Варфоломеевская ночь

Адреналин, накрывающий с головой словно саван, делящий момент на «до» и «после», на каждого действует по-разному. Нельзя предсказать, что с тобой будет, когда выброс адреналина заточит тебя в вакуум своего влияния, лишая тебя воздуха, а кислородное голодание отнимет у тебя способность мыслить. Это как когда ты стоишь на краю пропасти, а внизу бушуют мощные, непокорные никому волны, словно руки, пытающиеся поймать тебя, но ты слишком высоко, поэтому они могут лишь кончиками пальцев прикоснуться тебе, и ты ощущаешь эти прикосновения, когда ледяные капли долетают и «садятся» на твою кожу. Ты стоишь, смотря вниз, на все это поражающее и ужасающее великолепие, от которого у тебя захватывает дух и подкашиваются колени, словно душа согласна броситься вниз, чтобы навсегда стать частью этой завораживающей картины, а тело подчиняется, подходя к краю. Ты дрожишь, потому что тебе страшно, но, так же, ты и счастлив, что можешь броситься прямо в руки всемогущего океана. Ты стоишь и не знаешь, плакать тебе или смеяться, грустить или радоваться, кричать или молчать, потому что хочется все сразу, и ты запутался, сам не знаешь, что чувствуешь и в то же время чувствуешь все, как ребенок, только что глотнувший воздуха, увидевший мир, напуганный и счастливый, всесильный и беспомощный. Ты и есть этот ребенок, потому что ты, как и он, по-другому, по-новому видишь этот мир и тебе все еще тяжело дышать, словно ты только учишься это делать. Ты как феникс, сгорел в огне собственного прошлого, в искрах собственного «я», превращаясь в пепел прожитой жизни, оживая уже новым человеком, который не знает, что есть зло, а что добро, не знает, кто он, кем был и кем может стать. Адреналин на каждого действует по-разному, но всегда, всегда момент, когда выплеск адреналина белой пеленой покрывает все твое сознание, меняет тебя. Хоть немного, но меняет. У Луи кружилась голова. Всего пару секунд, которые он словно был в другом мире – пустом, ослепляющем своим ярким светом, ужасающем своими бескрайними просторами, которые казались крошечной коробкой - в который перенес его адреналин. Эти секунды не казались ему годами, тысячелетиями. Совсем наоборот. Эти секунды прошли опасно быстро, выбрасывая его в реальность, в которую совсем не хотелось возвращаться, окунаясь в панику. Да, Томлинсона с головой накрыла паника. Он стоял, все еще вытянув руки, держащие пистолет, вперед, словно готов был снова, снова и снова нажимать на курок, хотя на самом деле он не смог бы. Когда он понял, что его палец все еще на спусковом крючке, постоянно дергается из-за дрожащих пальцев, то резко опустил руки и, даже не смотря на пистолет, сунул его в карман пальто, ведь теперь уже не от кого было скрывать наличие оружия. Гул в ушах Луи все не прекращался, и он стоял с запрокинутой назад головой, смотря на яркое из-за бесчисленных звезд небо, стискивая зубы от боли, порожденной шумом в своей голове. Ему казалось, что на самом деле он смотрел вниз, туда, где звезды, как маленькие, шустрые рыбки плавают и борются за корм, который кидал им Томмо. Этим кормом было все хорошее, что было в Луи. Он не хотел опускать голову вниз, потому что там лежало бездыханное тело, под которым, словно ковер, выстилалась лужа черной, как смог, крови. Но пистолет, который был еще горячий, казалось, обжигал его даже через ткань пальто и залпы выстрелов в его голове напоминали о том, что случилось буквально минуту назад. Шея Томлинсона затекла, руки дрожали, как у алкоголика со стажем, но он по-прежнему стоял на месте, словно прикованный навсегда остаться там, либо любуясь сверкающими звездами, которые лишь осуждающе смотрели на него, как сотни глаз родителей провинившегося ребенка, либо смотря на безмолвное тело, которое со временем бы гнило, иссыхало, превращалось бы в пародию на когда-то живого человека. Только когда сквозь шквал эмоций, разом нахлынувших на сознание Луи и затопивших все, что стояло на их пути, прорвался смех, Томлинсон пришел в себя. Он опустил голову, смотря на Гарри, который стоял на коленях и смеялся, то опускаясь и почти касаясь лбом золотого, в свете тусклого фонаря, асфальта, то запрокидывая голову назад, словно голова Стайлса оторвалась и теперь держалась на одном лишь сухожилии, как у болванчика прыгая туда-сюда. Гарри смеялся, заливисто и громко, таким смехом, после которого накрывает жестокий кашель, словно наказание за минуту веселья. Но Стайлс не веселился. Его смех был далек от определения «счастливый». Он больше напоминал приговоренного к смерти мученика, который молил Господа о спасении, не зная сна, и получил его, вырвавшись из оков смерти, которая уже почти схватила его. Луи смотрел на то, как смеется Гарри, пока не заметил, как тот держится за левый бок. Только тогда Томлинсон вспомнил, что было два выстрела, а он только раз нажал на курок. В тот момент мертвое тело, которое словно граница, словно испытание разделяло Гарри и Луи, казалось, превратилось в незначительный пустяк, ничего не значащий кусок