Все, что останется

Еву грубо толкнули в плечо и резко сдернули одеяло. Девушка застонала, свернулась калачиком и уткнулась носом в подушку. — Проснуться, кадет! — рявкнули над ухом. Четыре года ранних и внезапных подъемов в кадетском корпусе не прошли даром: Ева подскочила на постели, словно ужаленная. Она встала босыми ногами на каменный пол лазарета и отсалютовала. Сержант невесело хмыкнул, приказал одеваться и идти получать паек. Шеферд вместе с остальными кадетами быстренько напялила помятую форму и вышла на улицу. Им позволили спать почти целые сутки. Занимался новый день, но весь прошлый день и ночь на стенах не смолкали пушки, а силы разведки методично зачищали Трост от титанов. Воздух был по–привычному свеж и влажен, и Ева с наслаждением втянула его. Никакой титаньей вони. Изголодавшиеся кадеты и рядовые гарнизона дружно затрусили к полевой кухне, где уже во всю наполняли свои тарелки более расторопные солдаты. Еве плюхнули в тарелку ароматное и горячее мясное рагу — видимо, в награду за мужество и отвагу, — и они с Марией уселись на ближайшие свободные места. Ели тоже молча. Изредка кто-то начинал разговор, но он быстро сходил на нет, словно шуршание травы, которую потревожил легкий ветерок. Шеферд выискивала среди солдатов знакомые лица: вон в другом конце сидит Криста Ренц и её подруга-телохранитель Имир. Не то чтобы Ева желала кому-то смерти, но видеть эту местную «богиню» в полном здравии… Радовало лишь то, что она уже совсем скоро свалит за Сину, служить в лейб-гвардии. Не зря же Имир все эти четыре года в поте лица помогала светловолосой малышке занять хоть какое-то место в лучшей десятке. Криста, до этого разговаривающая с Дазом (дуракам и трусам как всегда везет), отхлебнула из кружки, огляделась и случайно встретилась с ней взглядами. Лицо Ренц, на котором постоянно было приторно-вежливое выражение, чуть потемнело. Она едва заметно кивнула и поспешно отвернулась. Ева скривилась и уставилась в тарелку. Общение у них как-то с самого начало не заладилось, и одним Стенам известно почему. С одного взгляда Ева решила для себя, что Криста Ренц — пустышка с хорошим личиком, которая помогает всем подряд из-за каких-то своих лицемерных причин. Шеферд часто наблюдала за ней, и каждый раз у неё сводило зубы оттого, насколько в этой невысокой блондинке с огромными голубыми глазами было фальши. Одно время Криста хотела подружиться и с ней, но как-то без особого энтузиазма, и вскоре все в сто четвертом наборе знали: Ренц и Шеферд на дух друг друга не переносят. У них не было открытой вражды, драк и ругани, как у Йегера и Кирштайна, но даже Мария говорила, что находиться рядом с ними сродни какой-то извращенной ментальной пытке. Такой взаимной неприязни не было даже между Микасой и Анни, когда Леонхард однажды побила (чисто в тренировочных целях!) Эрена, а потом еще какое-то время сидела на нем верхом, ведя беседу на тему, которую так никто и не узнал. Увидев это, Микаса швырнула Райнера, в очередной раз доказав свою поистине ужасающую силу, и предложила спарринг. Тогда мастерство победило грубую силу, и Ева выиграла у Кирштайна три пайка. Ева еще раз окинула столы взглядом и нашла еще несколько знакомых лиц из выпуска, но не было тех, за кого сердце болело. Девушка помрачнела и уткнулась взглядом в тарелку. Мало ли, что могло с ними случиться… Может, они лежат в лазарете или помогают там раненым… А может, они уже поели, и их распределили на какие-то работы? Как раз к ним вышел старшина и громким голосом потребовал, чтобы через пятнадцать минут они ровным строем стояли напротив лазарета для получения специального инвентаря для уборки трупов. Мария застонала и выронила ложку в наполовину съеденное рагу, и прижала ко рту ладонь. Ева тоже отложила ложку и отодвинула тарелку от себя. Она понимала, что еще очень пожалеет об этом. А может и нет… О том, что творилось в полуразрушенном городе, думать не хотелось. — Сообщите имена товарищей, которые погибли на ваших глазах, — напоследок бросил старшина. — Это облегчит процедуру подсчета жертв. Мария прикрыла глаза и опустила голову. Еве стало совсем дурно — от воспоминаний тех жертв, в которых она частично виновата, глаза наполнились слезами. Шеферд утерла слезы и и пару раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. — Идем, — тихо произнесла Ева, потянув Марию за рукав. — Сообщим… — Да Марко наверняка сказал про наш отряд… Он тем более командиром был. — Про Боуда… И про Гарри… Мария посмотрела на мрачное лицо Евы, коротко вздохнула и, сдав недоеденные порции обратно на раздачу (не выбрасывать же ценную еду!), направились к лазарету. Лагерь под стенами был неестественно тих и немноголюден, и лишь из конюшен доносилось тихое ржание лошадей разведотряда. Ева в очередной раз подумала об отце, но быстро отбросила мрачные мысли: если бы с отцом случилась какая-то беда в вылазке, Мэтт был бы мрачнее тучи, и она бы поняла по его поведению. В то, что он мог погибнуть при зачистке Троста, слабо верилось если Калеб возвращался с территории титанов, то что говорить о городе, где было намного легче. Тут и пушки, и почти неиссякаемые запасы газа и лезвий. У лазарета была установлена длинная доска с пришпиленными к ней длинными листами: с одной стороны доски был список раненых, которые сейчас лежали в лазарете, а с другой — предварительный список погибших и пропавших без вести. Первым делом Ева потащила Марию к этой