Неочевидное вероятное

Оби-Ван возвращался в сознание медленно и боязливо. Что бы ни напало на его разум, оно истрепало его до полусмерти, как сытый хищник, и временно отступило — по крайней мере, так казалось. Может быть, эта таинственная сила и есть своего рода хищник. Может быть, осушив свою жертву до дна, она оставляла её в покое, устремляясь на поиски новой. Новой жертвой мог стать только Квай-Гон, но Оби-Ван был уверен в том, что его мастер справится с этой угрозой. Он с лёгкостью выстоял самые сложные часы, в то время как Оби-Ван… Оби-Ван свалился с ног сразу во время обмена приветствиями. При одном воспоминании о своём публичном унижении Оби-Ван чувствовал приливающий к щекам жар. Пусть не по своей воле, но он оставил мастера один на один с крайне сложной задачей, вопреки множеству обещаний всегда охранять его спину. Он не был ранен в честном бою и не был предательски похищен, он просто оказался недостаточно силён. Квай-Гон наверняка был более высокого мнения о его способностях. Впрочем, не настолько высокого, как хотелось Оби-Вану. Оби-Ван поморщился. Это не чужое вторжение в разум заставляло его подвергать сомнению собственную значимость. Он размышлял об этом давно и часто — больше, чем следует тому, кто стремится ко внутренней и внешней гармонии. Впрочем, любой ученик стремится заполучить похвалу от своего учителя. Оби-Ван убеждал себя, что редкость похвалы от Квай-Гона сполна окупается её ценностью. Но сейчас он не заслуживал одобрения. Он мог только принести свои извинения перед учителем и приложить все старания, чтобы искупить бездействие и слабость. Сколько прошло времени, с тех пор как он провалился в забытье? Может, его учитель уже подвергся опасности? Возможно ли, что он попал в беду из-за того, что его падаван не сумел встать бок о бок? Впрочем, никто не собирался угрожать самому Оби-Вану. Совершенно один в странной пустой комнате, он осторожно сел, а затем поднялся на ноги и сделал несколько медленных шагов. Может быть, Квай-Гон был прав, и период его адаптации уже подходил к концу, пусть перенести его оказался много раз труднее, чем рассчитывал Оби-Ван. Ему оставалось только надеяться, что он не успел выдать себя, не успел вывернуться наизнанку перед тем, кто никогда не должен был узнать самой главной тайны. Оби-Вану следовало как можно быстрее найти своего учителя, и, хоть это было опасно в его нынешнем состоянии, он позволил себе сосредоточиться на Квай-Гоне. Его близкое присутствие было очевидно — как странно, что он не ощутил его в первую же секунду после пробуждения, как это случалось всегда в последнее время. С трудом удерживая равновесие из-за странной слабости, сковавшей его тело, Оби-Ван направился туда, куда звала его связь с мастером. Несколько раз на пути он останавливался, чтобы прислониться и потереть ноющий лоб, мокрый от холодного пота. Он должен быть стойким… это всего лишь его тело реагирует на катастрофу, случившуюся в разуме. Псионическое поле здесь так сильно, что разрушает не только душу, но и её физическую оболочку. Оно заживо переваривает слабых. Оби-Ван окончательно убедился в том, что был слаб. Он мог бы скрыться на корабле, мог даже подняться на орбиту, туда, где его не сможет достать невидимый противник. Но это означало бы разочаровать учителя, а Оби-Ван не мог позволить себе усугубить его недовольство. Он обнаружил учителя в крохотном зале, таком же пустом, как покои, в которых он очнулся. — Учитель, — тихо позвал он. Сидевший к нему Квай-Гон вскочил на ноги так быстро, словно собирался ринуться ему навстречу. — Оби-Ван!.. — нет, он не бросился к нему, но выглядел очень встревоженным. Оби-Ван видел искреннюю заботу в его глазах — или хотел видеть. Он играл в эту игру очень часто: искал в глазах учителя то, что желал найти. Порой ему казалось, что он окончательно заигрался. — Как ты себя чувствуешь, падаван? — Всё в порядке, учитель, — новая ложь сорвалась с его языка легче, чем все предыдущие. Иногда ему казалось, что он лгал больше, чем все остальные джедаи, вместе взятые. Впрочем, он ещё не был джедаем и не был уверен в том, что оставался достоин зваться рыцарем, хоть и желал этого больше всего на свете. Почти больше всего на свете. — Простите меня. — Что? — непонятливо спросил Квай-Гон и нахмурился. — Это я должен извиниться перед тобой, Оби-Ван. Кажется, нам придётся пробыть здесь ещё какое-то время. Мои переговоры не сдвинулись с мёртвой точки. Я как будто упираюсь в стену. Я как будто упираюсь в стену. Слова ударили Оби-Вана под дых, как чей-то невидимый кулак, сильный, как тысяча кулаков, и он задохнулся от неожиданной боли. Мир вокруг потерял цвета и звуки на несколько мгновений, а когда собрался воедино, Квай-Гон уже стоял рядом. — Падаван? Оби-Ван? Ему не всё равно. Ему не всё равно. Однако джедаи помогают всем нуждающимся, они не проходят мимо чужих страданий. Даже если бы рядом мучился незнакомец, Квай-Гон поспешил бы на помощь, потому что ему не всё равно, но не в той степени, в которой нужно Оби-Вану. — Прошу, не беспокойтесь, — собственный голос казался Оби-Вану чужим: слишком глухим, слишком хриплым, слишком тихим, отделённым от тела. Он был удивлён тем, что вообще оставался способен говорить. — Я хочу помочь, учитель. Чем быстрее мы закончим… …Тем скорее наваждение меня покинет. Оби-Ван ведь не произнёс этого вслух? На