мяса, который Томмо обошел, чтобы помочь подняться Стайлсу, смех которого постепенно стихал, превращаясь в тяжелое дыхание. Луи сел рядом с Гарри на колени, расстегивая куртку и убирая его руку с места, которое он зажимал, чтобы посмотреть, что там. Там была кровь. Не много, но это было неважно, ведь она была. Томмо провел пальцами по контуру футболки, пропитанной кровью, будто бы не верил, что это она и есть, ведь ему хотелось верить, что это просто пятно от кетчупа, шутка, как в тупых комедиях. Но это была кровь. И теперь она была на его руках. Луи поднял голову, не желая больше смотреть на рану, хоть он, по сути, и не видел ее целиком, только маленький кусочек, который было видно в дыру в ткани, проделанную пулей. Томмо посмотрел на Стайлса, но тот не отрывал взгляда от кровавого пятна, оттягивая футболку и снова отпуская ее, как маленький ребенок, который случайно испачкал кофту в песочнице и теперь пытался убрать его, но не мог. - Гарри, - тихо позвал Томлинсон, но тот не откликался, все еще заворожено смотря на место, куда вошла пуля, словно это было нечто прекрасное. – Гарри, посмотри на меня, - обхватив ладонями, что были в крови, лицо Стайлса, Луи поднял его голову, чтобы смотреть ему в глаза. – Все в порядке. Все хорошо. Все будет хорошо. Стайлс смотрел на Томмо вполне осознанным взглядом, прямым и сосредоточенным, даже немного радости плескалось в его глазах, которая слегка пугала Луи, но он списал все на шок. Томмо не убрал рук с лица Гарри, лишь продолжал водить большим пальцем, размазывая красные полосы по его щекам и губам, которые бесцельно шевелились, как если бы дрожали из-за холода. Луи знал, что нужно вставать, бежать к парням, спасать Гарри, но продолжал сидеть, ошарашено смотря на Стайлса, осматривая его всего, словно не верил, что он сидит перед ним. - Я жив, - это должно было прозвучать как утверждение, как заявление, но Гарри произнес это так, что больше было похоже на вопрос. Он не был адресован кому-то конкретно. Скорее просто вопрос, который хотелось произнести так, что не было сил. Как вопросы без ответов вроде «в чем смысл жизни?» или «есть ли Бог?». Вопрос вселенной, которая была, к сожалению, нема. – Ты спас меня. Я жив. Гарри привстал, перенося вес на колени, и Луи уже показалось, что тот сейчас встанет сам, поможет встать ему, и они вместе пойдут к парням, словно тот не ранен, но Стайлс подался вперед, почти наваливаясь на Томмо, и поцеловал его. Сильно, глубоко, без каких-либо нежностей и осторожности, потому что сейчас он нуждался в этом, нуждался так, как не нуждался в жизни еще пару минут назад, стоя под прицелом пистолета, нуждался сильнее, чем в воздухе и в солнечном свете, готовый навсегда остаться во мраке старой пристани, под мигающим светом ржавого фонаря, лишь бы не умирать и целовать, целовать, целовать эти губы, искусанные из-за волнения, обуреваемого на пути сюда. Стайлс целовал Луи, чувствуя, как кровь потекла с новой силой из-за смены положения и напряжение в корпусе, но он не прервался, потому, что Томмо ему отвечал с не меньшим рвением, с полной отдачей целуя его, втягивая носом воздух, не отрываясь ни на дюйм. Гарри терпел боль, потому что ее терпеть было легче, чем желание поцеловать Луи, ведь эту боль он терпел гораздо дольше, сдаваясь, наконец, притяжению и любви, которая в тот момент была как никогда сильна в нем, плющом овивая все его органы, все его мысли, шипами впиваясь в сердце, которое колотилось как бешеное, разрастаясь в размерах с каждым ответным движением Луи, что сам не мог больше сопротивляться, сдаваясь во власть того устрашающе прекрасного чувства, которое единовластно правит всеми людьми, забирая себе их души, сердца, тела, мысли. Все до последнего атома принадлежит любви и Томмо голов был отдать ей всего себя, лишь бы Гарри был жив, лишь бы и дальше чувствовать металлический привкус этого поцелуя у себя на языке. Когда до сознания Луи дошло, почему он чувствует металл на своем языке, он отстранился, тяжело дыша и паникуя с новой силой. - Нашли время, - упрекнул он их обоих, не тратя время на смущенные взгляды или глупые признания в любви, ведь сейчас гораздо важнее была жизнь Гарри, которая покидала его тело с каждой каплей крови. – Нам нужно идти. Томмо встал, морщась из-за ощущения в коленях, которые нещадно болели, помогая подняться Гарри, который стал бледным и тяжело дышал, но не из-за долгого поцелуя. Луи хотел перекинуть руку Стайса через свои плечи, чтобы помочь ему идти, но тот остановил его, взяв за оба плеча и наклонившись вперед. - Нет-нет-нет, ты не понимаешь, - зашептал он, с бешеным блеском в глаза, лбом почти упираясь в лоб Томлинсона. – Ты спас меня, Луи. Я бы был мертв, если бы не ты. - Да-да, я убил, чтобы спасти тебя, Гарри, - Томлинсон все же пошел вперед, помогая идти Стайлсу, не предавая особого значения своим словам, потому что если бы он задумался над тем, что говорил, то снова запаниковал бы, а он должен был сохранять хотя бы частички разума ради Гарри. – Давай разберемся с этим