speculation
2 апреля 2017 г., 17:13
Расставание – это не конец вселенной. Да, это, несомненно, огромный пояс астероидов, иной раз норовящий снести слишком большую часть атмосферы и самой поверхности одной конкретной планеты к чертям, пока та движется сквозь него, обреченная на это скольжение слишком несправедливо и неизбежно. Но это всего лишь то, что происходит априори без особых на то причин, без каких-либо дополнительных вмешательств из вне.
Просто потому что в этом мире ничего не остается неподвижным. Все изменяется и преломляется с различными вероятностями, которые невозможно подсчитать хотя бы приблизительно даже самыми точными из наук. И лишь редким избранным спутниками удается хотя бы отдаленно увидеть их все (если их расположение в системе позволяет им видеть всю панораму). Но даже у таких исключений не остается в итоге и жалкого осколка мгновения на шанс вклиниться собственноручно в это – столкновение в любом случае произойдет, как бы умело и ловко ты бы не уворачивался от него, как бы долго не петлял в опасной близости, тем не менее умудряясь спасаться каким-то самым великим из чудес.
Устройство мира – слишком тонко организованная общность, которую невозможно осознать до конца во всех деталях даже со стороны осведомленного наблюдателя, но некоторые из них оказываются чересчур настойчивы в своем стремлении изменить ход событий. Только смельчаки или отчаянные глупцы (грань между этими понятиями неизменно остается слишком призрачной и зыбкой) лезут в это, рассматривая на полном серьезе вариант того, будто от них что-то в самом деле будет зависеть в конечном итоге.
Самая большая из ошибок – пытаться изменить мироздание под себя, подстроить мириадами тысячелетий отработанную систему под свои потребности в одночасье, будто бы ничего сложного нет в том, чтобы провернуть подобное.
Вселенная, как правило, отвечает жестокой – неудивительно обоснованной –агрессией на подобные выпады в сторону ее вековых законов. Это является таким же негласным правилом, как то, что солнце всходит неизменно только на востоке, как атмосферные осадки, выпадающие только в виде дождя или снега, как то, что земля вращается только вокруг своей оси, но никак не в обратную сторону.
Расставания, если мыслить совсем определенно, – точно такая же аксиома, как и встречи. Как и то, что за взлетом всегда последует падение. Это обреченная данность, не изменяющаяся даже под влиянием любых исключений и случаев из разряда «что-то пошло совсем не так, как должно было». Ким Тэхен мастер строить свои собственные догмы и парадигмы на этот счет. Чонгук никогда не воспринимал все это как нечто действительно важное и безапелляционно верное, но чаще всего слушал и даже прислушивался в итоге.
– Это же теория, – однажды говорит Чонгуку Тэхен во время того, как они обсуждают сюжет только что просмотренного ими совместно фильма; Чонгук задает немой вопрос, совсем не понимая, каким образом Тэхена натолкнуло на подобные размышления в этот раз, но он готов его выслушать (в очередной раз, да и вообще всегда готов, если говорить совсем объективно), поэтому в самом деле слушает, – теория тысячи исключений.
Чонгук хмурит брови, смотрит серьезно и одновременно насторожено, пока Тэхен отклеивает разноцветные стикеры от основного блока – он распределяет их на кухонном столе в странной кругообразной последовательности, чередует цвета в известной только ему закономерности. Чонгук наблюдает за всем этим скептически и с долей самоиронии, потому что вот эти самые стикеры предназначались для его работы, а не для очередных сомнительных макетов и хрупких шаблонов теорий миропознания по Ким Тэхену.
– Не израсходуй их все, – напоминает ему Чонгук, устало расстегивает манжеты на своей черной рубашке – ослабляет будничную хватку на его теле – закатывает немного рукава и завершает это парой растегнутых пуговиц на воротнике и чуть ниже в районе ключиц. Они, к слову, у Чонгука острые и выступающие, опасно обтянутые светлой кожей (почти идеальной в вечернем освещении его кухни).
