестанно жужжащие в моей голове, мешая любым мыслительным процессам. — Не расскажешь? — несколько отстраненный и, — о, как боялся я этого слова! — слабо безразличный голос приятеля ввел меня в немалое заблуждение, вовсе лишил возможности четко формулировать содержание ответа, что должен был следовать за заданным мне вопросом. Я вновь молчал, продолжая упорно вглядываться в синеющий приближающейся сумрачной ночью горизонт, боязливо прятавшийся за бескрайней морской гладью ровно так же, как сейчас я пытался поспешно скрыться, уйти от ответа, которого терпеливо ждал Джанлука незамеченным. И снова я чувствовал себя безжизненной тряпичной игрушкой в его неумелых юношеских руках. Милый Джанлука, если бы только мог ты знать то, о чем еще лишь догадывался я, если бы только мог ты увидеть то, что еще лишь безустанно пытался разглядеть я, — какое бы все это принесло мне благословенное, неземное облегчение! Настойчивые порывы ветра ослабевали и вскоре стихли вовсе. Теперь я отчетливо видел наше матовое отражение в хрупком зеркале морской воды, что было подернуто лишь мелкой пугливой рябью, что плавно скользила по его поверхности. Мы шли совсем рядом, и наши руки — приятно теплая и остро холодная — изредка соприкасались по своенравной воле чистой случайности. Джанлука уже не ждал ответа на свой заданный минутами ранее вопрос, придав своему лицу прежнее беззаботно-невинное выражение, словно недавняя ослепительная вспышка тревожного холода в его интонациях была лишь навязчивым секундным видением. Но я был абсолютно точно уверен: мне это не примерещилось, это было, я не являлся сумасшедшим. Не являлся ли? Скорее всего, меня можно назвать сумасшедшим: я был одержим человеком, шедшим со мной плечо к плечу, и от каждого невольного прикосновения я чувствовал ощутимую лихорадочную дрожь во всем изнемогающем под грузом пугающе неизвестного еще мне тогда чувства, теле. — Я же вижу, Пьеро, — в его голосе можно было расслышать тонкую капризную нотку: он справедливо требовал объяснения происходящему. Я не проронил ни слова в очередной раз: я никак не мог, не хотел и не смел объяснить все, что происходило со мной. Стонущий слабый вздох — и я в надежном плену его глаз, из которого без посторонней помощи мне не освободиться и при всем внутреннем горячем желании. — В далеком детстве… — тяжело начал я, испытывая неясную неуверенность и сомнение в необходимости продолжать, но ласковый внимательный взгляд — и я пугающе бессилен: перед самим собой, перед ним. — Я обнаружил в себе склонность к рисованию. Отчего я внезапно решил заговорить об этом? — если бы мог сам я знать! Нас цинично разделяло унылое натянутое молчание — чего я никак не мог терпеть: меня одолевал глубинный страх, истинная, настоящая природа которого не была мне известной. — Я не знал об этом, — снова вздох — однако уже робкий, грустный, тревожный, отчего я не преминул мысленно пожалеть о начатом разговоре, но я против собственной воли говорил дальше. — Моя семья не принимала этого — и меня оправили в летний музыкальный кружок, — напрасно старался я придать своему дрожащему от небывалого напряжения голосу наивную беспечность: все было напрасно. — Отчего же не принимала? — в словах Джанлуки — горькое разочарование; могло мне показаться, будто он едва сдержал рвущийся наружу жалобный стон-выдох легкого недоумения — но он лишь плотно сжал губы. — Им казалось, будто в этой сфере я не добьюсь большого успеха, — не стал долго медлить я с ответом. — Ведь никто не может знать наперед! — с ноткой плохо скрытого возмущения воскликнул мой друг. — Быть может, ты бы стал знаменитым художником. — Но тогда бы