recognitions
4 апреля 2017 г., 13:30
Иногда Ким Тэхен чересчур сильно увлекается своими размышлениями о вселенной, ее устройстве, ее идеальности и недостатках одновременно. О том, что оказывается чрезвычайно сложно понять другим. Его считают странным абсолютно все, с кем он знаком, но у него тривиально нет возможности выразить то, что нельзя подписать под общепринятые нормы и стандарты, любое его пояснение окажется еще большей странностью, если будет озвучено им в свете серьезного разжевывания фактов. Тэхену иногда кажется, что он сходит с ума.
И именно в такие моменты он заваливается вольно, словно бы к себе домой, к Чонгуку, открывает дверь собственным ключом (не то, чтобы просил когда-то, но просто им обоим так было проще) и дожидается его терпеливо и тихо, нарушая общее пространство лишь тем, что роется в его книгах, в его записях, которые тот никогда и не скрывает, собственно. Тэхен вообще не помнит, чтобы Чонгук когда-то что-то от него скрывал или хотя бы даже недоговаривал, более того, метод так называемой полуправды казался Чонгуку чем-то еще более унизительным, чем ложь во благо, и он говорил об этом Тэхену напрямую каждый раз, когда у него возникал хоть малейший повод для каких бы то ни было сомнений. Для этого нужно быть либо великолепным конспиратором, либо настолько доверчиво открытым перед кем-то, чтобы этих всех серых зон просто напросто не требовалось.
Тэхен улыбается нежно и как-то лихорадочно влюбленно, когда осознает, что, скорее всего, именно второе. Уголок его губ дергается чуть нервно, и его руки слегка потрясывает от напряжения, когда он вспоминает о том, что иногда одной любви и щенячьей преданной верности оказывается недостаточно. И это в самом деле грустно осознавать, если серьезно подумать, потому что, казалось бы, чего бы еще желать.
Он открывает записную книжку Чонгука. Листает ее бегло, словно бы не собирается нарушать личного пространства совсем нагло, но, но тем не менее заостряет внимание на некоторых из записей.
«Мир – неоднозначная субстанция неясного генеза, изменяющаяся, преломляющаяся, живущая своей жизнью каждую долю секунды, в зависимости от того, какое из решений мы примем или исходя из нашего бездействия. Вселенная сделает свои лишь ей понятные выводы, и тебе не останется ничего, кроме того, чтобы безукоризненно подчиниться. Она как строптивая праматерь всего будет строга к тебе иногда даже излишне, но и не останется в стороне, когда ты окажешься на грани. Те или иные события все равно подтолкнут тебя к решениями наименьших потерь, и ты даже не поймешь, но это будет именно она – вселенная в виде ангела и демона на твоих плечах».
Иногда Тэхен думает, что Чонгук понимает его намного больше той степени, что в состоянии ему показать. Он закрывает книжку и кладет ее на место – маленький письменный стол во главе его комнаты как ознаменование потребности в личном уголке, мастерской собственных мыслей и стремлений. Чонгук не идеальный и никогда таким не будет (да и кто вообще мог бы быть идеальным в таком не идеальном мире), но Тэхен еще менее правильный и даже более того – никогда не стремился к чему-то столь недостижимому и далекому для любого, кто не обладает особыми амбициями, достаточной для этого наглостью, вычурной претенциозностью, и его все устраивало, но не устраивало Чонгука. Тот всегда тянулся за чем-то совершенно непостижимым и далеким настолько, что Тэхену даже не было этого видно, и это было завораживающие в своей особенно очаровательной недоступности для них обоих.
– Тэ? . . – Голос Чонгука преломляется по изогнутой линии неизбежной новой встречи, крошится ломкостью от смежности их странных мыслей. В полутьме комнаты все происходящее кажется лишь отдельно взятым миром, едва ли имеющим право на существование, оазисом между настоящим и настоящим в еще большей степени, - Ты пришел, я. . . не ждал, но рад, что ты здесь.
Тэхен вздыхает тяжело и как-то обреченно, оборачивается к Чонгуку, подходит ближе, смотрит ему в глаза прямо и безапелляционно, будто стараясь углядеть там нечто такое, что все объяснит и расставит на свои места. Он не находит этого там. В глазах Чонгука – бездна из усталости, потрескавшиеся капилляры, карие зрачки, в которых через край плещется отчаянная просьба спасти, хотя Тэхен совсем не уверен в том, что это именно Чонгука стоит спасать, но такое сочетание эмоций чертовски располагает.
– Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты сам, Чонгукки, я мог бы расписать всю твою жизнь в своих для тебя странных теориях и схемах, но я хочу, чтобы эта теория была твоей собственной, чтобы ты сам все понял в конечном итоге, иначе в этом совсем не будет смысла, – Тэхен кладет руки на чужие плечи, прижимает Чонгука к ближайшей стене весом собственного тела, выдыхает горячо ему в губы и прикрывает глаза – груз всего, что твориться у него в голове становится чуть легче рядом с Чонгуком каждый раз, когда тот просто в доступности касаний, хотя тому достаточно лишь обнять его за талию судорожно и так чувственно, прижав к себе в такой невероятно сильной потребностью, что это даже не передать на словах, но зато ощущается это как целое цунами, завихрающееся в символическом расстоянии, оставшемся между ними лишь некой исчезающей тенью.
И Тэхена утягивает в это все с силой гораздо более серьезной, чем его воля к тому, что лучше бы Чонгуку сначала все понять, прежде чем они снова влезут в этот круговорот их всегда бывшими странными отношений, что то и дело сносил их к чертям от одних крайностей к другими, словно бы показывал новые берега, но при этом не давал на них сойти и осмотреться.
Когда Тэхен сдается окончательно, он говорит Чонгуку:
– Если ты собирался просто взять и отпустить меня так просто, то ты еще гораздо больший идиот, чем я о тебе думал и чем когда-либо говорил тебе, – Чонгук дуреет от близости, от того, что держит в руках уже почти что потерянное для себя, кажущееся еще несколько мгновений назад ушедшим без варианта «возвращение». Он целует Тэхена в губы, прерывая его слова, и тот отвечает ему на это протестующим стоном, укусами болезненными, но вместе с тем, безусловно, страстными, чтобы чувствовалось все еще сильнее.
– Эта рыжая мартышка, что была с тобой в тот день, между вами же ничего не было, да? – Зачем-то выдает Чонгук, пока его руки скользят по чужим бедрам, сжимают ягодицы, притягивают еще ближе. Чонгук пытается убедить себя, что ему ни капли не ревностно, но даже сам не до конца уверен в том, что ему вообще следует этому сопротивляться. Тэхен кусает его в шею, помечает ту россыпью алых засосов, но медлит специально с ответом. Чонгук хватает его за волосы, сжимает пряди требовательно и грубо, настаивает на ответе незамедлительном тихим рычанием, пока берет все в свои руки – оставляет ловким разворотом Тэхена зажатым между стеной и чужим телом.
– Было, – отвечает Тэхен и наблюдает за тем, как злостно темнеют глаза Чонгука, как тот резко дергает пуговицу, а затем молнию на его джинсах, тут же забирается ладонью жадной, нетерпеливой и властной к нему под белье, минуя всяческие даже мало-мальски нормализованные принципы, и Тэхен задыхается, закрывает глаза, запрокидывая голову назад, вдыхает через приоткрытые губы, бедрами напрашивается на гораздо большее, толкаясь безритмично, необдуманно, пока его руки хватаются за чужие плечи как за единственное спасение от всего на свете, стараются притянуть ближе, но не выходит, – Между нами был ты, падла. Какой же ты глупый, сил моих нет.
Чонгук доволен ответом донельзя, он даже готов признать то, что ему в самом деле стоило быть гораздо умнее, но это было впервые, когда он лишь действовал как Тэхен (переняв его манеры пусть даже частично, но желая больше всего того, чтобы просто соответствовать), – по наитию, и это явно не оказалось его сильной стороной, но он мысленно обещает себе либо стать лучше, либо никогда больше не браться за нечто подобное, и он не решил этого точно, но обдумает все доскональнее чуть позже, а пока его ладонь сжимает чужой член у самого основания под кружащий голову факт того, что Тэхен скулит на него в тоне отборных матов, буквально извивается под его действиями до тех пор, пока Чонгук в итоге не отпускает его совсем. Тогда Тэхен убивает его взглядом явно не один раз, щурится, но остается на месте.