Тэхен в этот же момент засматривается и лепит не того цвета стикер, фыркает в сторону Чонгука, но все равно снова и снова отвлекается на то, как тот отвечает на его реакцию мягкой улыбкой. Взаимное притяжение всегда было в их отношениях тем, что нельзя было отрицать, но и не требовалось оглашать. Это было само собой разумеющееся, повисающее между ними каждый раз, стоило лишь им остаться наедине. Впрочем, это никогда не мешало им спорить и не соглашаться друг с другом.
– Твоя офисная работа-чушь собачья. Ты мог бы и сам что-нибудь писать или редактировать вещи, которые тебе в самом деле нравятся, но вместо этого ты просиживаешь свою, несомненно, прекрасную задницу в офисе, выполняя рутину, от которой тебя вскоре самого начнет тошнить, и, поверь мне, я буду рядом, чтобы сказать тебе в этот момент, что предупреждал, – Тэхен тут же красочно и звучно изображает рвотные позывы, доклеивает еще пару стикеров и продолжает говорить, пока Чонгук слушает его все с той же едва заметной улыбкой, сложив руки на столе (сцепляет их в замок по своей же давней привычке, ведь Чон Чонгук из тех, кто никогда не отступает от правил), – Так вот, к чему я это все.
Тэхен внезапно становится слишком серьезным для ситуации; он обводит указательным пальцем первый круг из синих бумажных обозначений и заглядывает Чонгуку в глаза, надеясь увидеть там заведомое понимание его будущих объяснений.
– Это шаблон. Идеальная модель, если угодно. Это то, как все должно происходить, то как все устроено, то самое, что заранее задается системой, просто настройки по дефолту, если говорить еще проще, – тут Тэхен делает паузу, ловким движением головы смахивает пепельную челку со своих глаз и ждет пока Чонгук ответит ему легким кивком – понимает.
Тэхен подводит палец ко второму кругу, обводит им каждый из салатовых стикеров, будто любой из них индивидуален, но конструкция способна работать только тогда, когда они в сборке.
– А это наиболее вероятностные поломки. Те самые погрешности, которые всегда случаются, когда какой-либо проект превращается в реально действующую машину. Это никогда нельзя оставлять без внимания, – пояснения выходят странными изначально уже по своей природе, но все же предельно понятными, поэтому Чонгук слегка хмурится и кивает снова. Он не знает, к чему это все, но смотрит на Тэхена и просто осознает – важно.
А потом все же позволяет себе спросить:
– Почему погрешности зависят именно от внешнего круга? Ведь это может быть не только отклонение от шаблона, но так же и такие факторы, как человеческий, например, – Тэхен тут же упрямо мотает головой. Снова в корне не согласен. За это он Чонгуку и нравится, за то, что Тэхен видит мир совсем не так все, и это в самом деле бесценно, если подумать.
– Нет. Все не так. Ты размышляешь как инженер, а должен как писатель, ну же, Чонгукки, не тупи давай. Шаблон есть идеальный сценарий, а погрешности это вольности автора в процессе написания, модификации в ходе самой сборки, если совсем простецки, - Тэхен поправляет свою слегка задравшуюся в процессе его телодвижений серую безликую худи, а потом ловко и довольно нетерпеливо обводит окружность из белых листочков, выказывая явное нетерпение пояснить дальше, – Это самая важная часть. Это предварительный результат. Поэтому я сделал его белым. Тысяча закономерностей образуют этот круг. Это полнейший штиль, понимаешь? Швейцария. Самое мирное место на свете. Время на передышку, когда закончен основной объем работ и проходит бета тест самостоятельного функционирования. Ты можешь только наблюдать. Записывать результаты и анализировать их. Собирать данные.
Чонгук вздыхает звучно и как-то слегка устало (это сказывается все та самая утомительная рутина, о которой ему так часто напоминает Тэхен, но он никогда не признается), предлагает им кофе и поднимается, касается плеча Тэхена ладонью, пока отходит к чайнику. Он у него электрический, к слову. Хромированный алюминий если быть точнее. Серебристый оттенок на бежево-коричневом полотне интерьера его кухни. Тэхен корчит ему в след рожу.
