Неочевидное вероятное

Квай-Гон не припомнил, когда в последний раз испытывал столь сокрушительный ужас. Он и не мог помнить, потому что испуг такой силы не был прежде знаком ему. Они с Оби-Ваном многое успели пережить, они оба бывали ранены, пленены и потеряны; но то, что случилось на его глазах сейчас, внушало страх сильнее вида любых иных увечий. Ни один противник не пугает так сильно, как ты сам, и ни одна схватка не пугает так сильно, как схватка разумного существа, человека с самим собой. Квай-Гон сидел в одном шаге от Оби-Вана, но всё равно не успел подхватить его прежде, чем тот упал на пол, в один миг подкошенный невидимой силой. Краем глаза он увидел, как тот потерял равновесие, ещё раньше — почувствовал странный всплеск Силы за своей спиной, но всё равно не смог остановить падение своего падавана, как сделал это во время спуска на планету. Может быть, не сиди он к своему ученику спиной… Но он не осмеливался смотреть Оби-Вану в лицо, он непременно потерял бы контроль при одном взгляде на любимые черты, потому что борьба уже подточила его щиты. Сейчас страх в некоторой степени вернул ему здравый рассудок. Опустившись на колени, он приподнял голову Оби-Вана и погладил его по щеке, почти не надеясь вернуть тому сознание. Сила, что стряслось с его падаваном? Почему он не заметил, вернее — почему не придал значения? Ему стоило догадаться о том, что Оби-Ван не был в порядке. Юный Кеноби с самых ранних лет редко признавался в том, что трудности, добровольно взваленные им на плечи, порой становились чрезмерными. Квай-Гон гордился его стойкостью и лишь изредка предупреждал, что желание скрыть слабость не должно мешать пониманию собственных ошибок. Он так заботился об ошибках своего ученика, что не замечал собственных. Даже сейчас, когда Оби-Ван был в агонии, он чувствовал лишь слабое колебание Силы. А ведь между каждым мастером и падаваном устанавливается особая связь, позволяющая ощущать грозившую каждому из них опасность! Он не уследил за Ксанатосом. И не уследил за Оби-Ваном. Его первому ученику не хватило своевременного внимания, и кто знает, чья вина была в случившемся, но, по крайней мере, Квай-Гон сделал тогда всё, что мог. От второго ученика он отмахнулся сам. Квай-Гон пошёл на трудный выбор: зная, что Оби-Ван никогда не обратится к Тёмной стороне по своей воле, он всё равно не мог допустить ни малейшей предпосылки, не мог манить его за собой на зыбкую почву. Но это был лишь компромисс с самим собой, попытка договориться с совестью. Оби-Ван не знал об этом компромиссе, он ничего не знал и мучился от своего незнания. Но разве знание не принесёт ему больше печали? Квай-Гон больше не хотел размышлять. Он подхватил падавана на руки, и тот застонал, но Квай-Гон был почти уверен, что Оби-Ван больше не осознавал происходящего с ним — его мучили собственные кошмары, ожившие опасения, питаемые выплеснувшимся горем. Откуда в его падаване столько отчаяния? Квай-Гон снова позволил себе потерять связь с учеником, но если в первый раз он до последнего боролся за душу Ксанатоса, сейчас он отказался от борьбы. Он закрылся от своего ученика барьерами, десятками, сотнями щитов, как будто загораживался от коварнейшего врага. Худшее, что может сделать наставник, — поддаться безразличию. И самое худшее, что он может сделать, — это изобразить безразличие. Странно, но это прозрение заставило его ослепнуть. Заблудившись в неожиданном осознании новой ошибки, Квай-Гон мчался по узким коридором с падаваном на руках без внятной цели. Он не заметил, когда его окружили те, с кем ещё совсем недавно он бесплодно пытался наладить переговоры, и позволил отвести себя в некое подобие медицинского отсека. Акаданцы заботились о здоровье друг друга, но не могли испытывать беспокойства по отношению к чужаку. Квай-Гон понемногу начинал ощущать ненависть к их отрешенной вежливости. Джедаи не должны ненавидеть. Джедаи не должны отворачиваться от тех, кому