Кузя

Первым, кто встретил меня на пороге Дома, был Кукуцаполь. Мак нарисовала это существо маркером на стене у двери, сказав, что он будет охранять дом от злонравных посетителей. Следующим в дом вошел Маркс, и ему на голову рухнул косяк. - Вообще-то, планировалось, что он будет кидаться кабачками, а не косяками... –осторожно произнесла девушка. К кабачкам она питала глубокую нелюбовь, потому что прошлым летом ее заставили убирать их урожай в несколько соток. - Кабачоковый Кукуцаполь? – любопытно уточнила я. - Кабачковый, – поправил Маркс, потирая голову. – Развели тут госохренеж … - Кабачковая может быть икра, - важно возразила Мак. – А Кукуцаполь - кабачоковый. Маркс бросил на нее презрительный взгляд. Все уже тогда поняли, чем кончится их история. Вечерами мы собирались в гостиной, кто на столе сидел, кто на больших цветных подушках у камина, дядюшка разрешал даже на подоконник залезать, приносил нам чай с гвоздикой и сушеным апельсином, давал по горсти крекеров в форме рыбок и начинал рассказывать истории. Мак всегда строила у камина баррикаду из подушек и никого к себе не подпускала, сидела, как кошка на присвоенной крыше, гордая, грациозная и хитрая, но стоит приглядеться - до безобразия простая: черноволосая девчонка в зеленых джинсах, дранных на одно колено. Дело было в ее глазах. Мак убирала волосы за ухо, оборачивалась через плечо и просто смотрела. На этот взгляд молиться можно было, не в церкви перед иконами, а на асфальтных дорогах, залитых лужам, с прорастающими сквозь трещины маками и ромашками, где за правым плечом дожди, а за левым туманы. Где иди хоть босиком, хоть на каблуках, прячь солнце в волосы, а мечты под ключицы, рисуй на запястьях маршруты и сверяй дни по компасу. Все дороги жизни умещались в ее глазах. Я гадала, знает ли она об этом. Когда я зашла в зал, Мак постучала рукой по соседней подушке. Я радостно плюхнулась рядом с ней, и с тех пор это стало моим местом. Страшно гордилась потом, что такой чести не удостаивался больше никто. Конечно же, эта «честь» была сущей глупостью, Маркса устраивало место на подоконнике, Мишку – на столе, а Шляпника с Семкой – на мягком диване, но попасть в неизведанный уютный мирок хотелось всем, потому что слишком много там было загадочного и простого. - Какой кошмар, - девушка стянула с моих волос резинку и начала по-хозяйски расплетать колосок. В моих глазах она была взрослой, как и Маркс. Какую взрослую тетеньку убедишь, что тугие косы тебе не нравятся, мешают и выглядят некрасиво? Тебя все равно заплетут. А Мак приятельски потрепала меня по волосам и сказала, что никому нельзя давать волю выбирать твою внешность. Я сижу на пыльной подушке у камина и вспоминаю ее уроки. Хорошо, что у меня водостойкая тушь. Клички придумала я, восприняли со смехом, но переняли быстро. Со мной в спальне жила Мишура, помню ее светлые волосы в хвостиках, коричневое платьице и бинт на правом запястье – растяжение после неудачного падения. Девчушка была старше меня всего на год, вечерами мы валялись на одной кровати, закинув ноги на стену, обсуждали любимые нами эклеры со сгущенкой, дураков-одноклассников и Маркса. - Классный он, - говорила Мишка. – Сильный, взрослый, а смешной какой… Мишка – потому что кричать с крыльца: «Мишураааааа» было не удобно, вот и заменили прозвище на более звучное. Семерка, которого сократили в Семку, был профессиональным фокусником и карточным шулером. Шляпник, рыжеволосый и зеленоглазый, походил на книжного героя. У него была традиция в первый день лета срывать с головы случайного прохожего шляпу и носить ее потом все лето. Я стою на чердаке и глажу пальцем надпись, выцарапанную на балке. «Территория Маркса и Кузи. Без ракшаса». Улыбаюсь и смеюсь беспричинно, как тогда. - А зимой вы здесь один живете? Дядя улыбнулся одним уголком рта, на мгновение хитро прищурился – в этом жесте они с Марксом были похожи как две капли воды. Покачал головой, скрестил руки на груди и прислонился к спинке кресла. - Есть у меня