– Итак. Ты сказал, что это теория тысячи исключений, но пока что говоришь лишь о модели. Идеальной и действительной. О том, что есть тысячи закономерностей того, как все может повернуться. Но это явно еще не вся суть, я верно понимаю? – Поясняет для себя же Чонгук, пока рассыпает гранулированный напиток по кружкам, добавляет сахар.
– Да. Все верно. Это последний круг. В нем вся суть, – Тихо продолжает Тэхен, смотря на Чонгука, но как-то сквозь него на самом деле, не слишком хорошо улавливая его действия, и это всего лишь признак глубоких сложных размышлений, а не того, что Тэхену безразлично. Его узловатые пальцы касаются оранжевых бумажек, но он не смотрит на них. Окружность выходит с погрешностями, – Это те случаи, в которых система не сработает даже тогда, когда стала идеальной. А пройдя через все круги «до» она станет такой непременно, ведь у нее просто не останется другого выбора. Для каждого отдельно взятого проекта это будет его предел. Полное раскрытие всего потенциала. Но всегда будет тысяча исключений, в случае с которыми любая система даст сбой. Даже самая лучшая и отлаженная. Те баги, если можно так сказать, которые ищут хакеры в своей работе. Моменты, когда любой запрет можно будет обдурить – нужно лишь узнать слабое место.
Щелчок чайника ознаменует конец рассказа. Не столько символично, сколько доказывает отлаженность теории, повисшей в словах в воздухе. Чонгук разливает кипяток по кружкам, пока обдумывает все, пока прикидывает, насколько подобные теории вообще имеют место быть в их реальности (выходит так, что звучит довольно неплохо). Добавляет Тэхену молока, себе же прохладной воды из прозрачного кувшина.
Подает кружки так, что любой англичанин позавидует его манерности. Тэхен фыркает на это, но все равно говорит тихое «спасибо», снова отвлекаясь на сверкнувшие вблизи от его лица чужие ключицы, когда Чонгук немного наклоняется. Тэхену всегда нравилось рассматривать Чонгука. Ему нравится то, как все в этом парне идеально сочетается: волевые черты лица и довольно утонченный силуэт его тела в целом, то как четкие линии образа превращаются в красивые детали, которые невозможно забыть. Чонгук далеко не идеальный, если подумать, даже если он изо все сил пытается таким стать хотя бы для самого себя, но Тэхен все равно видит его всего целиком: он видит боль и отчаяние, что в свое время разрушили его претензии на эту самую пресловутую идеальность, к которой он так отчаянно сильно тянется. И именно это в нем самое прекрасное.
– Это понятно, я догнал и принял к сведению, но объясни мне, почему исключений именно тысяча, – голос Чонгука тихий и мягкий, и он опирается бедром о край стола, медленно отпивает свой кофе, слегка прищуривается, рассматривая Тэхена, который вновь тратит большую часть своего внимания на то, чтобы пялиться куда-то в район чужой ширинки.
– Потому что это первый рубеж, – облизнув бегло губы, подытоживает Тэхен, - Тысяча это универсальное число для подобных расчетов: сотни было бы слишком мало, но тысяча – это третье круглое число. Три нуля для того, чтобы вместить в себя даже самую некорректную систему.
Чонгук тычет указательным пальцем четко в круг из белых стикиров.
– Они понадобятся мне завтра. Именно белые. Я буду делать на них заметки и оставлять на месте будущих исправлений. Автор приемлет только бесцветные, – Чонгук хмыкает, пока Тэхен хмурится и дергает его за шлевки на черных джинсах ближе к себе. Он утыкается носом куда-то в низ чужого живота, прикрывает глаза и шепчет:
– Я буду твоим кругом из белых стикеров, – своеобразная проверка на то, как хорошо Чонгук слушал, по большей части, но от Чонгука пахнет его неизменными Kenzo, еще немного кофе и уютом самой этой атмосферы, и Тэхен чувствует, будто бы в мире нет ничего важнее этого. Ничего более важного, чем они здесь и сейчас, прямо в этот момент.
– Но ты слишком посредственный аналитик, Тэ, – тихий смешок разбавляет тишину. Чонгук отставляет чашку с недопитым кофе на стол, чтобы у него была возможность запутаться в чужих волосах, перебирать те нежно, долго и почти что трепетно.