позже, ладно? – он повернулся к Гарри лицом, чтобы еще раз поцеловать его, но смог дотянуться только до уголка губ, поэтому просто прижался к нему на пару секунд, все еще помогая Гарри переставлять ногами и отстранился, смотря прямо в напуганные глаза Стайлса. Кажется, он только тогда понял, что ранен, что может истечь кровью и умереть, что ему уже тяжело идти и голова начинает кружится. Он по-настоящему испугался, но Луи не мог дать ему паниковать. Не тогда, когда Томмо не мог потерять его за толстой стеной страха. Поэтому он повторял все утешительные слова, которые приходили ему в голову, чтобы не дать Гарри опомниться и окончательно испугаться, пока он не отдал бы его в руки Хорана. – Все будет хорошо, слышишь? Это всего лишь царапина, да? Пустяк. Найл быстро все исправит. Ты ведь веришь Найлу? Да. Он помог вам с братом, он помог, когда ты упал в обморок, когда Эдвард обжегся об чайник и когда прищемил себе палец дверью. Ты помнишь, как он верещал? Смешно ведь было, правда? Ага. Ну вот. Найл поможет… - Луи! – Лиам подлетел первый, убирая за пояс брюк свой пистолет, который держал наготове. – Что там было? – детектив выскочил из-за угла, оставляя Луи и Гарри позади, когда Найл и Эд подошли к ним. - Потом, - отмахнулся Томлинсон, когда Найл и Эдвард забрали у него Гарри. Ему вдруг смертельно сильно захотелось оттолкнуть их, сказать убираться прочь, чтобы снова почувствовать Стайлса рядом. Но он знал, что это будет неправильное решение, поэтому, когда Эд и Найл усадили Гарри на заднее сидение, он устало захлопнул дверь со своей стороны и откинулся головой на спинку сидения. – Все потом. ~*~ Это не была поздняя ночь, поэтому дороги все еще были полны машин, а на улицах были компании людей, направляющиеся куда-то или возвращающиеся домой. Как только парни выехали на более-менее оживленную улицу, все происходящее минутами ранее казалось нереальным, прочитанным в какой-то книге или увиденным в каком-то боевике. Свет гниющего фонаря сменился на яркий свет тысячи огней таблоидов, окон домов, рождественских гирлянд, которые еще не успели снять. Тишина и тихие волны, бьющиеся о причал, сменились голосами людей, звоном колокольчиков над захлопывающимися дверями, сигналами машин, в которых сидели беспокойные, спешащие куда-то водители такси, ругающиеся на всех языках мира. Лиам тоже беспокойно стучал ногой, по полу машины, нервно поглядывая по сторонам, пока красный свет светофора светил ему прямо в лица, раздражая и пугая одновременно. Он то и дело смотрел в зеркало дальнего вида, чтобы проверить, все ли нормально у Гарри, но каждый раз убеждался в том, что все плохо. Стайлс полулежал спиной на груди брата и смотрел на действия Найла, который пытался остановиться или хотя бы уменьшить кровотечение, которое становилось только обильнее. Гарри следил за красными из-за его же крови руками Хорана, который то и дело стирал пот со лба, мучаясь с лезущими в глаза волосами, некоторые пряди которых стали розовыми и жесткими, смешавшись с кровью. Эдвард держал Гарри за руку, сжимая так крепко, словно это его тело пронзила боль, парализующей паутиной захватывая все тело, запуская паука-убийцу в его грудь, чтобы отравить ядом его сердце. Гарри только стискивал зубы, упрямо не желая кричать и проявлять слабость, ведь он даже раненый оставался таким же упрямым, как и всегда. - Что дальше? – спросил Лиам, когда загорелся зеленый свет и он поехал. Детектив не знал, куда ему ехать: домой или в больницу, наплевав на то, что Стайлс в розыске, потому что гораздо важнее было спасти ему жизнь, а вытащить из «Северолса» или куда его там отправят после, Пейн бы смог. Он бы все сделал для этого. Найл долго не отвечал, упрямо смотря на рану, словно от его взгляда она затянется, заживет, не оставив даже маленького шрама на память. Но кровь продолжала сочиться сквозь импровизированную повязку, которую Хоран наложил на рану, поэтому он взял руку Эдварда, не видящего ничего и положил на повязку, сильно надавив, чтобы он крепко держал и полез в карман, пачкая одежду в крови. - Сворачивай на Сент-Томас-Стрит как только будет возможность, - ответил, наконец, Найл, набирая нужный номер. – Там есть больница Святого Томаса. Нам туда. - Ты уверен? – Лиам встретился взглядом с Найлом, когда посмотрел в зеркало дальнего вида. - Я не смогу остановить кровотечение. Оно слишком сильное, - Хоран поднес трубку к уху, зажимая ее плечом, чтобы руками поправить повязку. – Мой друг поможет нам. - Ему можно доверять? – скептически просил Пейн. - Я уже три года храню втайне от его жены то, что я застукал его с ее братом за день до их свадьбы. Сейчас у него двое детей и он счастлив в браке. Он должен мне, - быстро объяснил Найл, не вдаваясь в подробности и говоря отчасти ложь, ведь на самом деле это он был в тот раз с Маликом, у которого на следующий день была свадьба. Но парням знать об этом было необязательно. Хоран предвидел, что что-то подобное могло случиться, ведь они ехали на встречу с опасным преступником и его головорезами, поэтому могла