Бэк и его черти

— Сукины дети! Стаскиваю с ноги ботинок, разорванный сбоку длинной полосой. Так глубоко, что на коже царапина. Хрен с ней, с ногой, ботинкам месяца еще нет! Я чутка перестарался с заносом ноги, когда бил ею этого бритого, зацепил острую железяку, торчавшую из забора и распанахал свой несчастный бот по всей длине. Гневно луплю по земле драной обувкой, в бессильной ярости. Нет, можно, конечно, догнать тех двоих и нагреть их на бабло. Но условный срок еще не кончился, и я загремлю за прутики быстрее, чем успею купить новую обувь. Снимаю второй, зашвыриваю подальше с глаз, и иду босиком. Увидит кто — весь район будет гудеть, что Псих дошел до дна своей шизы. А, да и пофиг, может больше бояться будут. Проходя мимо заброшенной детской площадки, я вдруг заметил розовое пятно на земле за ржавой горкой. Качаю головой, самого себя поддерживая в своей догадке. Подхожу ближе — и точно, лежит, родимый! Не шевелится даже. Поймали тебя-таки? Из-за сумерек не сразу замечаю, что у него вместо лица бифштекс. Включаю фонарик в телефоне, присматриваюсь. Твою ж мать! Обходными путями дворов, по всем самым проверенным улочкам я несу его к себе, натянув на розовую башку свою шапку — для конспирации. Он не дышит, а хрипит кровью, которая вырывается брызгами при каждом выдохе. Бровь разбита, губы в мясо, костяшки сбиты все до единой, красными пятнами выделяясь на бледной коже изящных рук. Ну какого рожна ты опять сюда приперся? Мало тебе было в прошлый раз? Я бы в скорую тебя сдал, да только ты в бегах, если я правильно понял. Придется самому откачивать. У дверей дома приходится ставить тебя на землю, чтобы открыть дверь, ты сползаешь, размазывая кровь по моему плечу щекой. Вот с тебя за куртку я точно стребую, мелкий! Заношу, раздеваю до трусов, волоку в душ. Приходится самому мокнуть в одежде, потому что некогда. Включаю воду попрохладнее и становлюсь под струи, держа тебя в руках. Розовая башка безжизненно болтается, подавая признаки жизни только, когда все волосы намокают и лицо заливает вода. Фыркаешь, мотая головой, но глаза открыть все равно не можешь. Да и не надо, мне главное — выполоскать кровь из твоей глотки, чтоб ты дышать мог. Заставляю поднимать подбородок вверх, захлебываться водой и кашлять. Так-то лучше. Уже и стоишь даже сам. Дотягиваюсь до полотенца, заворачиваю тебя в него и несу на кровать. Накрываю одеялом и почти до рассвета не сплю, постоянно слушая, как ты дышишь и прихлебывая пиво. Стараюсь не думать о том, что твоя кожа оставила ожоги у меня на руках, пока я тебя мыл. Ожоги ощущений. Упругое, крепкое тело, несмотря на кажущуюся хрупкость, на ощупь было нежным и бархатным. Скажи, чувак, ты не пробовал не краситься в этот цвет? Глядишь, и стал бы своим в обществе припадочных сверстников. Хотя, мне даже нравится. Тебе идет. Вырубает меня на рассвете. Прямо как сидел — на диване и с пивом в руке. Просыпаюсь от того, что кто-то забрал у меня это самое пиво. Приоткрываю один глаз, смотрю вбок — сидит. Отбивная, пилять. Глотает теплое пиво, морщится и кряхтит, держась за ребра. Живописный фиолетовый фонарь под глазом ну очень гармонирует с розовым. Прям как стилисты поработали. Хмыкаю от этих мыслей, отнимаю у тебя банку и иду на кухню, не обращая внимания на протестующие мычания и нахмуренный взгляд. Выбрасываю в мусор, достаю из холодильника новую, открываю и возвращаюсь, протягивая тебе. Секунду недоверчиво пялишься, заставляя меня хрюкать от вырывающегося смеха при виде твоей рожи, забираешь ее и жадно пьешь. — Смешно, да? — Ну и голосок, кажется, в нем еще булькают остатки вчерашней воды. — Я б поплакал, может, если бы ты таки скопытился вчера. — Хреновый из тебя спасатель. Никакой моральной поддержки. — Да уж, какой есть. Обычно, я не собираю полудохлых барби по ночам, спасая их от последствий собственной тупости. — Можешь выдать себе медаль. — Предпочел бы остаться на ночь в том уютном местечке, где я тебя нашел? В следующий раз я не буду мешать твоим желаниям, обещаю. Смотришь тяжелым взглядом. Не похож ты на задрота, ой не похож. То, что о тебе говорят, вообще не вяжется с тем, что я вижу. Ну да, странноватый видок, ну дак может ты из каких-нибудь там меньшинств, защитников