доске. Среди раненых числились их сослуживцы, но опять же — ни одного близкого имени. Мария тяжело вздохнула, и они с Евой шагнули к листу со списком погибших. Среди пока еще семидесяти восьми имен они нашли и Юстасса, и Роберта, и Лидию. Что Роберт, что Лидия не смогли долететь до штаба. Ева не видела их гибель, но Мария сообщила, что у Роберта в самый неподходящий момент закончился газ, и он напал на ближайшего титана и позволил Марко, Марии и Анни пройти вперед. Лидию же попросту поймали за трос и разорвали на части три титана. — Значит, Марко уже разговаривал с ними. — Ева огляделась, словно пыталась отыскать на пустынных улицах Ботта. — Он же ответственный. — Мария чуть улыбнулась и пихнула локтем Еву. — Я бы на твоем месте крепко задумалась о том, чтобы стать миссис Ботт. — Хватит нести околесицу, — Ева чуть порозовела. — Марко… Ева почему-то вспомнила их разговор на стене, который у них произошел за несколько мгновений до нападения Колосса. Как он заботливо вытирал ей нос от сажи, как смотрел… Ева закрыла глаза и положила руку на плечо, словно и сейчас там была ладонь Марко. Перед внутренним взором встало его лицо — доброе, конопатое, с забавным курносым носом и очень-очень теплыми карими глазами. Но они так долго дружат… Да и Райнер… Райнер, который отшил её. Ева вздохнула. — Я не хочу сейчас об этом думать, — медленно произнесла Ева, открывая глаза. — Но… — Слушай, я все это время наблюдала, как он пытался к тебе как-то подкатить, а ты сначала тупила, а потом никого кроме Брауна не замечала. Так что я считаю, что Марко заслуживает хотя бы шанс. — Я не хочу дружбу рушить, — промямлила Ева. — Марко к тебе не только дружеские чувства испытывал, сколько еще раз мне надо тебе повторить? — Мария закатила глаза. — Ладно, смотри, уже строиться начинают. Пойдем. Девушки встали в первый ряд, и им тут же мрачная медсестра сунула пару прорезиненных перчаток и тканевую маску для защиты лица от запаха разлагающихся тел. Затем Марию, Еву и еще пятерых кадетов из их ряда забрал один из солдат гарнизона и повел к внутренним воротам Троста. Парням, которых в группе было трое, вручили повозки, и их группа вошла в город. Их маршрут пролегал почти по центру и заканчивался в другом конце города, у каменной глыбы. Они медленно двинулись по тихой улице. Ева заметила, что над центральной площадью вьется темный дым и спросила, что там такое горит. Их командир сказал, что там уже организуют первые похоронные кострища. Чем дальше они уходили от внутренних ворот, тем больше искалеченных трупов они находили. Солнце поднималось над Тростом и нещадно палило жаркими летними лучами. Воздух становился гуще от трупного запаха — даже плотные повязки не спасали. Главнокомандующие опасались эпидемии, которая могла начаться в любой момент. Тела погибших солдат бесцеремонно грузили на повозки и складывали на центральную площадь и почти сразу же подготавливали костры. Уже через несколько часов мышцы Евы неприятно пульсировали от напряжения. Но это даже было к лучшему: Шеферд забывалась в физической боли. С каждым увиденным трупом её сердце сдавливал стальной обруч. Глядя на разрушенные дома, на каменные улицы, залитые уже засохшей кровью, она позабыла о том, что они одержали победу. Человечество все еще было ничтожно слабо перед титанами, и, смотря на то, сколько людей положили жизни ради этого, сражение назвать победным язык не поворачивался даже у оптимистов. Чем ближе они подходили к краю города, тем больше искалеченных трупов они находили. Они даже наткнулись на огромный липкий ком — блевотину титана. Глядя на полупереваренные тела в прозрачной густой массе, Еву затошнило. Мария сдавленно всхлипнула и отошла на пару шагов. Самый впечатлительный парень из их группы не стал стеснятся и он опустошил желудок у ближайшей стенки. — Мда, — констатировал солдат гарнизона, тыча напильником в ставшей почти твердой жижу. — Тут мы даже не сможем никого опознать. — Это безумие… — простонала Мария. — Они… Они… Просто жрут и выблевывают. Какой смысл? Ответов на такие сложные вопросы не было. Ева в бессильной ярости сжала кулаки — существование титанов казалось еще более бессмысленным, а их кровожадность не поддавалась никаким объяснениям. Конечно же, она знала из теории, что титанам не нужна пища для поддержания жизни. Но, видя, во что превращаются люди — в кучу осклизкой массы, — невольно начинаешь задумываться об истреблении этих тварей. Их мир неразрывно связан с насилием, но насилие за стенами — безумное желание выживать и жить как можно лучше. Титаны лишены этой мотивации. Их насилие носит совершенно другой, иррациональный характер. Ева утерла пот со лба и медленно зашагала за остальной группой. В голове вновь появилась та безумная мысль: «Что, если титаны – бывшие люди, то зачем им заниматься чем-то подобным? Какие цели? Что если…» Но эти «если» упорно не хотели лезть в голову. Не было совершенно никаких идей. Фантазия Евы вновь её подвела, оставив её ни с чем. День плавно подходил к концу, улицы были залиты теплым оранжевым светом заходящего солнца. Западная часть города уже частично была скрыта тенью стены, и Шеферд, глядевшей на этот почти позабытый пейзаж — ведь лагерь находился в удалении от стен, — стало немного неуютно. Она остро осознала то, что они все находятся в каменной клетке, насильно отрезанные от реального мира. Улица была полностью завалена обломками домов и стены, и они пошли