Бэк и его черти

POV Бэкхен За окном темно. Чан снова на работе, и я один в его квартире. Лежу на его кровати и удивляюсь тому, что он не вышвырнул меня сразу после разговора на кухне. Видел бы он свое лицо! Да, я такой. Ты даже не представляешь, насколько. Не веришь в то, что я хикка, не зная, сколько лет я жил затворником своей комнаты. Затыкая уши наушниками, чтобы не слышать пиздеца, творящегося в доме, я нырял в свой ноут с головой, растворяясь в просторах интернета. У меня есть свой блог. И куча читателей. Я — гуру сдвинутых одиночек, мои переписки с людьми лучше не видеть адекватным личностям, это опасно для морального здоровья. Я ненавижу людей. Потому что первые в моей жизни люди — родители — с самого начала моего существования выработали во мне стойкое отвращение ко всему роду человеческому. Сколько себя помню — они вечно ругались. Я плакал, когда был маленьким, кричал и просил папу не бить маму. Потом маму не бить папу. В конце концов, когда к семейным скандалам стала присоединяться пьянка, бить начали уже меня, все, включая двоюродного брата, который жил в нашем доме по совершенно непонятным причинам, ведь его родители жили всего лишь в соседнем районе. Он на десять лет старше меня, поэтому синячить стал тогда же, когда и мои мать с отцом. Реальный мир, начиная с того времени, как я стал подростком, перестал для меня существовать. Я больше не боялся побоев, отвечая брату и отцу тем же, сколько хватало сил в моих тощих руках. Ужас моей мерзкой жизни так сковал душу, что постепенно она огрубела и разломилась на две части. За закрытой дверью перед экраном монитора я был милым малышом, общительным и веселым. За пределами своей комнаты — в школе, а потом и в универе, в который я умудрился поступить на бюджетной основе, — становился угрюмым отшельником, одним своим взглядом отпугивавшим людей. Притягивал я только тех, кто хотел меня отпинать. Сначала желающих было много. Потом, когда получили сдачи раз и два — поутихли немного. В универе все началось снова. Однажды я сломал стул об одного из нападавших. Его увезли в больничку с переломом двух ребер, а меня чуть не отчислили. Но сделали скидку на то, что я из проблемной семьи. Тот парень как раз и был тем единственным из квартала Чана, кто учился в нашем вузе. Когда он очухался, подкараулил меня с друзьями после пар, они затолкали меня в машину и привезли в какой-то мрачный прокуренный притон. Помню — сижу, слушаю вокруг разговоры о себе любимом, в которых основная тема — как меня лучше пришить и где закопать, и, вдруг, среди прочих, слышу тихий, мягкий голос, от которого все притихли. Я его не вижу — глаза завязаны, но от голоса прямо мурашки побежали. Потом ощущаю запах одеколона — терпкий, почти удушливый. Аккуратные пальцы стягивают тряпку с глаз, и я вижу перед собой тяжелый взгляд под нахмуренными бровями. Пухлые губы так и притягивают к себе внимание. Сглатываю, не в силах отвести глаз. Он это замечает и щурится. — Кто это? — смотрит на меня, а спрашивает у парней. Как можно таким тихим голосом создавать ощущение ужаса? Может, все дело в злых глазах? — Это он сломал Сылону ребра, — отвечает кто-то. Я не вижу, я не отрываю взгляда от него. А он от меня. — Свободны. — Но… Он скашивает глаза и все резко сваливают. В полутемной комнате мы остались вдвоем. Он садится в кресло напротив и закуривает. Прям мафиози. Он тогда спросил у меня — почему я такой, как обо мне говорят. А я ответил, что все люди, которые рядом со мной оказываются — делают мне больно. Тогда он сказал — а что, если он сможет меня переубедить? А мне терять было нечего. И целых полгода я купался в нежности его ласковых рук. И в ненависти тех, кто его окружал. Потом мне до тошноты надоела эта тусовка нариков и я свалил. Кенсу не оценил, я видел, что он страдает, но ничего поделать с собой не мог. Он не может вырваться из своего болота, а я не мог больше там оставаться. И его цепные собачки сорвались с привязи, отлавливая меня, где только