всякий случай он заставил свои губы улыбнуться и опустился в кресло, и Квай-Гон сел рядом, устало откидываясь на мягкую спинку. Джедай выглядел постаревшим, почти измождённым, и в глазах Оби-Вана казался ещё прекраснее, чем обычно. Это не то слово, которое Оби-Ван обычно использовал, говоря о своём мастере. Даже в самых потаённых мыслях… Может быть, только в очень, очень потаённых мыслях. — Хорошо. Я буду ждать твоего совета. — Оби-Ван не припомнил, когда в последний раз учитель так открыто признавал необходимость его помощи. Кажется, он и вправду был на грани отчаяния. Что могло заставить Квай-Гона так упасть духом? Он не унывал и в гораздо более безнадёжных ситуациях. Так или иначе, Оби-Вану был предоставлен редкий шанс. Он обязан был показать свои умения. Свою полезность. Свою преданность. — Мы не сталкивались ни с чем подобным раньше, — продолжил тот, рассеянно запуская пальцы в короткую бороду. — Подступаться к ним привычными методами — всё равно что бить резиновую стену: та прогнётся и ударит тебя самого с той же силой. У каждой расы свои законы морали… но мы слишком привыкли к тому, что любому народу приходится идти на компромиссы, чтобы обеспечить мирную жизнь. Но наши новые знакомые слишком обособлены, они почти не поддерживают внешних контактов. Кто знает — может быть, мы вообще не имеем права вмешиваться в их жизнь. Но раз уж мы здесь… Мы должны решить конфликт с наименьшими потерями, и пока я не сделал ни одного шага на пути к решению. Он сокрушённо вздохнул, и Оби-Ван весь подался вперёд, устремлённый желанием подбодрить и утешить. Но он не мог позволить себе такую вольность, которой пользовались прочие джедаи и падаваны. Он был лишён одного из самых значимых наслаждений — духовной близости с наставником, самой простой, лишённой подтекста, потому что об иной близости Оби-Ван старался забыть навсегда. Нечестно, нечестно, о, Сила, как же это несправедливо! Что-то злое и грязное толкалось изнутри в его голове. Его адаптация не закончилась. Он впал в короткий анабиоз, спрятался в коконе, где претерпел трансформацию, где его окончательно подчинили себя странные силы и барельефами вылепили на его коже картины, спрятанные на изнанке сознания. Пальцы Квай-Гона нервно барабанили по подлокотнику, и этот негромкий звук сводил Оби-Вана с ума; в попытке отвлечься он перевёл взгляд на сосредоточенное лицо мастера, и тогда разум окончательно предал его. Пламя вцепилось в его грудь и перекинулось на лицо, живот, руки, оставляя после себя дымящуюся плоть. Объятый скорбью учитель, признавший собственную ошибку, казался ещё желаннее прежнего Квай-Гона; Оби-Ван смотрел на его сухие губы, стиснутые в горькой усмешке, и желал увлажнить их своим языком, желал… Желал вернуть себе здравый рассудок, вот что ему было нужно. − Всегда ли они были такими, учитель? — спросил он, почти не слыша своего голоса. — Я хочу сказать… Вы заметили верно: все разумные существа так или иначе… неравнодушны, − последнее слово далось ему с усилием. — Одни расы угнетают другие… даже рабство не искоренено, но почти всегда угнетателей можно призвать к пониманию. Все в той или иной мере… склонны к эмпатии, даже если её забивают неверное воспитание, цинизм, стремление к наживе… Помните? Нам не раз удавалось пробудить скрытое сострадание даже в тех, кому, казалось бы, оно не было свойственно от рождения… Он замолчал, потеряв уверенность в связности и правдивости своего монолога. Квай-Гон продолжал хранить тишину, и Оби-Ван больше не мог не смотреть в его сторону, не любоваться каждой знакомой чертой, не дышать в том же ритме, что и его учитель. Где-то в глубине сознания толкался крохотный протест: Оби-Ван никогда не думал о своём мастере так, его любовь не была лишена физической тяги, но не концентрировалась на ней. Но его тяга к сопротивлению скукоживалась всё больше, как лист бумаги в огне. — Я не знаю, чем подтвердить или опровергнуть сказанное тобой, — медленно произнёс Квай-Гон, и его сосредоточенность на задании начала вызывать в Оби-Ване глухую злость. Неужели он не видел, что творилось с его падаваном? Неужели он не замечал… — Мы столкнулись не просто с жестокостью и тиранией. Мы столкнулись с абсолютным, врождённым, природным равнодушием. Они просто не замечают то, что видим мы. Столкнулись… с абсолютным равнодушием. Просто не замечать. Оказываются, слова могли причинять физическую боль. На этой планете даже подобное было возможно. Или же боль душевная больше не помещалась внутри Оби-Вана и находила своё выражение в горящей голове и разрывающихся лёгких. Квай-Гон никогда, никогда, никогда не любил его. Не любил его, даже как своего падавана. Даже как своего верного помощника. О большем Оби-Ван не смел и мечтать — или смел, но очень редко, в минуты, когда его баррикады рушились. Квай-Гон никогда не любил его, а порой даже не скрывал своей холодности, и за это Оби-Ван был зол на него; страсть в мгновение ока переродилась в истовую ненависть, но при этом сама не исчезла полностью, и их ядовитый дуэт убивал его. Он попытался вступить с ним в схватку, доказать, что псионическая сила не открывала ему потайные углы рассудка, а извращала и искажала их, потому что он никогда не мог ненавидеть Квай-Гона. Он попытался вступить в схватку и проиграл, и темнота растворила его, заглушив крик учителя и его собственный крик.