Кузя

Когда мне было четырнадцать, в жизнь дома влилась добрая осень. Июнь проходил в дождях и кудрявых тучах, по сырой траве ступали ботинки и кеды, мы таскались по улицам, измеряя шагами небо. Дождливым летом воздух - лестница, мокрая и воздушная, но ощутимая ровно настолько, чтобы поднимала над землей. Маркс объявил лето апельсиновой осенью, когда в глаза ему бросилась Мишка в короткой кофте с принтом апельсина и сырыми волосами. На руке девушки снова был бинт, теперь уже следствие знакомства с собакой. - Вот, типичная осень, - улыбнулся он. – Сырая, подбитая, но красивая. У Маркса все были в чем-то красивые, любить людей его научила Мак. Когда совсем размокропогодилось, я умудрилась заболеть. Отменив все прогулки, Марк перенес апельсиновую осень в дом. В камине трещал, не переставая, огонь, ребята скользили по полу в шерстяных носках, дядя мастерил игрушки в мастерской. Мак разрисовывала стены дома и потолок чердака, Мишка постигала кулинарию, Шляпник пытался постичь ее сложный характер, Семка оттачивал мастерство владения картами. Маркс носил мне чай с вареньем в кровать, мастерил из бумаги журавликов и развешивал по потолку. Я не могла смотреть на него без улыбки. Как он меня терпел? Дважды случайно рвала его куртку, в которой грелась, жульничала в карты, чтобы его подставить, чуть не разбила мотоцикл, когда дал порулить. Тридцать три несчастья каждое лето, к августу парень уже всем сердцем мечтал меня убить, но мужественно нес крест брата: ерошил и без того непослушные волосы, показывал новые созвездия и заставлял пить молоко. Чтобы доставала ему хотя бы до плеча. Я иду по дому, слушая, как стучат каблуки. Теперь мы одного роста. Я знаю еще несколько созвездий кроме Большой и Малой Медведицы. Кожаную куртку ношу уже второй сезон. На права так и не сдала. Когда дождь утихал, Маркс кутал меня в плед и выносил на веранду, качал на плетеных качелях и рассказывал о планах на будущее. Хотел поступить на архитектора, уехать в другой город, завести черепаху в съемной квартире, безумно по всем нам соскучиться и вернуться летом в этот дом. Мне хотелось, чтобы его мечты сбылись. Так бывает, смотришь на человека и понимаешь, сколько у него еще впереди, думаешь: «Только не отступай, пожалуйста, не отступай». Я опускаюсь на плетеные качели, противный скрип заполняет двор. Где-то на уровне мыслей проскальзывают слова: «Мне так повезло с сестрой». Вечерами – все тот же чай с гвоздикой, Мишкины апельсиновые пироги и мешок орехов, которыми нас кормили парни. Дядя поправлял очки, накидывал на плечи плед из лоскутов и рассказывал. Он говорил о волшебстве, как говорят о погоде, и мы точно знали, в какую жизнь брать зонт, а в какую не надевать даже кеды. - Волшебство второго сорта – это самое простое и прекрасное, что можно увидеть только в нашем мире, только невооруженным глазом, только если захотеть. - А первого сорта? - Как ты думаешь? - Любовь? – наивно улыбнулась Мишка. Дядя покачал головой. - Дружба. О любви я могу рассказать один случай. Дело было в Англии, меня учили заваривать чай. Был я молод, зелен и непунктуален, вечно приходил на церемонию позже пяти часов, поэтому чай заваривать так и не научился. Позже меня обучали этому искусству в Индии и Шри-Ланке. Неподалеку от дома моего приятеля цвела аллея с фиолетовыми кленами. Клены, конечно, были самые обычные, но с цветом сумерек они красились в нежный фиалково-фиолетовый цвет, однажды вечером я встретил там девушку. Она, представляете, была коренной англичанкой, но тоже вечно опаздывала на церемонии! Я пообещал, что женюсь на ней, а она посмеялась, мол, на свадьбу мы оба опоздаем. Почти угадала. Роман был красивый, но на свадьбу мы оба не пришли. Просто поняли, что это – не вечная любовь, о которой пишут в книгах, а маленькая жизнь, которую протоколируют на заборе в виде имени и сердечка. - Вы ни разу не были женаты? - Был. Когда-нибудь я расскажу и эту историю. В Вильнюсе дядя кутил с самим Йолем, писал поэмы на замерзших стеклах и вешал бантики на дворовых котов. В компании учительницы русского языка, обожающей произведения Рэя Брэдбери, его занесло в ирландскую глушь в дом одного счастливого фермера. Часть его владений поросла сорняком, но старичок называл это одуванчиковыми полями и был вполне доволен жизнью. Учительница научила дядю с фермером варить вино. В Африке он пытался уложить жирафа спать, потому что в силу физиологических особенностей это животное отдыхает только час в сутки. Познакомился с зоологом, который до сих пор присылает ему открытки с разных частей света. Дядя рассказывал, и нам было не страшно взрослеть.