могли, и с лихвой вымещая кулаками всю накопившуюся ненависть. Он знает об этом, но делает вид, что ему все равно. Я его понимаю. Встаю с кровати и на автопилоте собираю хлам по комнате. В квартире все еще заметны отголоски присутствия женщины — безделушки на полках, покрытые пылью, аккуратные стопки давно не тронутых вещей в шкафах, наборы посуды с милыми рисунками…. В кладовке нахожу пылесос и швабры и принимаюсь за дело. Пусть я может и свалю отсюда прямо завтра, но эта квартира не заслужила такого обращения, она же ни виновата, что в ней живет мужлан, которому наплевать даже на свою жизнь, не то, что на уборку. Хотя, кого я упрекаю. К рассвету квартира сияет чистотой. Я откровенно заколебался, но настроение знатно поднимает вид свежего постельного белья на кровати, отсутствие разбросанной тут и там одежды и сверкающая сантехника. Только в одну комнату я не смог попасть, потому что она была заперта. Очень подозреваю, что там вторая спальня, то бишь родительская… Лежа в горячей воде и отмокая после многочасовой уборки, я слышу, как открывается дверь. — Нихрена себе… Бён, куда ты дел мою конуру? Это вообще моя квартира? Хмыкаю. Слышу, как ты доходишь до спальни, возвращаешься и заглядываешь в ванную. — Вот ты где, вирус чистоты. Все намыл, себя забыл? — Ну почему забыл, вот, видишь, моюсь. Заходишь внутрь, садишься на край ванны и закуриваешь. Протягиваю руку и забираю сигарету из твоей. Молча закуриваешь другую. — Как работа? — Примерно, как ты. Непонимающе хмурю брови. — Голая правда жизни, — смеешься, косясь на воду, на поверхности которой почти нет пены, которая бы добавила ситуации приличия. Улыбаюсь. — Сам пришел, я тебя не звал. — Это, между прочим, моя ванная! — Еда на кухне тоже, кстати, твоя. — Еда? Уносишься на поиски пропитания, а я вылезаю из воды, наматывая на бедра полотенце. Заглядываю туда, где слышно чавканье и спрашиваю: — Вкусно? Застываешь с открытым ртом. Осмотрел с головы до ног, и обратно. Сглотнул. — Ванна свободна, — невозмутимо говорю я и ухожу. Я знаю этот взгляд. На меня все так смотрят, особенно те, кто потом по роже получает за распускание рук. Но твои руки я бы не оттолкнул. Я помню их бережную силу, когда ты нес меня к себе. Аккуратно раздевал, ощупывая кости на предмет переломов, а потом в душе — когда смывал с меня кровь, прижимая к себе, чтобы я не упал. И твой басовитый шепот, постоянно ругавший меня за глупость. Одеваюсь, жду пока ты доешь и сходишь в душ. Приходишь ты оттуда также в полотенце, будто в отместку. Это смешно на самом деле наблюдать — когда ты видишь, что к тебе явно неровно дышат, но «мыж бруталы, мыж не пидары какие», и как результат — конфликт с самим собой и с объектом вожделения. Нагло и бесцеремонно, нарочито медленно рассматриваю тебя, затягивая сие действо до такой степени, что твоя мстя испаряется, а вместо нее приходит смущение. Немного худощавое, но крепкое тело. Длинное все — руки, ноги, шея. Одной детали только не вижу, чтоб сравнить. Открываю рот, чтоб попросить тебя снять полотенце, но вовремя очухиваюсь. — Что? — Да просто хотел сказать, что возвращайся-ка ты на свою кровать. А то я вроде как приживала, а хозяин спит на диване. Давай меняться. — Твое барби-тельце после сна на моем диване будет все в синяках, принцесса. Смотрю на тебя, не зная, нахамить или обидеться. В итоге решаю резануть по больному. — Тогда, может, дашь мне ключ от второй спальни? Я и мешать тебе не буду. Вижу, как мрачнеет твой взгляд. Это подтверждает мои догадки. Не любишь ты эту комнату. — Это была спальня родителей, да? Где они? — Уехали. Не твое дело, мелкий. Хочешь, чтобы я спал на кровати — будешь спать со мной. — Уверен? — Более чем. Где мои домашние штаны? Усмехаюсь. Хозяюшка Бэкхен, выдай царю одежку. Лезу в шкаф, лично прибранный мной ранее, достаю клетчатые штаны и протягиваю тебе. Уходишь, возвращаешься уже одетый в них, выключаешь свет и укладываешься на постель. Ныряю под одеяло рядом и закрываю глаза.