розовопопых мартышек, например. Двадцать первый век на дворе, где хваленая людская толерантность? Мне вот совершенно фиолетово, во что ты одет, достаточно того, что ты не дурак, да и не сопля. Хотя, на счет первого можно и посомневаться. — Выглядишь, как быдло, а разговариваешь, как филолог. — Слышу я, пожалуй, самый странный комплимент в своей жизни. Обидеться, что ли? — Ты тоже особо на хикку не похож. Твои глаза становятся узкими щелочками в прищуре. — Быстро ты справки навел! — Сдался ты мне. Просто о тебе тут уже все гудят, невозможно не услышать. Я, знаешь ли, работаю в месте скопления людей и слухов. — Я ж говорю — тухлый райончик… — А хочешь, я тебе справа такую же фиолетовую красоту намалюю? Тебе вон как идет! — Да бей. Тоже мне, угрожатель. Ты откидываешься на спинку дивана, устало вздыхая и закрывая глаза. Потрясающее пренебрежение собственной судьбой! Копирую твою позу, и спрашиваю: — Бён? — М? — Тебя дома били? Минутная тишина. Твое дыхание замерло. — У меня дома все всех били. Разве что, я мать не трогал. Внезапная откровенность? — А сбежал почему? Устал драться за подушку? — Задолбало все. Ночевать на улице спокойнее, чем там. — И давно ты на улице? — В первый день мы с тобой встретились. — Во как. Незабываемая была встреча, скажу я тебе. — Ага. Особенно для моих ребер. Ты замолкаешь, а я задумываюсь. Пытаюсь проложить логическую цепочку от пацана, которого смалу били предки, к розовым волосам и ярким шмоткам. Не складывается как-то. — Слушай, может твои родители девочку хотели? Награждаешь меня таким взглядом, что искры в воздухе летают. — Не, ну просто интересно… — Когда в твоей жизни беспросветная жопа, то запертая изнутри дверь в твою комнату и яркие цвета немного скрашивают ее. — О, да ты прям сам себе психолог! А тебя не смущает, что за эти твои «цвета жизни» тебе вечно навешивают? — Я перестал бояться побоев лет в двенадцать. Так что – нет, не смущает. И ведь хрен поспоришь. Твой желудок издает глухой бормочущий звук. Ты кривишься, наморщив нос, понимая, с какой издевкой я на тебя смотрю. — Когда ты ел в последний раз? — Вчера. Кажется. Иду штурмовать холодильник. В нем обнаруживаются яйца, фасованные сливки для кофе и остатки нарезки бекона. Пока достаю пачку с яйцами, одно выпадает, смачно шлепаясь на пол. — Твою ж мать! Ползаю с салфетками на карачках, пытаясь собрать в кучу склизкое месиво. Поднимаюсь и чуть не врезаюсь в лохматую голову. Ты по-хозяйски достаешь из холодильника все, что там есть, оглядываешь кухню, морщась от вида срача. Двигаешь ящики в поисках чего-то, хлопаешь дверцами шкафов. Я офигевши наблюдаю, как ты разбиваешь яйца в миску, туда беспощадно сливаешь сливки из одноразовых тарочек, солишь все это и взбиваешь венчиком. При этом уже успел включить плиту, нагрел сковороду, аккуратно разложил там пластинки бекона, поджарил, достал, и все это — держа под мышкой миску и периодически взбивая содержимое. Через пять минут на столе, с которого ты сбросил весь хлам, стояли две тарелки, пышущие жаром омлета и мяса. Я сижу на стуле, наблюдая за твоими перемещениями и пытаясь понять — как ты умудрился за такое короткое время сделать завтрак и расчистить полкухни. Твои руки словно порхают в воздухе, творя магию, которую моей грубой душонке, отвыкшей от домашнего уюта, вообще не понять. Молча едим. Ты жуешь с трудом, кривясь, ведь при каждом движении зубами побитая моська отзывается болью. А мне вкусно. Охренеть просто, как вкусно! Сто лет уже так аппетитно не завтракал. Омрачает радость только то, что ты ешь совсем без удовольствия, уставившись в одну точку, и в глазах у тебя такая тоска, что выть охота от одного вида. — Я живу один. Выплываешь из прострации и непонимающе смотришь на меня. — Я заметил. Ну ладно, да, я не люблю уборку, признаюсь. — Я это к тому, что можешь остаться, если некуда идти. В твоих глазах я вижу что-то вроде «Зачем тебе это надо, интересно?» — Можно я тогда еще посплю? — Лишь бы на здоровье, — отвечаю я и иду за чайником. Гремя склянками, нахожу банку растворимого кофе, показываю тебе на чашку в немом вопросе. Ты отрицательно качаешь головой, доедаешь последний кусок омлета и уходишь в спальню. Когда я прихожу следом, чтобы взять чистые штаны и