понадобиться помощь врача, а Зейн действительно был ему должен, так что не отказал бы. Поэтому вчера Найл позвонил ему и объяснил ситуацию, беря с него слово никому не рассказывать о том, что он узнал. - Алло? Алло, Зейн? Мы едем, - Найл замолк, еще раз осматривая рану и кивая сам себе. – Пулевое в брюшной полости. Нет, ребра целы. Возможно, задета толстая кишка, но не думаю, - Хоран снова замолчал, слушая собеседника, звуки голоса которого разряжали тихий стук пальцев Лиама по рулю и приглушенные стоны Гарри. – Не думаю, что он сможет идти. Куда? Ладно, понял тебя. Скоро будем, - отбросив телефон куда-то позади себя, Найл подался вперед, смотря на дорогу, чтобы определить, где они находятся, и обратился к Лиаму. – Подъезжай к северному входу. Ту часть здания закрыли на ремонт, переведя всех больных в южное крыло, поэтому мы можем остаться незамеченными, если будем действовать тихо. - Понял, - Лиам свернул, выезжая на маленькую улицу, которая была совсем темной и тихой, что было им на руку, ведь если бы они подъехали к больнице с южной стороны, то многие бы обратили на них внимание, останавливая и сообщая, что северное крыло не работает. Пейну не нужно было лишнее внимание. Никому из них не нужно было лишнее внимание. Им нужна была помощь. Луи сидел тихо все это время, смотря на свои руки, что были в крови и пытаясь оттереть красные пятна, что совсем не получалось сделать. Ему безумно сильно хотелось оказаться сейчас рядом с Гарри, словно он был в тысячи миль от него, хотя Томмо мог просто повернуться назад, протянуть руку и дотронуться до Стайлса. Но он продолжал сидеть на месте, даже не смотря назад. Томлинсон боялся дотронуться до Гарри и не ощутить тепла, почувствовав под подушечками пальцев лишь мороз кожи, отсутствие движений, пускай он и слышал, как Стайлс пытался сдержать стоны. Смешанные чувства разрывали Луи. Он хотел бы быть рядом с ним, чтобы держать за руку, целовать в лоб и шептать, что скоро боль пройдет, что скоро все закончится, но в то же время он хотел бы убежать, просто выпрыгнуть из машины на полном ходу и никогда не возвращаться, чтобы не знать, чем все закончилось, ведь если все закончится плохо, то он не будет этого знать, живя в неведении и с надеждой, что все, возможно, закончилось хорошо. Он понимал, что Эдвард его брат, поэтому он там с ним, а Найл имеет медицинское образование и может помочь, но все же жалел, что нет машин побольше, одновременно с тем радуясь, что ему не хватило места и он не видит, как кожа Гарри становится все более бледной, а футболка становится все более красной. Луи просто надеялся, что кровь с его рук отмоется, а Гарри будет в порядке. ~*~ - Давайте его сюда, - скомандовал Зейн, с которым парни даже не успели нормально познакомиться из-за ухудшающегося состояния Гарри, указывая на больничную кровать. Они все помогли перенести Стайлса с каталки на кровать, стараясь действовать как можно осторожнее, ведь каждый боялся сделать все только хуже Гарри, который и так уже почти не открывал глаза. Зайдя в палату, доктор Малик взялся за капельницу и стал раскладывать на металлическом столике инструменты, снимая с себя белый халат и оставаясь только в рабочей форме. – Теперь, все, кроме Найла, выйдете, - парни не сдвинулись с места, окружив кровать, на которой лежал Стайлс. – Ну же! Вы будете только мешать. У нас и так мало времени. Лиам, Луи и Эдвард ожили, быстро выбегая из палаты, чтобы не мешать и просто поскорее уйти из темной, плохо освещенной палаты, ибо нельзя было включать полный свет, ведь это было бы видно с улицы и привлекло бы внимание. Парни устроились на стульях в коридоре, который, так же, был темным. Все сидели тихо, не произнося ни звука, стараясь вообще как можно меньше шума производить, словно даже если они поменяли бы местами скрещенные ноги, это бы услышали в южном крыле и вышвырнули бы их отсюда, оставив Гарри умирать в палате. Эдвард старался успокоиться, убеждая себя в том, что с братом все будет хорошо, что Зейн и Найл ему помогут, и он не умрет от обильной кровопотери или каких-нибудь повреждений органов. Но он не мог перестать постоянно кидать взгляд на дверь палаты, в которой решалась судьба его брата, то отводя взгляд в сторону, то снова неотрывно смотря на дверь. В конце концов, он просто закрыл глаза, медленно вдыхая и выдыхая, чтобы хоть немного прийти в себя после всего, что случилось этим вечером. Он не мог поверить, что это все же случилось. Стайлс знал, что его брат рано или поздно влезет в неприятности, потому что он никогда не мог вовремя отступить, даже если и знал, что лучше не нарываться. Ведь Гарри всегда искал справедливости, дерясь с старшими парнями в школе, отстаивая свое мнение или защищаясь, когда те дразнили его из-за того, что он влюбился в одно из старшеклассников, играющего в баскетбол; всегда боролся до последнего, когда санитары уводили Эдварда, даже если он ничего и не сделал, просто потому что им весело было наблюдать за тем, как близнецы, единственные здоровые пациенты в клинике (а весь персонал знал, что они не сумасшедшие), страдают, когда их разлучают, разводя по разным палатам, больше похожим на камеры, не давая им увидеться неделями. Но Эдвард не думал, что все будет так плохо, что из-за этой жажды справедливости Гарри будет ранен, будет истекать кровью, будет умирать у него на руках, все медленнее и реже дыша. Стайлс не выдержал и, обхватив лицо руками, уткнулся в колени, тихо всхлипывая, ведь его брат, его близнец, в тот самый момент боролся за жизнь, а Эд ничего не мог сделать, ничем не мог помочь. Луи сидел, неотрывно смотря на свои руки, которые в странном больничном освещении были словно покрыты сажей или чернилами, которые расплывались черными следами и капали, капали, капали. Конечно, ничего не капало, и кровь на его руках уже давно засохла, стягивая кожу, но Томлинсону казалось, что этих «чернил» становилось все больше, что они ползли по его рукам, захватывая все его тело. Он уже не помнил о том, что это кровь Гарри, за которого он так переживал, осторожно убирая волосы с его лба, когда они с парнями перенесли его на кровать, за которого он так боялся, когда Стайлс издал последний хрип, вдруг надолго замолчав, но все еще продолжая дышать, которого он так любил, желая встряхнуть, накричать, лишь бы он открыл глаза, цепляясь за его обессиленные пальцы, стоя около кровати, пока Зейн не сказал всем выйти. В тот момент Луи забыл о том, что это кровь Гарри, которого успел подстрелить тот охранник Ричарда, которого убил Томмо, потому что ему казалось, что кровь именно этого мужчины была у него на руках. Он смотрел на нее, не видя больше ничего, как когда видят ангелов, а вокруг них только белое свечение, только вот Томлинсон не видел ангела, а вместо белого свечения была затягивающая своими сетями тьма, тянущая его на дно. Луи казалось, что он все еще чувствовал горелый запах, как после выстрела, а в голове снова стоял гул, перемешивая мысли, сплетая из них одну молитву о спасении души. В этот момент из палаты вышел Зейн. Его форма была в пятнах крови, но он был сосредоточен и серьезен. Парни подорвались, надеясь, что все закончилось и с Гарри все хорошо, но доктор только выставил руку вперед, прерывая все молчаливые вопросы одним движение, обращаясь к Эдварду: - У него большая кровопотеря, - Зейн быстро взглянул в небольшое окошко в двери, следя за тем, что там происходит. – Нужна твоя кровь. - Да, конечно, - Эдвард зашел в палату даже раньше, чем Зейн пригласил его, закатывая рукав свитера. Лиам и Луи остались одни в длинном и пустом коридоре. Если Эдвард переживал за Гарри, потому что тот был его братом, то Лиам переживал за Луи, который был ему как брат. Нет, он ужасно переживал за Стайлса, даже чувствовал, что ответственен за случившееся, что это полностью его вина, ведь это он – взрослый, здравомыслящий мужчина -, повел еще совсем молодых парней, своих друзей, которые были ослеплены яростью и совсем не умели контролировать свои эмоции, на встречу с преступником, который пятнадцать лет держал полицию на коротком поводке. Но Пейн ничем не мог тогда помочь Гарри, но мог помочь Луи, который, уронил голову на руки, локти которых были на коленях. Лиам встал со своего места напротив Луи и, подойдя к другу, сел на корточки перед ним. - Эй, Томмо, - позвал Пейн, убирая руки Луи с его лица, чтобы посмотреть ему в глаза. – Ты в порядке? Луи посмотрел на него таким убитым взглядом, таким мрачным, шокированным взглядом, что Лиам чуть было не отпрянул назад, испугавшись. - Я убил человека, - шепотом сказал Томмо, как если бы рассказывал Пейну очередной секрет, которых тот знал тысячи, но вот только в этот раз он не смеялся и не подкалывал Луи, дразня рассказать всем его глупую тайну. – Смотри, - Томлинсон протянул вперед свои руки. – Они все в крови. Я убил его. Пейн предчувствовал, что случившиеся не обойдется, но все же надеялся, что не будет так плохо. Томмо сидел, прозрачным, как мыльный пузырь, взглядом смотря то на него, то на свои руки, все протягивая и протягивая их ближе к Лиаму, чтобы тот посмотрел, чтобы тот убедился в правдивости его слов, как ребенок, который открыл для себя что-то новое и хотел поделиться этим со всеми. Пейну было больно смотреть на такого Луи – потерянного, напуганного, дрожащего. Он так боялся, что это сломает Томмо, сделает скованным, рассеянным, пугливым и одиноким. Лиам не мог позволить Ричарду сделать из его жизнерадостного, веселого, живого друга бесчувственную куклу, которая боится сама себя. - Тшш, все в порядке, - Лиам встал, потянув Луи за руки, чтобы тот тоже поднялся и тот поддался, вставая, но все еще не понимая, что делает, как под гипнозом. - Нет, не в порядке, - отрицательно покачал головой Томлинсон, не останавливаясь. – Я убил его. Убил. Убил его. Там была кровь, Лиам. Много, очень много крови. И он лежал лицом вниз, не шевелясь. Я убил его. Лиам вел Томмо в туалет, чтобы отмыть кровь с его рук и привести его в чувства, слушая все что бубнил друг, от чьих слов в горле детектива встал ком, мешающий дышать