в обход по соседней. Она была залита кровью, но трупов не было, валялся лишь сломанный и измятый привод. Группа дошла до окраины города и ненадолго замерла, оглядываясь: площадь перед воротами была расширена за счет разрушенных домов. Камень, что закрыл дыру в стене, сейчас укрепляли стальными балками — тишину нарушал монотонный дребезжащий звук молота. В округе работало несколько бригад — Ева краем глаза заметила в противоположном конце спину Жана и шагающего рядом с ним Марко. Почти мгновенно они скрылись за полуразрушенным домом, и Ева почти мгновенно позабыла обо всем. С этими заботами она совсем не думала о том, что их новый дом в Тросте был совсем близко к воротам. Из их тесной гостиной, смежной с кухней, из окна были хорошо видны и площадь, и укрепленные овраги перед воротами, и сами ворота с символом Розы. Ева пошла вперед, но её схватили за рукав. — Куда ты? Тут есть работа, — строго выговорил солдат гарнизона. — Там мой дом, — Ева обернулась и вытаращила глаза на мужчину. — Он… Он… Рукав выскользнул из его пальцев, и Ева побежала вперед. Она слышала за своей спиной еще чьи-то шаги, но сейчас все её мысли были заняты не этим. Даже отсюда было видно, что первый этаж — булочная, где последние года работала мама, была разрушена, и часть дома обвалилась. Сердце гулко забилось о ребра, а пальцы на руках свела судорога и они похолодели — вечные спутники дурных предчувствий у Евы. Она добежала до нужной улочки и остановилась: огромный неровный булыжник сейчас лежал на месте той самой пекарни, снеся под чистую уютные круглые небольшие столики и широкой прилавок. Внешняя стена дома обвалилась, и можно было заметить полуразрушенные комнаты. Ева даже увидела свою кровать, ножка которой покосилась, и огромный сервант хозяйки булочной, который каким-то чудом устоял на самом краю. Позади услышался сдавленный вздох Марии. Шеферд словно во сне подошла ближе, разрушенный дом навис над ней, давя к земле дурными мыслями о матери. Но сейчас разум буквально вопил о том, что её мать жива. Она не могла умереть так! Просто не могла! Ева, прикладывая огромные усилия, повернула голову влево: мышцы шеи окаменели, их, как и все остальное тело свело судорогой. В ушах зашумело, а грудь словно придавило чем-то очень тяжелым, что было даже не вздохнуть. Их улица была заляпана кровью. Она была везде. Крупные капли и засохшие фонтаны были на стенах и на окнах, ручьи багровели на земле и извивались между булыжниками, которыми была вымощена улица. Недалеко от их разрушенного дома у стены лежал какой-то темный, смутно знакомый ком. Ева с трудом сглотнула и медленно подошла к нему. Дрожащие пальцы вцепились в шерстяную шаль, которую постоянно носила мама. Она, как и все на этой улице, была частично пропитана кровью. Ева часто-часто задышала, перед глазами все поплыло. Девушка подняла шаль, она оторвалась от земли с едва слышимым треском: кровь спеклась и ткань прилипла к камню. Ева опустила тканевую повязку и спрятала в шали лицо, но запаха матери там уже не было. Был лишь запах крови. На плечо легла теплая рука Марии. Подруга нагнулась и попыталась заглянуть Еве в лицо. — Ева… — Она выжила! — Ева подняла голову и уставилась перед собой невидящим взглядом. — Титаны не сразу прорвались в город, их еще какое-то время сдерживали силы гарнизона… Она… Я знаю, какой она может быть шустрой, когда идет эвакуация. — Речь Евы была сбивчивой, она больше успокаивала себя, чем говорила с Марией. — Шаль могла просто слететь, а ели других… Жертв среди гражданских всего ничего. Да. Точно. Надо проверить эвакуационные списки. Шеферд не выпуская шаль матери из рук, внезапно повренулась и стремглав помчалась к внутренним воротам. Мария не успела схватить подругу и побежала следом. Наверное, за такую самоволку им устроют знатную головомойку, так что надо поскорее остановить подругу от необдуманных поступков. Пробежав два поворота, Ева уперлась в тупик. Раньше тут был проход между домами и выход на главную улицу, но сейчас он был завален обломками, а рядом с ними высилась еще одна гора срыгнутых полупереваренных тел. Шеферд выругалась и уже хотела разворачиваться и бежать другим путем, но что-то привлекло её внимание. Косые лучи света падали ровно на влажный ком, а среди темных искореженных тел что-то едва заметно отражало лучи закатного солнца. Ева в один момент забыла, как дышать и судорожно вцепилась в шаль матери. Массивный медальон и яркий, чайного цвета, гладкий камень в середине. На негнущихся ногах Ева подошла ближе: цепочка обвилась вокруг лица иссушенного женского трупа, который лежал, запрокинув голову назад и смотрел на Еву пустыми глазницами. — Мама… — тихо прошептала Ева, касаясь пальцами кома. В этот раз слизь застыла и была твердой. Ева вытащила из кармана напильник и начала методично отковыривать слюну титана. Твердый верхний слой был тонким и легко ломался. Совсем скоро Ева осторожно вынула из слизи медальон, который приносил удачу всей семье её матери. И который она хотела передать ей несколько дней назад… По щекам потекли слезы, но Ева даже не заметила этого. Она шумно вздохнула и стиснула в левой руке медальон, а правую, в которой сжимала напильник, занесла над головой. Размахнувшись, она опустила его, и его острое лезвие с чавканьем вошел в мягкую плоть. Мария как-то быстро потеряла из виду Еву, которая знала эту часть Троста как свои пять пальцев. Оглядевшись, она уже хотела возвращаться