– Я самый хуевый аналитик из всех несостоявшихся, Чонгукки. Называй вещи своими именами, – Чонгук улыбается и склоняется чуть ниже корпусом, чтобы поцеловать в макушку, вдохнуть запах волос.
Но эту теорию Тэхена он все равно запоминает на отлично, а спустя еще какое-то время осознает, что это именно с подобной легкой подачи Тэхена он в последствии и приучился материться при случае так крепко и отборно (называть вещи своими именами чаще всего для Тэхена означало описать все очередным крепким словцом, но это в самом деле была целая наука по составлению собственных выражений нецензурной брани, подходящей под любую ситуацию индивидуально).
И он даже был благодарен ему за эту способность высказываться честно и открыто, ведь если что Тэхен и умел делать хорошо, так это не сдерживать себя и свои порывы в ущерб своему эмоциональному состоянию. Совсем наоборот. Тэхену нравилось просто поддаваться этому. Нравилось просто нестись несдержанно на одних своих переменчивых эмоциональных порывах по жизни. И это было удивительно. Завораживало не меньше, чем настоящая гонка на трассе, с той лишь разницей, что гонки со временем априори выглядят еще более захватывающе, хотя по умолчанию считаются заведомо проигранными. С Тэхеном это было совсем не так. С Тэхеном вообще все всегда было не так, как обычно.
На сегодняшний день этот разговор на кухне похож на далекое детское воспоминание. На мечты и надежды, которым уже никогда не суждено будет исполниться. Возможно, это и была теория тысячи вероятностей в действии – их расставание. Вообще, если так прикинуть, то их отношения в целом были исключением из любых систем их жизненного устройства с самого начала и, возможно, что не было ничего удивительного в том, как все заканчивалось. Так глупо, если подумать рационально (в стиле привычного порядка мыслей Чонгука, от которого он часто отказывался ради Тэхена). И сейчас он вспоминает, что как бы там ни было, но все должно быть на своих местах. Всегда. В противном же случае оборачивается разбитой скулой Тэхена и его криками о том, чтобы Чонгук навсегда проваливал и «какого хуя ты вообще заявился сюда, уебывай давай, мне нечего тебе сказать». Это было больно. Это было слишком похоже на вечное свободное падение без шанса на приземление даже с летальным исходом, потому что Чонгук был способен пережить это. Но не был способен выдерживать постоянно.
Им обоим требовалось остыть в самом прямом из всех возможных значений этого слова, явления и понятия в целом, но ни один из них не знал, какие здесь лучше установить рамки того, когда станет слишком поздно, или то, где предел того, когда заканчивается понятие слишком рано (для нового разговора, разумеется).
Все это было даже страннее, чем любая из историй Тэхена, ведь они, хоть и являлись амбивалентно-противоречивыми каждый чертов раз, при этом всегда отдавали логикой и здравым смыслом, как ни странно, но это нельзя было не признать, и Чонгук просто вспоминает каждое из когда-либо сказанных Тэхеном слов, пытаясь отыскать что-то, что все бы объяснило, пока устало плетется домой, пряча саднящую (все еще и, возможно, больше от чувства вины, нежели от самого факта удара) ладонь в карман своего пальто.
Он, почему-то, надеялся, что Тэхен даст ему сдачи (и это было бы в тысячи раз лучше, если честно), и Чонгук хмыкает, ощущая только одно колючее чувство в данный момент – безразличие. Не его собственное, к сожалению, но чужое, от чего чувствующееся еще более болезненным и глубоким, чем есть на самом деле.
Он точно не справляется с этим самостоятельно. Полет через пояс астероидов этого самого излишне непонятного и необоснованного никак расставания заканчивается для него холодным душем и дорогой выпивкой (как ни странно, но может себе позволить дорогое вино и виски, хотя предпочитает вермут марки мартини прямо из горла). Легче становится лишь на один вечер. Мозги холодит гуляющее по его квартире одиночество, которое бродит в обнимку со сквозняком и запахом выкуриваемых одна за одной сигарет. Чонгук ложиться спать только после того, как приканчивает пачку окончательно, вбивает новое расписание в свой смартфон, закрывает все окна и форточки и перестает думать слишком много.