я не был знаком с тобой? — снисходительно улыбаясь, отстраненно предположил я. — Все в жизни к лучшему, Джанлука. — Не всегда, — он растерянно хмурит брови — и мне откровенно не нравится это, потому я спешу сказать: — Но к музыке же, как вскоре выяснилось, я имел гораздо более глубокое влечение, чего я не открыл бы в себе, если б не мой непреклонный ни перед чем отец. — Разве это плохо — делать то, чего желаешь? — он уже не слушал меня, не собирался отвечать, всецело погрузившись в собственные туманные размышления, в сумасшедшем круговороте которых оказался позже и я. — Нет, это вовсе не плохо, — убедительно заверил его я, — но ты не можешь быть уверен, что нуждаешься в этом. — Не нуждайся ты в этом — этого бы ты не хотел, — свободно парирует Джанлука, и я уже с усердным трудом мог подобрать дальнейшие слова, отчего я начал нервно запинаться, рассеянно путать пульсирующие в сознании мысли: стараться ухватиться за одну, затем отпускать ее снова, поспешно разочаровавшись в ней. — Чего ты хочешь сейчас? — в его голосе — снова невыразимая тоска, тесно граничащая с прозрачной мечтательностью, — как же хотелось мне сказать, доверительно сказать ему все! — но я лишь порывисто, неловко тянусь к его руке и крепко сжимаю в своей. Он смеется: мягко, задорно, по-детски, отчего на лице моем — восторженная, восхищенная улыбка, а через стремительное мгновение — я весело смеюсь вместе с ним. Я чувствовал себя невесомым: шагал — легко, мыслил — быстро и ясно, совершал какие-либо действия — осмысленно и мгновенно. Я был бесконечно счастлив тем хмурым пасмурным вечером, когда за хрупким стеклом окна горячо неистовствовал буйный ветер, усилившийся с неотвратимым приближением мрачной ночи. За ужином — я не мог есть, я лишь томительно думал: о Джанлуке, о себе, о произошедшем; отец пространственно предположил, что я болен, — и пусть все пропадет пропадом, если он был не прав, — потому что я действительно чувствовал в себе болезнь — сладкую, мучительную истому, разливающуюся душным теплом по всему слабому телу. Я шел к нему с изнуряющим томлением в душе, нуждаясь в непродолжительной, но оживленной беседе. Мои пальцы не слушались и дрожали под внимательным взглядом Джанлуки, когда я осторожно ставил две расписанные причудливыми узорами декоративные чашки на низкую прикроватную тумбочку. Комната тотчас наполнилась терпким дразнящим ароматом пряностей и некрепкого вина, добавленных в чай*. Мы взволнованно, задушевно разговаривали, попутно обжигаясь душистым напитком, перебивая друг друга, после торопливо шепча извинения и продолжая искренний шумный диалог вновь. — Я бы хотел увидеть твои рисунки, — вдруг сказал Джанлука; его глаза — блестящие, бездонные — полны умоляющего желания — я вынужден сдаться. — Я обязательно покажу тебе, — говорю в ответ я, вновь ощущая приятное тепло его ладони в своей собственной, — но позже. И он согласно кивает, умиротворенно положив голову мне на плечо, отчего я крупно вздрагиваю, но отстраниться, уйти от этого — не в силах: я слишком слаб. Секунда — тихая, светлая — и его сонная нежная улыбка — на моей шее; я глубоко и резко вдыхаю, чувствуя: выдохнуть уже не смогу. — Останься, — тихий, но внятный шепот — на моей коже. Я покорно остаюсь — конечно же! — в ту беспокойную, мятежную ночь с ним, но крепко заснуть мне, терзаемому непристойными мыслями и невольным трепетом, так и не удалось до серого мглистого, но теплого и уже спокойного рассвета. Что же я делаю? Что же ты делаешь, Джанлука? _____________________________________ * — излюбленный итальянцами рецепт чая; в состав входят: сухое полусладкое вино, тмин и клюквенный сок.