к своему отряду, как услышала голоса. К ней со спины на всех парах несся их начальник в сопровождении еще одного кадета. — Что такое? — недовольно рявкнул он. — Какого черта вы самовольно унеслись черт знает куда?! — Моя подруга, сэр… Её дом разрушен, и, видимо… — Мария запнулась. — Она осознала, что потеряла мать. Мужчина нахмурился и скрестил руки на груди. Рождественская постаралась придать лицу, частично скрытому повязкой, самый извиняющийся и раскаивающийся вид. В этой паузе до их ушей донесся чье-то отдаленное дыхание и ритмичный звон напильника, который вонзался в что-то мягкое и влажное. Мария и солдат гарнизона бросили друг на друга взгляды и побежали на звук. Ева была за соседним домом. Она стояла к ним спиной, и надсадно дыша, долбила ком блевотины титана. Он уже потерял форму и начал расползаться нелицеприятной жижей. Часть трупов была повреждена, но эти раны уже были нанесены сейчас, самой Евой. Мария бросилась к подруге, но замерла за её спиной. Шеферд выковыривала раскусанное напополам тело женщины. Как и у всех трупов в таких комьях, их черты лица были стерты до неузнаваемости. — Ева… — севшим голосом позвала Мария. — Что ты делаешь?.. Прекрати… Девушка лишь на мгновение замерла, а затем продолжила свое монотонное дело. Сердце разрывалось от боли, все её естество вопило о том, что мать не могла вот так умереть. Что это не она, не она! Но глаза видели и медальон, и полуистлевшее кружево платья, и даже окровавленная шаль, лежавшая у её ног, служили доказательством того, что Виллоу Шеферд больше нет в живых. Ева громко взвыла и со всей силы вонзила напильник рядом с телом матери. Она слышала, как Мария вновь начала просить перестать это делать, но она не могла остановиться. Ведь надо освободить её… Вытащить из этого отвратительного кома… — Мама, — застонала Ева. — Мама! Мария перехватила её руки и буквально насильно оттащила от изуродованного тела матери. Ева забилась в руках Рождественской, кричала и пыталась вырваться. Но совсем скоро успокоилась — необратимость смерти матери с новой силой навалилось на Еву. Из ослабевших пальцев выскользнул напильник, перед глазами Евы все потемнело и закружилось, и она окончательно обмякла. До её разума начали постепенно доноситься голоса. Ева медленно моргнула и постаралась осознать, где она есть. В нос ударил терпкий запах лекарств и крови, а перед глазами из мрака начали вырисовываться ряды коек с ранеными. Она сидела на жестком и неудобном стуле в углу одной из палат, а рядом крутилась Мария и о чем-то припиралась с Райнером. — Ты тут вообще ни при чем, — недовольно прошипела Мария, сверкая глазами в сторону Брауна. — Я беспокоюсь за неё так же, как и ты! — процедил сквозь зубы Райнер. — Это тебе не помешало… — Мария понизила голос так, чтобы только Райнер мог её услышать. Парень мгновенно покраснел и скрестил руки на груди, отвернувшись от девушки. — Ева. — Стоящий рядом Бертхольд заметил, как Шеферд медленно моргает и смотрит на своих друзей. — Как ты? Мария резко повернулась к подруге и схватила её за плечи, легонько встряхнув. Она с беспокойством посмотрела ей в глаза. — Я в норме, — на автомате ответила Ева. Странное было ощущение: в голове нет ни единой мысли, а в груди тупая и ноющая боль. Тело было словно выжженной оболочкой, которая не сможет больше испытать эмоций. Ева с трудом вздохнула и низко опустила голову. В руке она все еще держала медальон. Разжав пальцы, она равнодушно отметила на ладони и пальцах ранки — чересчур сильно она сжимала последнее, что осталось у неё от матери. — Где шаль? — спросила Ева, вскинув голову. Мария вздохнула и вытащила из-за пазухи аккуратно сложенную шерстяную ткань и протянула Еве. Девушка благодарно кивнула, положила на колени и вновь опустила голову, рассматривая медальон. Сейчас в тусклом свете лазарета камень казался темнее и не переливался яркими и теплыми красками. — Надо сказать, — Ева поперхнулась — к горлу подошел влажный ком слез, — Мэтту. Отцу… Мария с Райнером переглянулись, словно решая, что делать дальше. Дверь в лазарет со скрипом открылась и внутрь вошел Жан. Рождественская бросила на него взгляд через плечо и отметила, что он тоже выглядел не лучшим образом. Под глазами залегли тени, взгляд был тусклым, почти как у покойника, а цвет лица был даже не белым — серым, как у смертельно больного человека. Кирштайн осмотрел палату и широким шагом направился прямиком к Марии и остальным. Райнер с подозрением смотрел на него, Берт наоборот — старался смотреть куда угодно, лишь бы не на него, а Мария скрестила руки на груди и встала перед Евой, словно защищая подругу. Жан почти что грубо отпихнул Рождественскую в сторону и навис над Евой. Шеферд заметила это и медленно подняла взгляд. Кирштайн протянул ей руку, сжатую в кулак, и кивнул на него, без слов говоря о том, что это для неё. Ева протянула руку и на ладонь ей упало простое гладкое кольцо. Шеферд приоткрыла от удивления рот и уставилась на Жана. — Это от Марко. — Голос его был сиплый, словно разучился говорить. — Марко? — тихо переспросила Ева. — А почему ты?.. — Я не знаю, успел ли он тебе сказать, — продолжил Жан, словно не слышал Еву. Он глядел на девушку, но взгляд его был пустым и безжизненным. — Или… Опять затянул. Райнер побелел и бросил быстрый взгляд на Бертхольда, который вытаращил глаза на Жана. — Жан, сейчас не лучшее время… — начал Браун и положил руку ему на плечо. — О чем