обязаны помогать. И уж тем более они не должны отворачиваться от тех, кого должны направлять. Потревоженный суетой или своей внутренней катастрофой, Оби-Ван пошевелился и сделал медленный глубокий вдох, какой делают люди, просыпаясь от глубокого мирного сна, а потом закричал снова, ещё ужаснее, чем прежде. Ведомый почти физической болью, причиняемой этим криком, Квай-Гон прижался лбом ко лбу Оби-Вана и открыл свой разум — впервые за много лет. Я здесь, падаван. Я впервые по-настоящему рядом. Я заберу часть твоих страданий, нет, я заберу их все, если ты мне позволишь. Пожалуйста, позволь мне сделать это для тебя. Мысленный призыв Квай-Гона растворился в Силе вместе со всем сокровенным, что он отпустил на волю, но не достиг цели. Квай-Гон сосредоточился и позвал ученика снова. Он не делал этого так давно… не мог же он бесповоротно утратить эту связь!.. Мольбы Квай-Гона вновь натолкнулись на преграду, и тогда он понял, что среди них двоих он не был единственным, кто постоянно держал оборону. Оби-Ван тоже скрывал истинное положение вещей, охранял свой разум от любого вмешательства, от любой утечки, и даже сейчас продолжал сопротивляться любому посягательству на его сокровенные тайны. Более того, он цеплялся за свои секреты ещё с большим ожесточением, чем его учитель; и, возможно, именно поэтому был сломлен первым. Оби-Ван задрожал сильнее, и несколько крупных слезинок сползло по его щекам, и тогда Квай-Гон оставил попытки подобрать ключ к замку своего ученика. Его мысли превратились в копьё, и оно ударило по слабеющему щиту Оби-Вана, раз за разом, пока тот не покрылся сетью трещин, невидимых как он сам, но оттого не менее реальных. Квай-Гон не знал, имел ли на это право — может быть, он уже давно утратил право так грубо вторгаться в мысли своего падавана. Он не знал, чего именно добивался, знал только, что не имел выбора, не мог больше оставаться безучастным наблюдателем, каким был раньше. Когда глаза Оби-Вана открылись, Квай-Гон прочитал в них узнавание, но оно больше не было тесно связано с обожанием, к которому он так привык. Сила, он привык к любви своего падавана, даже не заметив этого. Ужас катастрофической ошибки, фатального недопонимания закрался в сердце Квай-Гона. — Я не нужен тебе, — вдруг сказал Оби-Ван слабым, дрожащим голосом, как будто выдернутый из транса сомнамбула. Квай-Гон уже не был уверен, говорил ли тот вслух или только мысленно. — Ты не хочешь… меня. — Это не так, — торопливо отозвался он. Щека Оби-Вана под его ладонью была очень холодной. И очень мягкой — её хотелось ласкать. Квай-Гон наклонился и прикоснулся своей щекой к этой щеке, как желал уже множество раз. — Оби-Ван, всё совсем не так. Совсем не так. Он повторял ничего не объяснявшие фразы, надеясь, что Оби-Ван и так всё поймёт, но тот был уже слишком далеко. Квай-Гону нужно было во всём признаться самому. Их связь была тонка, слишком тонка и слаба, чтобы Оби-Ван в полной мере мог осознать все чувства Квай-Гона. Их связь слишком слаба, чтобы быть связью учителя и ученика. Почему они допустили подобное упущение? Квай-Гону придётся говорить без недомолвок. В конце концов, слова — это тоже связь, особенно правильные слова. — Я люблю тебя, — открыться оказалось неожиданно легко — не сложнее, чем прыгнуть в темноту наперевес со световым мечом — джедаи привыкли к таким прыжкам. — Мне очень жаль… что ты не понял этого раньше, — последние слова прозвучали ужасно. Даже сейчас… Квай-Гон пытался обернуть ситуацию в свою пользу. — Мне жаль, что я не рассказал тебе раньше. Надеюсь, ты понимаешь, что заставило меня молчать всё это время. Я хотел… На этот раз Квай-Гон удержался от неверных слов. Он не только хотел уберечь Оби-Вана. Прежде всего, он не хотел принимать ответственность. — Я не прошу прощения за то, что отталкивал тебя. Это не то, за что можно так легко попросить прощения и быть прощённым. Наверное, я слишком опоздал сказать… Я был неоправданно