футболку взамен тех, в которых я вчера принимал душ, ты уже спишь. Тихо закрываю за собой входную дверь, оставив на полке у входа вторые ключи и записку. Угрюмо смотрю на свои ноги в драных кедах — единственном, что нашлось из обуви, вздыхаю и иду на поиски магазина. Купил себе стилы. Кто первый отведать зубами стальные вставочки? Попробуйте теперь их порвать, ха! Домой возвращаюсь, отработав смену, под утро, уставший, как черт. Пробираюсь в темноте к кровати, чтобы увидеть все еще спящего тебя. Ну ни хрена ж себе! Ты в туалет-то хоть вставал? В душ идти жутко лень, нахожу в недрах шкафа плед и заваливаюсь на диван. Сладких пружинных снов, Пак Чанель. Просыпаюсь от грохота. За окном уже темно, часы показывают десять вечера. С кухни доносится звук воды и звон посуды. Иду туда и застываю в дверях, потирая глаза, и думая, что еще сплю. Или брежу. Кухня сверкает так, что смотреть больно. Вся грязная посуда и хлам исчезли, пол блестит чистотой, на плите стоит турка. Турка? Откуда она у меня? На обеденном столе — тарелка, на которой гора блинов. Мать моя женщина! В духовке что-то запекается, судя по запаху — что-то мясное. Ловишь мой окосевший взгляд и улыбаешься уголком рта. Сон явно пошел тебе на пользу — выглядишь намного лучше. Волосы мокрые, видимо, в душе побывал. И как я умудрился все это проспать? Только сейчас замечаю, что на тебе мои штаны. Подвернуты несколько раз. А футболка — как на вешалке, явно велика на пару размеров. Единственное — на бедрах джинсы сильно в обтяг. Ну да, у меня-то костлявая задница, в отличие от твоих фигурных ножек. — А что у нас на ужин, мамуль? Твой взгляд мгновенно становится жестким, и я понимаю, что ляпнул херню. Какая, к чертям, мамуля? Ни его, ни моя особыми материнскими чувствами не грешили отродясь. Поднимаю руки ладонями вперед в извиняющемся жесте. Ты отворачиваешься и наклоняешься к духовке, доставая оттуда мясную запеканку. А я ловлю себя на том, что пристально наблюдаю, как моя футболка натягивается на твоей заднице, обрисовывая очень аппетитные формы. О чем ты думаешь, Чан? Трясу головой и усаживаюсь на стул, со щенячьим восторгом провожая глазами все, что ты ставишь на стол. От плиты вкусно пахнет кофе, когда ты снимаешь его с огня и разливаешь по чашкам. Настоящий, сваренный кофе! Моего терпения никогда не хватало на то, чтобы самому его варить, я всегда хлебал растворимый, с тех пор, как остался один. Поглощаю еду, причмокивая и мыча от удовольствия. — У тебя просто талант к готовке, Бён! Ты мне только одно скажи. — М? — Из чего ты все это сделал? Где ты взял продукты? — Мясо было в морозилке. В шкафах я нашел муку и сухое молоко. Не лучшие ингредиенты для блинов, но все же. — Шутишь? Это самые вкусные блины в моей жизни! Ты просто волшебник! — Отрабатываю жилплощадь, как умею, — пожимаешь ты плечами. Хмурюсь. Нифига мне это не нравится. — Мог бы и соврать, что хотел приятно сделать. В твоем взгляде — «Что ты несешь?» — Ладно, понял, не нравлюсь я тебе. — А если бы и нравился, что с того? Давлюсь блином и кашляю, ударяя себя в грудь. Вот это поворот. — Че сказал? Невозмутимо пьешь кофе, поглядывая на меня из-за чашки. — Думаешь, за что меня били? Прокручиваю информацию в голове, пытаясь вспомнить, что я пропустил. Очумело выпучиваю глаза, переводя их на тебя. Хмыкаешь, всем своим видом говоря — «Да уж, ну и тормоз» — Нет! Да ладно! — До Кенсу знаешь? У меня начинают шевелиться волосы на загривке. — Вот те трое — его братия. Я его послал, он не оценил. Я объяснил по-другому, все равно не дошло. Тогда я просто стал его избегать, но он оказался слишком собственником — ищет меня везде. Они меня случайно увидели тогда, ну и досталось мне чутка, пока ты не пришел. А позавчера… в общем, их было немного больше. Ты замолкаешь, а я пытаюсь переварить услышанное. Вот да ни хрена ж себе! Кенсу — на нашем районе самая темная лошадка. Чего на него только не вешали — и наркоту, и особо тяжкие, и разбои. А прихвостни его — напрочь отбитые на голову братки. Мои самые «любимые» клиенты в клубе. Чаще всех со ступенек летают. — Как ты вообще с ним связался? Пожимаешь плечами. — Люблю парней погорячее. Меня перекашивает. Кажется, глаз задергался. Кого я притащил к себе в дом?