ты?.. — вновь тихо произнесла Ева. — Почему Марко не отдал мне это? — Марко погиб. Она все еще была способна чувствовать боль. И она взорвалась ослепляющей вспышкой в мозгу и в груди. Шеферд сдавленно охнула, а глаза мгновенно наполнились слезами. Но… — Я… Мы с Марией видели его сегодня. — Ева перевела умоляющий взгляд на подругу, которая стояла с закрытыми глазами, чуть опустив голову. — Мы же… В списках погибших была наша группа… Только он мог… И я его видела рядом с тобой, Жан, когда мы вышли к камню… Он шел рядом с тобой. Это был точно он! — Он погиб, Ева, — выдавил из себя Жан. — Я нашел его… Тело. — Как? — Ева даже тряхнула головой: поверить, что её добрый друг был мертв, было не легче, чем в смерть матери. — Как он погиб? — Никто не знает. Никто не видел этого. На челюсти Райнера заходили ходуном желваки, а его обеспокоенный взгляд перебегал с Жана на Еву и обратно. Он сильнее сжал плечо Кирштайна, чтобы привлечь его внимание, но ему это не удалось — его глаза неотрывно глядели на Шеферд, которая скрючилась на стуле и беззвучно плакала. Жан развернулся и точно также зашагал на выход. Мария утерла рукавом льющиеся из глаз слезы и присела рядом с Евой. Она не знала, как утешить свою подругу, она даже не знала, как утешить себя. Так что она просто обняла её и прислонилась лбом к виску. Райнер вздохнул и сел перед Евой, и начал успокаивающе гладить её по голове. Нужных слов он тоже не нашел. Через какой-то промежуток времени в лазарет вошли Калеб и Мэтт. Их лица были непроницаемыми, и было не ясно, знают они или нет. Завидев их, Райнер выразительно кивнул Бертхольду, и они засобирались уходить. Браун взял за плечо Марию и потянул за собой, и Рождественская нехотя выпустила ладонь подруги. Она не хотела покидать Еву в столь сложный час, но разделить семейную скорбь Шефердов тоже не могла. Ева почувствовала, как ей на плечо легла теплые ладони, и в следующий момент она оказалась в крепких объятиях брата. Слезы очередной волной подкатили к горлу, и девушка судорожно вцепилась в рубашку на груди Мэтта. Брат заботливо поднял Еву на ноги и, обхватив за плечи, повел на выход из лазарета. У неё не хватило сил спросить, куда они идут. Была одна догадка, но она была столь ужасна, что думать о ней не хотелось. В окнах домов отражались последние алые лучи заката. В воздухе стоял терпкий запах дыма, но этот дым не создавал того уютного чувства ночных посиделок в лесу перед костром. Этот дым липкой гадкой пленкой ложился на легкие, мешая дышать. Ева остановилась как вкопанная и посмотрела на отца, что был чуть впереди неё и шагал, засунув руки в карманы. — Пап… — А? — Калеб обернулся и посмотрел через плечо на дочь. — Ты не хочешь спросить, как у меня самочувствие? — голос Евы подрагивал. — Нет, — мужчина удивленно вскинул брови. — Я вижу, что ты в норме. — В норме? — тихо переспросила Ева, выкатив глаза. — Ты жива, руки-ноги на месте, — равнодушно бросил Калеб. — Ты точно лучше, чем большинство курсантов и членов разведотряда. Идем. Мэтт сжал плечо и подтолкнул сестру вперед. Ева замерла на месте, до дрожи в пальцах сжимая медальон и шаль матери. В душе мгновенно поднялась ярость и, обжигая внутренности, захватила все её естество. Злобно сверкнув глазами, она выпустила из рук памятные вещи матери и бросилась на отца с кулаками. Она попыталась повалить его, но он устоял. Желая причинить ему как можно больше боли, она ударила его кулаком в челюсть, затем еще раз — в живот. — Не смей вести себя, будто ничего не случилось! — заорала Ева, продолжая мутузить отца по чему только дотягивалась. — Хотя бы притворись, что тебе есть хоть какое-то дело до смерти мамы! Калеб молчал, только смотрел на дочь сверху вниз. Мэтт напустил на себя самый сосредоточенный вид и поднял с земли шаль и подвеску. Он начал внимательно рассматривать его и словно не замечал происходящей рядом с ним сцены. — Почему ты считаешь, что мне все равно? — Голос Калеба был спокойным, но в нем появилась хрипотца. — Да тебе всегда было наплевать на нас! — заорала Ева в сердцах и пнула отца в голень. — Ты только и делал, что работал! Вылезал за стены, и тебе было наплевать, как мама переживает за тебя! А еще тянешь нас за собой! Я не хотела бросать её ни на минуту! Если бы твой поганый Разведотряд работал нормально, этого всего не случилось бы! — Ты права лишь в том, что Разведотряд опять облажался и не смог предотвратить трагедию. — Да ты даже не думал о том, что мы можем умереть раньше! Ты надеялся на то, что подохнешь первым и избавишься от всех забот! — Верно. Ева замерла и уставилась на отца. Сейчас она увидела насколько он стар: в висках и в бороде была седина, а лицо было все в морщинах. Но больше всего поражали глаза. Светящиеся весельем и оптимизмом, сейчас они были потухшими и больше походили на два безжизненных тунелля. В них читался весь груз потерь, который всю жизнь носил с собой Калеб. — Я пережил так много смертей своих товарищей. Я переживал смерть так много раз, но все еще боялся потерять кого-либо из вас. О том, что я могу потерять Виллоу, я даже не думал — это слишком больно. Я планировал уйти первым. А теперь я иду на похороны любимой женщины. Той, о чьей смерти я даже не думал. Ты правда имеешь право упрекать меня в том, что мне все равно? Ева опешила и отступила на шаг назад. Низко опустив голову, она мотнула ею и от стыда закусила губу. В очередной раз она обвинила отца в чем-то, в чем он не