и говорить, потому что Пейн знал, что Луи никогда не простит себя за это, пусть у него и были причины выстрелить в охранника, ведь он, черт возьми, спасал Гарри. - Вот так, смоем это, да? – Пейн обращался с Томмо как с ребенком, отмывая кровь с его пальцев, пока тот стоял и смотрел в свое отражение, поражаясь, насколько изменилось его собственное лицо. Луи смотрел в зеркало, не узнавая себя. Это словно был совсем другой человек. Глаза опухли. Разве он плакал? Может, когда ему показалось, что на заднем сидении стало подозрительно тихо, и Гарри перестал хрипеть? Или когда он тихо позвал Стайлса, а тот не ответил, продолжая лежать с закрытыми глазами, бросая тень от ресниц на мертвенно белую кожу? Сам он тоже был бледный, кожа словно стала тоньше и прозрачнее, выставляя на показ все вены, сосуды, делая мешки под глазами еще больше и заметнее. На скуле, на лбу и на подбородке были бледные полосы крови, оставленные пальцами и губами Гарри. Гарри. Боже, как он мог думать о том мертвом человеке, когда в палате за стеной Гарри истекал кровью? Вдруг все, что случилось, вообще все, что было с ними за эти месяцы, было напрасно? Все их действия, что бы они ни делали, вели их к этому моменту. К этой потере. Что, если Луи мог потерять его вот так просто? После всего, что было между ними. После страха, боли, разочарования, напряженности, неловкости, веселья, смеха, щекотки, поцелуев, шепота, откровений, поддержки, слабости, слез, объятий, рассветов. Что, если это были лишь игры судьбы, которая дала им шанс узнать друг друга, быть друг с другом, полюбить друг друга, а потом собралась отнять все, что подарила, забрав одного из них? Неожиданно Луи вырвал руки, которые намылил Лиам и, поставив их по бокам от раковины, оперся на них. Дышать было тяжело, горло и глаза уже болели, но плакать и кричать хотелось с новой силой, словно в нем проснулось второе дыхание. Томлинсон опустил голову, слушая, как из крана бежит вода и остался стоять так, пока Лиам вдруг не сказал: - Ты не убил его. Луи резко поднял голову, от чего хрустнула шея, но он не обратил на это никакого внимания, пораженно смотря на Пейна. - Что ты сказал? – севшим голосом спросил Луи. - Я видел, как тот парень поднимался, когда ты привел Гарри к машине, - сказал Лиам, моя собственные руки. - То есть, я никого не убил? – недоверчиво спросил Луи, шевеля чистыми, все еще в мыле, пальцами. - Да, ты никого не убил, - кивнул в подтверждение Пейн, закрывая кран. И Томмо не обязательно было знать, что, когда он осмотрел место, откуда пришли они с Гарри, тот мужчина лежал неподвижно, а лужа крови лишь увеличивалась в диаметре. Луи очнулся, смывая со своих рук мыло и умывая лицо, очищая его от крови и слез, от усталости, паники, шока и страха. Осознание услышанных слов медленно, как тягучая конфета проникало в его голову, даря облегчение, снимая огромный груз с души, возвращая здравость мысли и свободное дыхание без чувства скованности в груди. Томлинсон хотелось смеяться от этого ощущения, от легкости, которая имела опьяняющий эффект, но он лишь улыбнулся, мокрой ладонью проводя по лицу. Если тут все обошлось, то и с Гарри все будет в порядке, решил для себя Луи. Когда они вернулись к палате, в которой все еще был Гарри, Зейн сидел на одном из стульев. Он повернулся, когда услышал звуки приближающихся шагов, устало сжимая переносицу и встал, когда Лиам и Луи встали перед ним. - Все, что я смог сделать с теми немногочисленными ресурсами, что у нас были, это зашить входное и выходное отверстия, продезинфицировать рану, наложить повязки и дать ему лошадиную дозу морфия, - Зейн отошел, пропуская в палату парней. – Мне нужно идти, но я вернусь, чтобы проверить его состояние. - С ним все будет хорошо? – Луи остановился и задал вопрос, потому что ему нужно было от кого-то это услышать. - Он еще очень слаб. Слишком много крови потерял, а у его брата мы не смогли взять столько, сколько ему нужно, - не стал давать ложных надежд доктор Малик. – Но он будет в порядке через пару дней. Сегодня пятница, а ремонт начнется в понедельник. Так что до вечера воскресенья вы можете пробыть тут, чтобы я иногда заходил и проведывал его, менял повязки. - Спасибо вам, - Лиам ответил за Томмо, который уже ушел в себя, думая лишь о том, что Гарри жив и с ним все будет хорошо. - Не стоит, - отмахнулся Зейн, перед тем как уйти. Лиам и Луи переглянулись, видя отражение радости в глазах друг друга и зашли в палату, будучи уверенными, что все позади и теперь все будет в порядке. ~*~ Гарри проснулся в полной темноте и тишине. Сначала ему показалось, что это было то самое место между жизнью и смертью или просто пустота, куда души отправляются после того, как их человеческие носители умирают. То самое место, из которого никто и никогда не возвращался, чтобы объяснить, куда попадают души после смерти людей. То самое место, где не холодно и не жарко, где нет солнца, но и нет тьмы, где ты один, но чувствуешь сотню глаз, не моргая смотрящих на тебя, где нет эмоций, чувств, которые