Сегодня можно, даже если это лишь мера временного самоуспокоения.
---
Чонгуку оказывается очень просто и даже как-то по большей части слишком естественно (будто бы это само собой разумеющееся и нет здесь ничего особенного) убедить себя в том, что ему глубоко похуй на все это, похуй на Ким Тэхена, в конце концов. Расставания всегда казались ему ничем большим, чем просто поводом забыть все и пойти тут же дальше, были для него лишь своеобразным толчком к тому, чтобы все изменить, тем самым моментом, когда вселенная помогает ему, решая все за него, даже если для этого ей нужно разделиться на части. Две или более – не так уж и важно, но суть здесь в том, что это можно было принять, ведь оно всегда было к лучшему (или лишь таким казалось – более правильным, более подходящим, более простым) и ранее никогда не подводило. – Так ты уверен, что это правда был конец? – спрашивает его Юнги, пока подходит ближе, заправляет прядь непослушных волос Чонгука тому за ухо и принимается его пристально разглядывать (в его глазах неизменно признаки желания и странной грусти, а еще чего-то совершенно не читаемого, чего Чонгук никогда не мог классифицировать или идентифицировать хоть как-нибудь). Мин Юнги был в его жизни чем-то вроде порта, куда он возвращался каждый раз, когда ему требовалась передышка, когда его мир делился на до и после – всегда был Юнги, готовый принять его разбитым и уставшим, вообще в любом состоянии готов был принять, кажется, хотя они никогда ничего не обсуждали – лишь брали то, что могли друг другу дать, и это было их идеальной системой. Простой, но отлаженной самим временем. Осознание этого повисает между ними напряжением и недосказанностью, трансформируется в долгий взгляд глаза в глаза, в чужие руки, опускающиеся на плечи Чонгука, касающиеся вроде бы без особых намеков, но тем не менее требовательно, так в стиле Юнги. И Чонгук отвык от этого слишком сильно, поэтому лишь прикрывает веки, вздыхает и опускает собственные ладони на чужую талию. Юнги худющий и костлявый, и он был таким столько, сколько Чонгук его знал. Сквозь ткань поизносившегося бежевого свитера (который делает Юнги еще более бледным, если честно) его тело кажется даже не теплым, каким ему положено быть по определению, а просто комнатной температуры, будто в нем почти не осталось жизни. И это либо очень плохой свитер, либо сам по себе Юнги просто ледяной даже находясь в собственном доме. И Чонгук, все же, сильнее склоняется ко второму варианту. – Меня больше заботит сейчас тот факт, что каким-то чудом тебя до сих пор ветром не сдувает, и я действительно не понимаю, почему, – Чонгук хмыкает довольно саркастично, бегло оглядывает комнату Юнги и замечает новые обои в стиле пэчворк, новую мебель холодных серо-белых оттенков в тон росчеркам на стенах поверх бумажной шелкографии. Юнги прерывает его, вздергивает за подбородок, возвращая внимание целиком только на него, и от этого Чонгук даже согласен не спорить с этим поступком, что бывает довольно редко, нужно признать. В любой другой день он бы уже врезал Юнги за такие вольности. – Но это никак не мешает тому факту, что тебе нравится на меня смотреть,– Юнги чуть вздергивает одну бровь, поджимает губы и перемещает ладонь в чужие волосы, запутывается в них на свой страх и риск, сжимает пряди болезненно, пока Чонгук прикрывает глаза и шипит на него, но больше ничего не делает – поддается опрометчиво. – Ги-я. . . я так устал, ты бы знал только, – выдает Чонгук, запрокидывая голову, назад – вид на его острый кадык и четкие линии открывается просто невероятно прекрасный, и от этого Юнги решает окончательно послать к ебеням все и просто делать первое, что взбредет ему в голову, и он думает об этом, пока ведет носом по шее, вдыхает чужой запах с упоением. – И что именно тебя измотало? Давай, просто расскажи мне, а я постараюсь помочь тебе с этим справиться, – Юнги хмыкает