виновен, в очередной раз её эгоизм не позволил поставить себя на место другого человека. Калеб еще какое-то время смотрел на макушку дочери, затем взял у Мэтта шаль и направился к центру Троста. Мэтт вложил в руки Евы подвеску матери, и они двинулись следом за отцом. Калеб первый дошел до центральной площади, где заканчивались подготовления еще нескольких погребальных костров. Ева краем глаза заметила своих сослуживцев, которые стояли у дальнего — огонь только-только схватился. Шеферды подошли к тому самому осклизкому кому, обложенному бревнами. Рядом с ними крутился солдат гарнизона, в руках которого был еще не подожжённый факел. Калеб положил между бревен любимую шаль своей жены и попросил, чтобы ему дали право поджечь все это. Ева невидящим взглядом смотрела на ту кучу, где лежало тело матери. Душу разрывало на части, но глаза были сухими. Слезы уже закончились. Калеб что-то сказал солдату, и тот быстро удалился, продолжая свою работу. Шеферд-старший глубоко вздохнул и провел ладонью по лицу, что-то горячо шепча. Затем он взял уже зажжённый факел, поджег пару бревен и ловким движением закинул его на самый верх конструкции. Язычки пламени быстро охватили древесину, и вскоре она начала громко трещать от жара. Калеб отошел к своей семье. Мэтт невидящим взглядом смотрел на огонь, который становился все жарче, охватывая тела погибших. Ева затряслась и до боли закусила нижнюю губу. Она вспомнила те беззаботные дни, что подарила ей любящая мать. Как она собирала ей землянику за стеной, а потом Виллоу варила вкуснейший компот. А как же была вкусна запеченная рыба!.. В лицо ударил жар погребального костра, словно в последний раз овевая теплом тела родной матери. Горло скрутил спазм, и по щекам вновь полились слезы. Ноги Евы подкосились, и она села на корточки, уткнувшись лбом в колени, и начала плакать в голос. Калеб скосил взгляд, когда Мэтт громко шмыгнул. Молодой мужчина смотрел перед собой, из глаз его лились слезы, а с губ то и дело срывались хриплые рыдания. — Мэтт, — тихо позвал Калеб сына. — Мужчины не должны так плакать. Мэтт стиснул зубы и посмотрел на отца. На его щеках были несколько блестящих дорожек слез, что терялись в рыжей бороде. Даже в полутьме он разглядел, как глаза Калеба выдавали всю боль, терзающую его. Сглотнув, Мэтт кинул взгляд на костер. Может это игра воображения, но он словно бы увидел тело матери, которое сейчас пожирало пламя. Это было слишком больно, слишком тяжело. Он шумно выдохнул, зажмурился и, запрокинув голову назад, закрыл глаза предплечьем. Тела начали громко шипеть, и в воздух взметнулся зловонный пар. Ева сжалась, словно защищаясь от суровой реальности, что обрушилась на неё за это время. Мама умерла, её съели титаны. То, ради чего она жила за стенами, ушло. Было так просто уничтожено. И она не в силах это изменить, обернуть время вспять. Ей остается лишь жить с этой болью, жить с мыслями о смерти мамы, Марко, Гарри, Боуда и многих других, что сейчас горят в погребальных кострах и превращаются в пепел. Ева подняла голову и закричала. Из её горла рвалось рыдание, полное отчаяния и боли. Не стесняясь, Ева плакала, словно маленькая девочка — широко раскрыв рот, захлебываясь слезами и соплями. — Мама! Мама! Но на этот зов Виллоу уже не сможет прийти. С очередным хлопком погребальный костер выбросил в небо сноп алых искр. Над Тростом плотным туманом стелился дым, словно дух погибших все еще был в этом мире и не хотел покидать своих любимых. Но вскоре развеялся и он пронизывающим, холодным ночным ветром.

***

Следующим утром Ева провожала отца и Мэтта в дорогу. Несмотря на все проблемы, жизнь за стенами продолжала жить, и курсанты северного округа также выпускались. Еве курсантское училище казалось каким-то далеким, почти позабытым прошлым, и мысль о том, что они выпустились лишь три дня назад, казалась какой-то дикостью. — Обычно я не катаюсь в такие командировки, — произнес Мэтт, в очередной раз проверяя седло на своей лошади. — Но в этом году Разведотряд как никогда нуждается в новобранцах. На ваш выпуск рассчитывать особо не приходится… Так что будем уговаривать тех, кто еще… — Мэтт на секунду задумался, шурша рукой в сумке. — Кто еще не до конца осознает всю опасность и ужас. Ева молчала, хмурилась и смотрела на носки своих сапог. Рядом с ней, в качестве моральной поддержки, стояла Мария и отбивала пяткой какой-то ритм. Она то и дело щелкала языком и бросала на всадников оценивающие взгляды. — Значит, ты пропустишь мою церемонию? — Эта не та церемония, которая несет какую-либо помпезность, Ева. — Мэтт повернулся и внимательно посмотрел на сестру. — А как же томление в неизвестности — что же я все-таки выбрала? — Я знаю твой выбор. — Мэтт положил ладонь на макушку Евы и тепло улыбнулся. Мария щелкнула языком и недовольно скрестила руки на груди. Мэтт стрельнул в неё взглядом, а уголок его губ дернулся в надменной усмешке. Рождественской сразу стало очень некомфортно. — Поскольку я возглавляю личный отряд командора, я нечасто покидал Ирвина. Так что для меня это тоже в новинку. — Тогда зачем тебя направили туда? — спросила Ева. — В этот раз требуется намного больше обаяния и ораторского мастерства, чтобы найти в добровольцы хоть кого-то. Ева кивнула и заключила брата в крепкие объятия, а затем отступила на несколько шагов назад. Мэтт проворно вскочил на лошадь, а Калеб только дожидался отдать приказ к выдвижению. Ева помахала