строг… отстранён… я был глух к тебе, но это причиняло мне столько же боли, сколько тебе. По правде говоря, Квай-Гон почти всегда задумывался только о собственных страданиях. Считая Оби-Вана крайне способным учеником, не нуждающимся в часто повторяющихся похвалах, он позволил просочиться в их отношениях не прохладе, но холоду. — Лжец, — пробормотал Оби-Ван, и Квай-Гон вздрогнул: падаван никогда не говорил с ним в таком тоне, пусть он трижды его заслужил. Оби-Ван и впрямь был потерян, он заблудился в себе и окружавших его обманах, в освобождённых невысказанных упрёках. — Никогда… с самого детства… ты ни разу не показал мне, что я достоин быть рядом с тобой. Квай-Гон вздрогнул снова. Оби-Ван завоевал его сердце постепенно. Он расцветал рядом, как зимний цветок, упорно распускающийся, несмотря на царивший вокруг мороз. Квай-Гон влюбился в юношу и мужчину, но не испытывал теплоты ко вверенному ему мальчику; и, может быть, юноша и мужчина готовы были простить обиды, но мальчик внутри Оби-Вана всё ещё безуспешно ожидал одобрения от своего мастера. Квай-Гон Джинн без малейшего преувеличения заслуживал звания самого худшего учителя из всех джедаев. Оби-Ван загнал его в угол. Уже сейчас он был мудрее своего мастера — но мудрость не означала стойкости к неудачам и горьким словам. И даже проницательности Оби-Вана не хватило, чтобы осознать самое важное. Впрочем… он мог понять признание Квай-Гона в более очевидном смысле. Но он догадался верно. Слова учителя отыскали в его сознании зеркальное отражение. — Прости меня, — продолжил Квай-Гон. — Я знаю, как ранит чужое безразличие. — Мне не важно чужое безразличие, — голос Оби-Вана всё ещё был холоден, как никогда прежде — псионическое поле крепко вцепилось в него, выпячивая скрытое. — Только твоё. Он вдруг весь вскинулся, выгнулся в странных судорогах, а после обмяк и протянул к Квай-Гону ослабевшую руку. — Учитель… — теперь он звучал, как прежний Оби-Ван; расстроенный, разбитый, не смеющий надеяться. Он хотел добавить что-то ещё, но Квай-Гону не требовались ответные откровения. — Почему?.. Квай-Гон не мог ответить на этот вопрос, вмещавший в себе тысячи прочих вопросов. Вместо это он крепко сжал протянутую руку в своей и поцеловал пальцы, запястье, локоть, плечо, добираясь до ключицы и подбородка. Это должно было положить конец их обоюдным мучениям, но ожидать подобного так скоро было бы слишком невероятно. Оби-Ван, который должен был хотя бы отчасти оправиться от своих терзаний, вдруг оступился; его взгляд остановился, даже дыхание замедлилось, как если бы всё это время он поднимался вверх и наконец замер в верхней точке, прежде чем войти в свободное падение. Впервые Квай-Гон так отчётливо чувствовал колебания Силы, отвечающие боли его падавана, и эта связь тяготила, но одновременно приносила наслаждение близости, недоступной многим. Разрозненные мысли Оби-Вана — недоверие, опасение, самобичевание, жалость к бессмысленно утраченным дням — сжались в одну точку немыслимой плотности, и само пространство словно треснуло по швам. Квай-Гон уже сталкивался с этой ужасной стихией, когда не смог удержать Ксанатоса на правильной стороне. Тогда он протянул руку помощи, но этого оказалось недостаточно. Оби-Ван вновь издал стон — на этот раз только мысленно, он уже не мог говорить, не мог чувствовать прикосновений, ему нужна была поддержка совсем иного рода. Сила всколыхнулась вокруг Квай-Гона, и в пенящихся штормовых волнах он почти упустил лишь недавно окрепнувшую нить связи. Но Оби-Ван не отдалялся от него снова, он уходил сам. Планета убивала его. На этот раз Квай-Гон собирался идти до самого конца, независимо от того, что крылось за этим концом. Сила вокруг исходила трещинами, потревоженная эмоциями, окончательно вышедшими из-под контроля; и Квай-Гон больше не пытался тщетно залатать их. Вместо этого он шагнул в одну из крошечных чёрных дыр, нырнул в сосущую пустоту, чтобы заполнить её собой.