самодовольно, пользуясь откровенно и однозначно бесстыдно всей ситуацией в целом, обхватывает Чонгука за талию, усаживает на край журнального столика (стеклянный и удивительно прозрачный, что совсем не выглядит как нечто прочное, способное выдержать все те мысли, что роятся в голове Юнги так настойчиво) опускается на колени и сжимает бедра Чонгука властно, крепко и сильно, беспредельно контрастно своему донельзя хрупкому образу. Чонгук склоняет голову на бок, рассматривает высветленные пряди Юнги, его руки – тонкие пальцы, выступающие косточки на его запястьях – его полные губы, мутноватый взгляд, который поднимается к глазам Чонгука (не вопрошающий, а больше просто констатирующий факт желания). Чонгук говорит ему: – Хочешь меня? Прямо вот здесь? – и сам же хмыкает от банальности фразы, даже если знает, что Юнги никогда не бывает банальным. Иногда Чонгук боится того, что Юнги мог бы сделать, зная его характер и наклонности, но тот еще ни разу не подводил его, и это в самом деле стоит какого-никакого доверия, и поэтому он разводит ноги чуть в стороны, прикрывает глаза и запрокидывает голову назад. Юнги напрягается и резко дергает темную толстовку Чонгука вверх, оголяет торс, царапает его холодными пальцами, выдыхает шумно и прищуром глаз просит не провоцировать, но вряд ли Чонгук когда-либо его в этом слушался, - Не выпендривайся, а просто действуй. Чонгук хватает Юнги за волосы, оттягивает пряди больно и настойчиво, пока тот шипит на него и скалится. Особенностью Мин Юнги всегда была нетерпеливость и вспыльчивость, и Чонгуку это нравилось настолько сильно, что он позволял спускать все на тормоза, посылать все мироздание к черту, поддаваться порывам бездумно и опрометчиво. Впрочем, для него никогда не было каких-то особых правил или ограничений, но рядом с Юнги реальность казалась какой-то совсем сошедшей с ума окончательно. – Я предложил тебе высказаться, а ты предпочел действовать мне на нервы, – Юнги говорит спокойно и тихо, медленно вынимает ремень из своих джинс, пока Чонгук сопровождает это тихим смешком (не комментирует, но показательно ни во что не ставит), опирается руками позади себя и выжидает. Юнги затягивает ремень на его шее, грубые края впиваются в нежную кожу, металл холодит неприятно, но возбуждающие, особенно когда Юнги облизывает губы и дергает ближе к себе. Чонгук проводит границы. – Не вздумай поцеловать меня, – говорит он. Юнги кроет смешением странной злости, обиды и желанием присвоить себе то, что никогда ему не принадлежало. Это заставляет его отвесить Чонгуку звучную пощечину, разложить того на стекле стола, подтягивая вверх за край ремня. Чонгук вдыхает шумно и громко шипит, в какой-то момент хватает Юнги за руку, но даже не пытается отцеплять от себя. Юнги засматривается на прикрытые глаза, растяжку, красующуюся в чужом ухе, на красивые бедра, на весь силуэт парня, едва ли вмещающийся на его журнальном столике. Так еще лучше. Для Юнги. Еще безвольнее и беспомощнее, и это именно то, что ему нужно. – Соизволишь еще покомандовать, м? – Юнги наклоняется слишком близко. NEXT тут же ударяют запахом, который никогда ему не нравился. Но Чонгук не менял сигареты вне зависимости от того, сколько бы Юнги его об этом не просил. – Мне. . . все же больно, – выдает Чонгук, и он явно говорит не об удавке на своей шее, не о чужих холодных и голодных руках, принимающихся стягивать его джинсы грубо и бесцеремонно, но это нисколько не смущает, - я не знаю, откуда это ощущение, ведь я думал, что мне все равно, я думал, что это не имеет никакого значения. Чонгук в итоге все же просто делится, прикрывает глаза и сгибает ноги в коленях, чуть разводит те в стороны, позволяя сквозняку обдавать нежную кожу, касаться чувствительного от легкого возбуждения члена. Юнги отходит куда-то, и Чонгук не видит этого, потому что не хочет, но он знает, что тот его слушает более, чем