вслед и тяжело вздохнула. — Кого они рассчитывают завлечь с помощью твоего брата? — скривилась Мария. Ева была не в настроении выслушивать желчь подруги и пропустила её слова мимо ушей. Ева устремила задумчивый взгляд на небо. Оно вновь было насыщенного красного цвета, и по нему неспешно плыли рваные оранжевые облака. Слишком часто она стала смотреть в закатные небеса. Девушка опустила голову и зажмурилась. Каменная стена была все еще теплой от дневных солнечных лучей, но сколько бы Шеферд не вжималась в неё, тело колотила дрожь, а пальцы были ледяные. Уже совсем скоро всех оставшихся новобранцев выстроят перед сценой и заставят сделать выбор. Выбор, который напрямую будет влиять на длину жизни. Но почему сейчас, когда она лишилась самого дорогого в своей жизни человека, думать о смерти стало немного легче. Точнее мысли об этом посещали намного чаще. Мысль о том, что она больше не услышит ласковый голос Виллоу, не ощутит на своих щеках теплые и мягкие ладони и не почувствует родной запах, заставляла глаза влажнеть, а горло сжиматься. А что до Марко… Ева приоткрыла глаза и посмотрела на левую руку, где на безымянном пальце было гладкое металлическое кольцо. За эти два дня у девушки вошло в привычку крутить его на пальце. Почему-то ощущать подушечками пальцев гладкую, чуть теплую поверхность кольца было приятно, и это приносило какое-то спокойствие. Таким же даром обладал и Марко: одним лишь взглядом и теплым словом он мог развеять все грусти и печали. В носу засвербело, а перед глазами появилась мутная влажная пелена. — Говорят, Жан собирается пойти в Разведку, — задумчиво протянула Мария, что сидела на земле рядом с Евой. — Мне–то какое дело? — ответила Ева, утирая рукавом соленую влагу с щек и вновь запрокидывая голову к небу. — Просто сказала. — Мария пожала плечами. — В тот вечер, ну, ты поняла… — Мария замялась и кинула обеспокоенный взгляд на подругу. — У костра он выглядел не лучшим образом и говорил всякое… То, что обычный Жан ни за что бы не сказал. Ева угукнула и начала без особого интереса рассматривать кадетов. Все они выглядели до болезненного сосредоточенными: одни слонялись из угла в угол, другие, как и Мария, сидели прямо на земле, привалившись спинами к стене. Разговаривали мало, диалоги как внезапно начинались, так быстро и заканчивались. Взгляд Евы зацепился за широкоплечую фигуру Райнера. Сейчас он стоял к ней в полоборота и разговаривал с Кристой. Малышка Ренц выглядела испуганной, но при этом не потеряла свой шарм. Наоборот, широко распахнутые глаза и маленькие ладошки, прижатые к груди, — все это делало Кристу такой беззащитной и очаровательной, что у Евы аж зубы свело. К чему все эти притворства?.. Видимо, Ева слишком долго смотрела на Кристу, и она на секунду отвлеклась от флирта с Райнером и посмотрела прямо на неё. Шеферд постаралась придать своему взгляду как можно меньше осмысленности и медленно отвела взгляд, словно до этого она просто смотрела на всех, и эта неловкая встреча взглядов лишь досадная случайность. Видимо, это не сработало, и Ренц что-то коротко сказала Брауну и зашагала прямо к ней. Ева мысленно выругалась. — Ева… Я… — выпалила Криста как только поравнялась с Шеферд. — Я сочувствую тебе насчет мамы… — М, спасибо. — Ева подняла на Кристу взгляд и заправила за ухо кудрявую прядку. — И Марко. Вы были очень дружны. — Криста грустно вздохнула и склонила голову. — До сих пор не верится, что он погиб. — Ага. — Ева тоже отпустила голову и начала крутить кольцо. Райнер, что пришел с Кристой, помрачнел. — Вы решили, куда пойдете? — Криста подняла голову и посмотрела сначала на Еву, а потом на Марию. Рождественская с ответом не торопилась. Она вздохнула, запустила пальцы в волосы и бросила взгляд на Еву. Шеферд тоже молчала, продолжая крутить кольцо. На её лице была маска глубокой задумчивости. Когда пауза затянулась, Криста глубоко вздохнула и уже хотела развернуться, но Ева наконец заговорила. — Зачем тебе знать это? Неужели за четыре года, проведенных в казарме, ты так и не поняла, к чему у тебя лежит душа? Разве битва в Тросте не натолкнула тебя ни на какие мысли относительно места в жизни? — Трагедия показала всем нам, что титаны очень опасны и сильны. — Криста помрачнела. — И что ты по этому поводу думаешь? — Я… — Криста сразу же растерялась. — Ясно. — Ева скривилась. — Даже не имея никаких ограничений в выборе организации, ты совершенно не представляешь, что ты хочешь делать дальше. И просто расспрашиваешь всех, пытаясь найти того, кто решит за тебя все проблемы. Помощи одной Имир тебе уже не достаточно? Мария закатила глаза, Бертхольд тяжело вздохнул, а Райнер зажмурился и надавил пальцами в уголки глаз. Ева посмотрела на Кристу, чье лицо окончательно растеряло очарование и беззащитность. Светлые брови девушки сошлись на переносице, а в голубых глазах мелькнула сталь. — Следи за языком, Шеферд, — рявкнула Имир, скрестив руки на груди. — Тебя просто спросили, нечего тут выеживаться. — Ненавижу тупые вопросы, — парировала Ева, свысока посмотрев на Имир. — А еще я больше ненавижу тех, кто плывет по течению и даже не пытается чего-то в жизни добиться. Только спрашивает у всех мнения и думает только о том, что же о нем думают. И старается всем угодить. Выплюнув эту тираду, Ева отлипла от стены и шагнула в сторону, избавляясь от неприятной компании. — А тебе стоило думать о том, как ты выглядишь для других, — вновь