являются одной из земных вещей, присущей людям, где не страшно, потому что страха тебе тоже не оставляют. Где ты потерян, не знаешь, куда идешь, но продолжаешь идти, не видя дороги, потому что это все, что тебе остается. Идешь и надеешься, что впереди будет что-то, что будет отличаться от пустоты, которая тебя окружает. Он уже было решил, что умер, истек кровью на заднем сидении машины Лиама, что все кончено, и он больше никогда не увидит своих друзей, а его отец так и останется у Ричарда. Но потом Стайлс почувствовал ноющую боль в боку и, дотронувшись рукой до повязки, он понял, что может шевелиться и чувствовать, а после того, как глаза привыкли к темноте и он увидел очертания комнаты, в которой находился, Гарри убедился, что жив. Должно быть, он был в какой-то вип-палате, потому что там была лишь одна кровать, а рядом были диван и кресло для посетителей, на которых сейчас спали его друзья. Лиам сидел в кресле, уместив подбородок на собственном кулаке, а Луи, Найл и Эд полулежали на диване, переплетя конечности. Гарри знал, что парни очень вымотались, переживая за него. Он понимал, что поступает безрассудно, когда угрожал Ричарду, но все равно должен был попытаться сделать хоть что-то. Это было глупо, и последствия говорили сами за себя. Стайлс посмотрел на парней, которые, устав от потрясений, спали, почувствовав слабость после того, как адреналин покинул их тела, выжив до капли все, что только было. Гарри смотрел на них и чувствовал вину за то, что втянул их в это дело. Даже своего брата он втянул, с самого начала убеждая его, что их отец жив, что все, что говорила полиция – бред и он не мог погибнуть. Из-за него Эдвард тоже оказался в «Северолсе», из-за него его накачивали неизвестными препаратами, запирали в одиночной палате, называли психом, натравливали на него других пациентов, чтобы посмотреть на эти бои и сделать ставки. Из-за него Эд решил сбежать, ведь это Гарри все придумал, Гарри решил, что пора что-то сделать и сделал, чтобы помочь себе и брату, чтобы довести дело до конца и отыскать отца. Из-за него Эдвард теперь был под угрозой, ведь тогда, когда Гарри избил помощника Ричарда на маскараде, с ним был Эд и Ричард мог объявить охоту на него, думая, что Эдвард тоже знает адрес его «сокровищницы», где он держит похищенных людей. Из-за него Эд стал другим, ведь его дух сломили в клинике, унижая и обращаясь с ним как с животным, как с настоящим психом. Все это была вина Гарри, и он знал это, он принимал это. Гарри посмотрел на Лиама, который, как старший брат, всегда заботился о них, хоть и не знал толком. Но он помог им, помогал до последнего, рискуя собственной карьерой, собственной жизнью, ведь все это было чрезвычайно опасно для него, ибо кто-то что-то мог заподозрить, сообщить главе полиции, а тот бы уже разобрался, увольняя Пейна или предпринимая более радикальные меры. Да еще и Сэнди во все это ввязалась, а у нее ведь семья. Стайлс не знал лично Сэнди или ее жену, которые помогли Лиаму достать сигнал бедствия, но был безумно им благодарен, ведь те рисковали из-за дела, в раскрытии которого не были заинтересованы. И да, они делали это ради своего друга Лиама, ибо тоже не знали близнецов и даже не знали, что Пейн знает, где они, но все же он был благодарен этим двум храбрым женщинам. Найл как всегда отвоевал себе больше всего места, головой лежа на плече Луи, а левую ногу уместив на бедрах Эда. Стайлс чуть улыбнулся, задаваясь вопросом: почему Найл поверил им? Почему он не стал, как другие врачи и санитары, играть с ними в их жестокие игры, почему не стал издеваться, а сам, поняв, что они не сумасшедшие и что им не место в клинике, стал добиваться их с братом доверия, чтобы помочь? Зачем ему было это нужно? Зачем он решил ввязаться в эту опасную затею? Ведь если бы ничего не вышло, если бы близнецам не удалось бы сбежать, то Найл потерял бы все. Даже когда все получилось, Хоран потерял работу, не мог вернуться домой, потому что нужно было помогать Гарри и Эдварду в поисках отца, а ведь он мог бы дальше жить обычной жизнью, закончив свое знакомство с близнецами после их побега, чтобы вдруг не попасться. Но он остался с ними, помогал, как мог, приглядывал за Гарри, который был слишком скрытным, боясь что-либо кому-либо рассказать, всегда помогал прийти в себя Эдварду, который больше всех пострадал от пребывания в клинике. Найл всегда был рядом и Стайлс был ему благодарен не меньше, чем остальным. Гарри посмотрел на Луи, который спал, свернувшись калачиком, насколько это позволяли место и еще два тела рядом. Стайлсу показалось, что он снова почувствовал боль, но уже гораздо сильнее и не в боку, куда попала пуля, а выше, туда, где сердце. Он думал о том, сколько всего ужасного Томмо перенес из-за него. Они так бесцеремонно ворвались в его тихую, размеренную жизнь, давя своим присутствием, пугая своим видом, ничего не говоря о том, кто они и почему пришли к нему. Стайлс втянул его в свое расследование, отнимая у Луи свободное время, которое тот мог бы провести