внимательно, и этого достаточно. – Эти чувства будто бы даже и не мои вовсе. Тэхен, он. . . просто заявил, что расстаемся, и я не собираюсь выяснять причины, ведь если он так решил, значит так нужно. Ему, в первую очередь, но меня беспокоит то, что я ничего не пытаюсь изменить, хотя обычно мне так глубоко плевать на подобную хуйню, – Чонгук осекается, когда его бедер касаются ледяными ладонями, ведут вниз к паху уверенно и неторопливо, буквально рассчитывая каждое движение, каждое касание. Чонгук бегло облизывает свои сухие губы, скулит что-то невнятное и позволяет Юнги надрачивать себе в странном изменчивом ритме. Юнги молчит. Хотя его действия выдают все его эмоции. То, как он царапает Чонгука по бедру, как сильно пережимает у основания плоти, будто пытаясь что-то доказать. – Может быть, ты впервые влюблен на самом деле? – хриплым голосом предполагает Юнги, пока отвлекается на то, чтобы связать Чонгуку ноги в районе икр. Только теперь Чонгук открывает глаза, его ладони цепляются за края столика, когда он видит горящие глаза Юнги совсем недалеко от своих. Юнги звучно сплевывает себе на руку, бесцеремонно проталкивает ладонь между чужих ног, проникает пальцами сразу двумя, слушая, как Чонгук материт его в несколько этажей. Ухмыляется. Это реванш. – Я. . . не знаю, – едва ли собирая буквы в слоги, а их в слова, выдает Чонгук, Юнги двигает пальцами настойчиво, быстро и ритмично в то же время, – Говорю же. Это словно не я. Я не должен чувствовать всего этого, здесь явно что-то не то и не так, и мне просто нужно разобраться. Чонгука выгибает дугой над столом, Юнги проходится по простате четко и уверенно еще несколько раз, свободной рукой сдавливает ремень на чужой шее, вынимает пальцы осторожно под очередную симфонию отборных матов хриплым ломающимся голосом. Нужна недюжинная выдержка, чтобы не переходить границ. Юнги думает об этом, пока его ладонь уверенно и бесстыже (как и всегда до этого) доводит Чонгука до оргазма. Тот кончает под жалобный скрип журнального столика, под тяжелое дыхание Юнги возле его уха, когда тот склоняется, чтобы затянуть ремень еще туже, чтобы вдохнуть было совершенно невозможно, а затем резко отпускает. Чонгук ловит воздух приоткрытыми губами. Юнги размазывает его же сперму по его торсу, бедрам, будто умывает руки, будто не собирается брать ответственности. Так оно и есть. Он говорит Чонгуку: – Моей лучшей помощью тебе было бы оставить тебя разбираться с этим дерьмом в одиночестве, ну, знаешь, не пудрить лишний раз тебе мозги или что-то в этом роде, – Юнги дышит неровно и странно, на его висках едва различимые капельки пота, его глаза все еще по-странному хищно горят, пока он окончательно избавляет Чонгука от удавки на шее, от веревки на его ногах. Чонгук садится слишком резко – голова тут же заходится круговоротом будто в калейдоскопе, и он выдает тихое «воу», отыскивая почти что на ощупь свои боксеры, затем джинсы. – Ты вообще слышал меня? Он сказал, что нужно расстаться, - Чонгук хмурит брови, пока стирает с себя свою же сперму своим нижним бельем. Надевает джинсы на голое тело, поднимается, застегивая на ходу ширинку и следом пуговицу, хотя по правилам следует делать совсем наоборот. Но Чонгук никогда не был заинтересован в идеальности и тем более в каких-то там правилах. Юнги открывает форточку, достает из заднего кармана свои дорогущие сигареты, названия которых Чонгук даже не смог запомнить, закуривает жадно как-то и нервно, не смотрит на Чонгука намеренно, явно что-то обдумывая у себя в голове. - Но он не сказал, что вы расстаетесь, ты не думал об этом? Чонгука обливает литром холодной воды. Или целой тонной неизбежного осознания.---