заступилась за свою девушку Имир. — Я это я, — бросила Ева через плечо. — И у меня хватает смелости быть той, кем являюсь. — Или же не хватает воспитания. Ева громко хмыкнула, дернула плечом и гордо удалилась. Эффекта прибавило и то, что к ним сразу же вышел солдат гарнизона и велел строиться перед сценой. Уже скоро к ним выйдет командор Ирвин Смит. — Одного не понимаю. Почему ты её не перевариваешь? — Мария догнала подругу и зашагала следом. — А, хотя дай угадаю. Она трется вокруг Райнера? — Я уже сказала, — скривилась Ева. — Меня бесит её наигранность и то, что она живет только ради одобрения окружающих. Мария лишь вздохнула и промолчала. Вместе с остальными курсантами они подошли к сцене, Рождественская не стремилась встать ближе, но Ева упрямо шагала в первые ряды. Ей ничего не оставалось делать, кроме как плестись следом за подругой. Шеферд встала в первый ряд, прямо посередине сцены и замерла. Мария встала по правую руку и начала крутить головой, оглядываясь. Членов разведотряда не было видно, и она принялась глазеть на четыре эмблемы, олицетворяющие военную мощь всего человечества: кадетский корпус, гарнизон, разведотряд и военная полиция. Топот ног стих, но представители разведотряда не спешили выходить к кадетам. В строю начались шепотки. Мария то и дело поворачивала голову и искала знакомые лица. Совсем недалеко стояла Микаса с Армином. Видеть их без Эрена было непривычно. Недалеко от Микасы стоял Жан, Саша и Конни. Эта троица выглядела испуганной, а Брауз и вовсе тряслась. Видимо, они уже что-то для себя решили. В середине строя возвышались Райнер и Бертхольд, но света от факелов было не достаточно, чтобы разглядеть их физиономии. — Ева, — тихо спросила Мария, перестав наконец вертеться и встав прямо. — Что ты решила? Ева молчала, склонив голову. — Скажи, что это гарнизон. Шеферд едва заметно качнула головой. Рождественская застонала. — А как же «Я пойду наперекор традициям семьи, и вообще вертела я разведотряд»? — Мария, — почти не понижая голоса, произнесла Ева, подняв голову и смотря перед собой. — Мою маму сожрали титаны. Нашего друга, Марко, сожрал титан. Они сожрали так много людей… Ты и правда хочешь остаться в этом загоне, послушно дожидаясь конца? Мария открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент на сцену вышел Ирвин Смит, и мгновенно все разговоры стихли. Установилась идеальная тишина, и лишь далекий скрип деревьев да треск факелов нарушали ее. Ирвин начал свою речь, но Ева едва слышала его. В мыслях были лишь те горькие воспоминания о сражениях в Тросте. Титаны, смерти товарищей, изувеченные тела, разрушенный дом и погребальные костры — все это вытеснило все, что раньше для Евы было важным. Девушка до боли сжала кулаки, что ногти впились в ладони, а кольцо на пальце начало причинять дискомфорт. Ева в очередной раз запуталась в своих чувствах, переживаниях и желаниях. Тогда, когда Колосс вновь появился над стеной, её жизнь прошла очередную точку невозврата. Сейчас, в череде ужасающих событий она потеряла так много, что перестала чувствовать себя той самой Евой Шеферд, которая напилась на своем выпускном, получила отказ и почти приобрела новую любовь. Осталась лишь ярость, та самая обжигающая ярость, дающая почти безграничные силы в борьбе против титанов. Не сойти с ума от горя помогла именно она. И она же помогла, наконец, определиться с выбором. Теперь она поняла, что имел в виду Мэтт. Шеферды идут в Легион не из-за семейных традиций, а из-за того, что это необходимо. После того, как увидел этих монстров, после того, как они отняли у тебя самое дорогое, оставаться дальше за стенами сродни пытке. Ирвин замолчал. Мария едва дышала от страха и обрисованных перспектив. Она скосила взгляд на Еву, которая замерла, словно превратившись в статую. Но Мария Рождественская не хочет в разведотряд! Титаны преследуют её в кошмарах, и от одной только мысли, что она увидит их вновь, дыхание перехватывало от страха. За спиной был слышен топот десятков ног — кадеты уходили, не желая отдавать свои жизни за человечество так быстро и так легко. Мария вновь обернулась, и вид потока людей, что уходил в ворота, в безопасность, был таким соблазнительным. Малодушность почти взяла верх, но как нельзя кстати вспомнились свои же слова насчет загона. Прошло меньше трех дней, как её и остальных подняли на стену и она увидела загон для человечества. Тогда и правда было мерзко от этой мысли, что они пасутся, словно скот. А теперь страшно это изменить. — Извини… Я опять бросила слова на ветер. Но идти в разведку я не хочу. — Мария развернулась. — Я не удивлена, — бесстрастно ответила подруге Ева. — Куда там трусливой овце. Мария стиснула зубы, развернулась и ударила локтем Еву под ребра. — Вы умрете, если вам прикажут? — Я не хочу умирать! — крикнул кто-то позади. — Ясно. — Ирвин улыбнулся и довольно прикрыл глаза. — Мне нравится ваш настрой. — Он выдержал еще одну небольшую паузу, а затем, приосанившись, обвел курсантов взглядом. — Теперь всем присутствующим добро пожаловать в разведотряд! Отдадим честь всем сердцем! — Ирвин прижал кулак к груди, и это действие повторили все новобранцы. — Вы преодолели свой страх. Вы бравые солдаты. Вы заслужили мое уважение. Мария, как некоторые оставшиеся в строю, тряслись от страха. По щекам от неотвратимости решения потекли слезы, и она, сморщившись, громко шмыгнула. — Шеферд, почему я вообще с тобой начала общаться?..