Новая Жизнь

      - Погода сегодня ожидается по-настоящему летняя, - щебетал тонкий, но приятный женский голос из радиоприёмника, - 73 градуса по Фаренгейту*, ясно…       Каждое утро Ривай слушал радио, узнавая все новости, которые его интересовали, а днём, когда работал или занимался в своё удовольствие, музыка нужна была ему для фона, чтобы страшные картины прошлого не вставали в памяти, напрочь отбивая настроение к рисованию.       Ривай, ещё ребёнком, видел ужасные картины в своих снах: страшные гиганты поедали людей, повсюду крики, кровь, и лишь он может им помочь. Маленький Леви просыпался в поту, без возможности плакать. Ужас сковывал сердце, гримаса страха застывала на лице, а зубы громко клацали, словно он нагой вышел на улицу в мороз.       Ближе к шестнадцати годам Аккерман осознал, что всё, увиденное им во снах, было на самом деле, было много лет назад, а теперь он живёт в мирное время, где его существование не имеет смысла. Не имеет смысла без его возлюбленного, который вытащил его из трущоб и дал ему смысл для жизни, направил его, став его ориентиром.       А сейчас он не знает, жив ли Эрвин, а если да, то где он, а главное – помнит ли свою жизнь в разведывательном отряде, сражения с титанами и его, того, которого любил всем сердцем и душой. И чтобы умерить пыл «сильнейшего бойца человечества», чтобы найти хоть каплю успокоения, Леви пытался находить себе хобби: он занимался и стрельбой, весьма преуспев, но потом бросил, решив, что в мирное время заниматься этим ни к чему, занимался спортом, отчего сейчас был в хорошей форме, но тоже оставил эту идею, в конце концов он остановился на живописи. Это успокаивало, сосредотачивало на одном, а главное – он мог заниматься этим, не выходя из дома, без риска встретить кого-нибудь из прошлой жизни. Этого он не хотел больше всего, пытаясь не поддаваться ностальгии, которая приносила лишь боль и горькие воспоминания о тех временах, когда был счастлив. У него была цель в жизни, был человек, который её дал – это и было его счастьем.       А сейчас, когда на часах было восемь утра и пока ещё сонный, но город начинал работать, Леви поставил чайник, заваривая на завтрак свежий чай, слушая радио, и думал о том, что сегодня он снова возьмётся за портрет, который никак не мог закончить уже долгое время. Ему и в голову не приходило, что он мог что-то забыть во внешности дорогого ему человека. Почему-то именно глаза он сумел позабыть.       От этих навязчивых мыслей, которые одолевали его каждое утро, отвлёк гул кипящего чайника и солнечный луч, игравший с прядью волос так настойчиво и раздражающе. Молодой человек тихо встал, бросив бесстрастный взгляд на предмет, его отвлекший, и начал готовить завтрак.       На сегодняшний день Леви было двадцать три года, он учился в Институте искусств и уже принимал заказы картин, на которые безбедно существовал, практически ни в чём не нуждаясь. Дом он купил сам и закончил его обустраивать полгода назад. Очень удачно, особенно для мужчины его возраста.       В интерьере всех комнат нашло отражение его влечение к искусству, хотя на первый взгляд всё казалось несколько резким, но, впрочем, лаконичным.       Кухня была большой светлой комнатой со светло-зелёными занавесками, гарнитурой приятного мятного цвета и ярко выделявшимся круглым дубовым столом, достаточно изящным, не загромождавшим интерьер. И чем только думал Аккерман, покупая его? Такой стол годится для большой семьи, где бы всё её члены собирались вечером за ужином и беседовали, делясь своими удачами и тревогами.       Иногда Ривай ловил себя на мысли о том, что желал бы стать частью семьи, но всегда его останавливало чувство безмерной, преданной любви своему капитану. Да и не было того человека, который бы стал брюнету хотя бы другом, что уже говорить о семье. Единственными его знакомыми были однокурсники, но с ними он не общался вовсе, ограничиваясь редкими беседами с преподавателями и продавцами в магазинах.       Лёгкий ветерок колыхал занавески, и Ривай глубоко вдохнул. Пахло свежестью утра, ещё сырой от росы землёю, цветущей вишней и сиренью, кустами разраставшейся под окнами дома. Этот запах напомнил брюнету то утро, когда он впервые поднялся на поверхность. И тогда была весна.       Закончив с завтраком, Леви убрал посуду и поднялся на второй этаж. Именно там находилась его студия. До покупки дома была мысль купить её отдельно, чтобы не нести работу домой, но потом он вспомнил, что живёт один, и эта мысль больше его не посещала. Студия оказалась огромной комнатой, второй и последней на этаже, разделяя его с небольшим кабинетом, где стояли стеллажи с книгами и пара кресел. Зеркальная стена, напротив которой располагалась стена с окнами, выходящими в маленький сад, была словно доской напоминаний и объявлений. В сумбурном, но всё же порядке здесь висели фото, списки заказов, множество эскизов. У окна стояли два мольберта, небольшой высокий столик, стул с еле заметной резьбой на ножках. В другом углу стоял ящик с красками и прочим рабочим материалом.       Но был особый угол, отгороженный синей ширмой, ярко контрастирующей со светлыми стенами и немногочисленной гарнитурой цвета морской волны. Там висели картины и наброски, которые отказался принимать его преподаватель, сказав, что это чушь и никаких эмоций он в них не видит. За ширму Леви заглядывал редко, но проводил за раз очень много времени. Из тревожных воспоминаний не мог вырвать его ни голод, ни время. Лишь уснув, полностью убитый мыслями, он после уходил, не появляясь в «том самом углу» долгое время.