где-нибудь на море или путешествуя с друзьями. Из-за него Томлинсон рискнул своей безопасностью, ведь близнецов могли найти у него и тогда бы он стал тем, кто укрывал у себя разыскиваемых сумасшедших; рискнул безопасностью даже дважды, когда позволил Гарри выходить из дома, из-за его прихоти ощутить свободу, хотя мог бы и не менять своего решения после того, как категорично запретил ему выходить; рискнул своей дружбой с Лиамом, ведь Пейн был полицейским и если бы он не согласился помочь, тогда детективу пришлось бы сдать своего друга, ведь это его долг. Луи все время боролся с собой, пересиливая собственные страхи, желания, какие-то привычки, от которых пришлось отказаться. Томмо всегда хотел помочь ему, самоотверженно кидаясь навстречу всем сомнениям, всем преградам в виде стереотипов и собственных фантазий, которые не были правдивыми. Томмо хотел ему помочь, хотел узнать его, понять, почему он не спит, даже если не мог ничего с этим сделать. Он словно чувствовал, что бессонница была лишь дверью, за которой была комната с кучей спрятанных сомнений, тайн и страхов, навеянных четырьмя годами внушения, которые оставили свое место в душе Гарри. И Луи открыл эту дверь, устраивая там генеральную уборку, выбрасывая весь хлам в виде всех сомнений Стайлса, оставляя там только свою веру в него и доверие, о котором Гарри так мечтал. Гарри и сам не заметил, как влюбился в него. Это не было мгновенно, как могло показаться. Это накапливалось несколько месяцев, как клубок, наматываясь каждой узнанной деталью, каждый секретом и откровением, становясь все больше, все сильнее и могущественнее, чем-то, чему уже не было места в сердце Стайлса, поэтому это нечто захватило все его тело, порабощая его мысли, управляя его телом. С каждой нотой смеха, с каждой улыбкой или радостным взглядом Луи, адресованными ему, Гарри чувствовал что-то, напоминающее ощущение, когда разминаешь затекшую конечность и ее начинает неприятно колоть, только вот эти покалывания были похожи на сотню фейерверков, которые взрывались внутри него, искрами рассыпаясь и опаляя все внутри него, освещая своим необычным свечением все потаенные темные углы в сознание Стайлса, что оставила после себя клиника. С каждым днем это чувство становилось все сильнее, фейерверки становились все больше, их свечение становилось все ярче. Когда Луи снова почувствовал себя в опасности рядом с ним после увиденного на маскараде, все фейерверки словно потухли, погружая такой яркий мир Гарри в кромешную тьму, где он шел наугад, зовя невидимых людей на помощь, моля найти его и вывести на свет. Но он понимал, что сам напортачил и только сам может все вернуть. Именно тогда он окончательно осознал, что это чувство внутри него, напоминающее маленькие разряды тока, не было просто привязанностью или симпатией, потому что просто человека, который был ему симпатичен, он так сильно не боялся бы потерять, готовый сделать все, все что угодно, лишь бы снова завоевать доверие, так легкомысленно потерянное. Тогда Гарри и понял, что то, что он чувствовал к Луи – любовь. И смотря на всех этих парней, которых он любил по-разному, но одинаково сильно, Гарри чувствовал себя самой настоящей проблемой, которая приносила и будет приносить в их жизни только боль и разочарование. Стайлс понял, что не может больше подвергать их опасности, не может больше рисковать самыми дорогими людьми, которые у него были, потому что это было неправильно. Гарри не знал, что им движет: желание защитить близких, морфий, растворившийся в его крови или и то, и другое, но он встал с больничной кровати и, последний раз бросив взгляд на парней, вышел, оставаясь незамеченным. На нем все еще была его футболка, которая стала тверже из-за засохшей крови, но это было лучше, чем если бы у него была одна куртка, капюшон которой он натянул до самого носа. Говорят, что Нью-Йорк никогда не спит, но центр Лондона не менее оживлен ночью. Стайлс вышел, жмурясь из-за яркого света фонаря, который залил своим белым светом все крыльцо северного входа больницы. Не понятно было, зачем он работал, ведь был уже рассвет, когда Гарри вышел из здания больницы. Было шумно, видимо где-то случилась катастрофа, потому что машины скоро помощи одна за другой подъезжали к южному входу, разрушая ночную тишину воем сирен, передавая больных дежурящим врачам, а те, везя пострадавших на каталках, громко сообщали им что и с кем случилось. Гарри быстро перешел улицу, прошел по переулку и оказался в центре города, где у обочины стояли, минимум, пять машин такси. Он сел в первую, не боясь, что его узнают, потому что, возможно, через несколько часов найдут его обуглившийся, распухший от воды или разрезанный на сотню кусочков труп и ему уже будет плевать, приедет ли за ним полиция или нет. Гарри уже нечего было терять кроме друзей, но именно чтобы уберечь их, он обрубил концы. - Куда едем? – спросил таксист, даже не смотря на Стайлса. - Бромптон Роуд, 16, - назвал адрес «сокровищницы» Гарри, не оборачиваясь, чтобы не захотеть вернуться обратно.