на чердаке сосед, ракшасом звать. Есть среди нас иноверцы? - Я атеист, - отозвался Шляпник. - Уважаю, - серьезно кивнул дядя. Уважал он почти все, не понимал, но уважал. - Ракшас – это демон из религии буддистов. Очень страшное существо. Вредное, коварное, беспощадное. За ватрушки с творогом и изюмом мне воспоминания продает. - Неправильный какой-то демон. - А ты видел правильных? – усмехнулся дядя. – То-то. Может, он и не демон вовсе, так, нежить, падкая на сладкое. Составляет мне компанию, когда скучно. Но летом звереет. - Солнце не любит? - Вас. - Познакомиться можно? – тут же полюбопытствовал Маркс, ожидая услышать сказочную, логично обоснованную отговорку, но дядя любезно указал на коридор. - Отлично. В двадцать два ноль-ноль жду всех у лестницы на чердак, дамы в платьях, парни в шляпах, с меня шампанское. В двадцать один ноль-ноль Маркс подкараулил меня в коридоре. - Мы уже идем знакомиться с ракшасом? - Угу, - кивнул парень, протягивая мне руку. – Только очень тихо. - А как же платье?! – спохватилась я. - Да ты и так красивая. До лестницы я шла, восхищенно распахнув глаза и боясь шевельнуться. Красивая. ОН сказал, что я красивая. А поняв, что он крепко держит меня за руку, и вовсе потеряла дар речи. Вот круто-то! С Мишкой такого не было. - А шампанское где? – полюбопытствовала я, карабкаясь по лестнице. - Ты мелкая еще. - А ракшас тоже мелкий? - Нет. Он слишком правильный. Даже пугать нас не захотел, меня попросил помочь. Я обернулась через плечо. - Правда? - Правда, лезь давай. На чердаке было холодно, свет пробивался с нижнего этажа сквозь щели между досками, пространство захламляли кучи коробок и старая мебель. Темнота ластилась к рукам черными котами, я даже чувствовала их щекочущие прикосновения, ежилась. Маркс залез в одну из коробок. - Ты ведь не боишься темноты? - Не-а. Я продолжала восхищенными глазами осматривать чердак. - Тут здорово. - А если я тебя здесь одну ненадолго оставлю? Ничего? - Не-а. Ракшас меня не съест? Маркс усмехнулся и открыл другую коробку. - Ты так спокойно об этом спрашиваешь. Думаю, не съест. Я чихнула. - Будь здорова и счастлива. - Спа… апчхи! - Еще здоровее и счастливее. Я снова хотела поблагодарить, но чихнула в третий раз. - Да не наглей ты, оставь счастья и здоровья другим. Иди сюда. Сейчас превращу тебя в сводную сестру ракшаса. - Зачем? – отшатнулась я. – Я не хочу! Я лучше твоей сестрой буду. - Действительно, - хмыкнул парень, опускаясь на корточки, чтобы быть со мной наравне, в руках он держал дырявую занавеску. – Будешь моей сестрой. Но ракшасу поможешь, а то я обещал. Просто побегаешь по чердаку, пошумишь и погремишь, когда мы придем. Хорошо? - Хорошо, - кивнула я. …ребята драпали с таким визгом, что внеурочно разбуженный дядя выбежал в коридор в пижаме, со светильником с болтающимся шнуром в руке. Пока они, пытаясь выровнять дыхание, объясняли, что произошло, мы с Марксом сидели у лестницы и смеялись. - Отличная работа, Кузя, - парень протянул мне ладонь, я дала «пять». - Кузя? - Ну, да. Ты чумазая сейчас, растрепанная, как домовенок. Кузя - странное, несуразное существо, идеальное для меня прозвище. Я только сейчас поняла, что прозвища всем дали идеальные. А у Маркса как было, так и осталось имя. Он стал заводилой. Это он учредил собрания за завтраком, на которые приходил в штанах от пижамы с розовыми зайцами, это он разрешил выходить из дома через окно и спускаться на первый этаж по перилам, это он научил нас строить плоты и устраивать морские сражения, это он заставил Семку бросить курить (мальчишка был младше его на два года). Я раскрываю на кухне окно, впуская приторный воздух. Лето здесь начиналось с завтрака из свежих яблок и тостов с вишневым джемом, с планов на предстоящие месяцы, со споров, кто что успеет сделать и кем стать. Я стою и думаю, как эгоистично было с нашей стороны забирать лето - живое, настоящее, неудержимое и бесшабашное - одним лишь себе. Я точно знала, так больше никто не жил. Так потом даже я не жила.