Чонгуку в пьяной полудреме снится что-то очень знакомое, что-то очень близкое, но все еще недосягаемое, созданное вроде бы в другой вселенной, а вроде бы сумевшее найти путь в его реальность. – Чонгукки, иди ко мне, я хочу тебе кое-что рассказать, – зовет его Тэхен, пока Чонгук впервые осматривается в его квартире. У Тэхена куча постеров с рок-группами, хаотично развешанных на светло-бежевых стенах. Это обои под покраску, меняющие цвет вместе с переменой настроений и вкусов хозяина квартиры. У Тэхена бардак, но он называет это беспорядком гениально творческой личности. Когда Чонгук спросил у него, кем он работает, то Тэхен отмахнулся от него просто и непринужденно, но все же отметил, что занимается музыкой. Сейчас Чонгук осознает, что тот не врал ему, когда видит синтезатор и ноты, и кучу дисков, раскиданных по всему пространству его комнаты. Когда Чонгук подходит к нему, то находит его стоящим на кухне, заваривающим их любимый (лишь метафорически) кофе 3 в 1. Он обнимает его со спины, утыкается носом в его волосы на затылке, слышит, как Тэхен недовольно фыркает, потому что отвлекается и проливает кипяток чуть мимо кружки. Он пихает локтем Чонгука в бок, специально немного разворачивается, чтобы укусить того за плечо. – Это не означало, что я хочу, чтобы ты отвлекал меня, находясь так близко, проваливай за стол, – бурчит на него Тэхен, и Чонгук тихо смеется, но все равно садится на ближайший стул у стола, предварительно развернув тот спинкой наружу. Он складывает руки на рельефе дерева, пока Тэхен небрежно опускает на стол кружки, – Я тут. . . обдумал кое-что. Чонгук хмурится, потому что ему никогда не нравилась манера Тэхена обдумывать самые важные вещи в полном одиночестве. А еще чутье подсказывает, что это был именно тот самый из случаев, когда значимость размышлений действительно была очень велика. – Ты никогда не задумывался о том, что в какой-то момент вселенная могла дать сбой, могла расщепиться на две или более реальностей совершенно непредсказуемо и так неправильно? – Тэхен не то, чтобы спрашивает, но больше ставит перед фактом того, что это пришло ему в голову, и Чонгук не совсем уверен в том, когда именно у Тэхена могли появиться подобные мысли или представления, он вообще не особо уверен, что понимает, о чем идет речь. – Нет, но я часто задумываюсь о том, что ты не без странностей. Они, безусловно, очень очаровательные и интересные, но все равно. . . понимаешь. . . странные, – Чонгук улыбается миловидно и Тэхен понимает, что эта самая улыбка не более, чем способ все сгладить и не обидеть своим непониманием. Именно здесь он осознает, что для того, чтобы до Чонгука дошло, ему придется показать ему. Тэхен вздыхает тяжело и как-то мрачно, обхватывает руками кружку, делает несколько глотков. Чонгук проверяет время. 23 : 55. Скоро полночь. Он, определенно, останется ночевать, и ему меньше всего хотелось бы ссор или странных недопониманий между ними. – Это две одинаковые кружки, Чонгукки, понимаешь? Твоя и моя. На вид они абсолютно идентичны, но твоя полная и неподвижно стоит на столе, а я моя отпитая и находится у меня в руках. Я, может, случайно разобью ее в следующий момент, и ее просто не станет, но твоя кружка останется целой, – Тэхен думает, что объясняет буквально на пальцах. Возможно, что именно так все и есть. Чонгук догоняет теорию, но совершенно не вывозит смысл всего этого объяснения. Но он собирается просто принять это как какой-то неизбежный факт, как то, с чем ему, непременно, придется просто напросто смириться. – А в чем заключалась твоя основная мысль? – тихо спрашивает Чонгук, берясь за свою кружку, рассматривает содержимое, прежде чем сделать первый глоток. – В том, что вселенная всегда перестраховывается. В том, что не бывает случайностей, и в том, что иногда одинаковое на первый взгляд может оказываться совсем разным по сути. Чонгук просыпается посреди ночи. Он садится на кровати и думает о том, что никогда не пьет 3 в 1 даже на работе. Его трясет и мутит (от выпитого и выкуренного ранее, возможно), но что-то определенно с миром или ним самим чертовски не правильно.