У них есть в буквальном смысле лишь несколько мгновений на то, чтобы перевести дыхание, собрать разбросанные между ними мысли обо всем и ни о чем конкретном одновременно. И, когда Чонгук отходит ближе к кровати, показательно снимает с себя рубашку, с обязательной томительностью расстегивая каждую пуговицу нарочито медленнее необходимого, Тэхен лишь наблюдает, точно так же не торопясь намеренно, стягивает с себя джинсы сразу вместе с боксерами, отпинывает их ногой небрежно, даже не глянув. На этом томительные мгновения трансформируются в жар, заполнивший собой пространство комнаты, заменяя воздух, перекрывая доступ чистого кислорода, заставляя дышать чистым желанием в буквальном смысле.
– Как давно у нас не было? – зачем-то спрашивает Чонгук, пока наблюдает за тем, как Тэхен сокращает между ними расстояние неровной шаткой походкой, И Чонгук ведет языком по своим губам, собирая с них сухость, но больше засматриваясь на тонкие бедра, на изящные изгибы линий, на эстетически привлекательный член, который явно возбужден меньше, чем сознание Чонгука. И это срочно нужно исправлять, иначе Чонгук просто тронется рассудком окончательно, если только этого еще не произошло.
Тэхен уверенно отвечает ему, не колеблясь почти ни мгновения:
– Месяц. Ровно. Пятое число, второй месяц года, – отчеканивает, пока опускается на кровать, намеренно обходя Чонгука стороной, выказывая всем видом ложь о том, будто бы его не потряхивает в предвкушении.
Тэхен опирается на локти позади себя, откидывает голову назад, ноги разводит широко и будто бы даже без каких-либо намеков. Чонгук коленями ступает по краю кровати, смотрит со смешением похоти и всех его невысказанных переживаний (к слову, выражать все на деле всегда получалось у него гораздо лучше). Касается ладонями бедер, ласкает поглаживаниями с внешней стороны чуть ли не заботливо, наклоняется, чтобы целовать по внутренней стороне жадно и со следами, изредка оставляя следы зубов, под томные тихие стоны. За окном темнота позднего вечера – опутывает в свои сети, забирает в свой маленький сумрачный мир на пересечении реальностей.
Чонгук вновь приподнимается, его поза между чужих ног ознаменует то, что Тэхен добровольно принимает уязвимую из сторон. То ли своеобразное извинение, то ли слишком устал для того, чтобы брать все на себя. Чонгук трется грубой джинсой о его бедро с внутренней стороны, Тэхен ощущает, как член под тканью одежды твердеет предельно сильно, и он почти готов поклясться в том, что Чонгуку даже больно.
Он говорит ему:
– Сними с себя все прямо сейчас, – Чонгук его слушает, хоть и отвечает наглой усмешкой, пока освобождает себя от рабочих строгих брюк и белья. Тэхен остается в одной из своих стильных толстовок, и Чонгук совсем не торопится с тем, чтобы от нее избавиться. А еще у Тэхена белые носки, что почти флуоресцентно подсвечиваются в темноте помещения, и их тоже негласно решается оставить.
– Не боишься, что мне приспичит отыграться на тебе? – шепотом чуть хриплым спрашивает Чонгук, пока его ладони обхватывают чужой член в плотное кольцо, принимаются ласкать тот томительно и обстоятельно, медленно и расчетливо, проходясь по каждой венке будто бы в отдельности, задевая налившуюся кровью и возбуждением головку каждый раз. У Тэхена вырывается громкий откровенный стон, когда Чонгук замирает, сцепив кольцо из пальцев слишком сильно.
Тэхен отвечает ему:
– Я на это надеюсь, дурень, – прогибаясь в пояснице, вскидывая бедра, настойчиво вбиваясь несколько раз в ладони Чонгука. Это кроет сильнее, чем самое откровенное соблазнение, поэтому Чонгук лишь рычит тихо, находит под подушкой лубрикант, тратит драгоценные мгновения на то, чтобы размазать его по рукам, разогревая прохладный гель.
Он делает все неторопливо и правильно даже излишне, и Тэхен просто падает на кровать, хватает руками покрывало, комкает его, пока постанывает глухо и тихо, буквально извиваясь под ладонями Чонгука, которые продолжают ласкать его плоть снова и снова, уделяют внимание каждому миллиметру, массируют яички. Чонгук очень скучал по Тэхену в целом, но его тело в такой слишком привлекательной беспомощной относительно доступности вызывает обострение симбиоза инстинктивных эмоций и глубокой сердечной привязанности, которую так просто выразить именно по средствам возведения шестого чувства в ранг чего-то чересчур особенного, доступного только, когда остаются только они, только то, что между ними, и оно сливается в нечто действительно важное и прекрасное, именно поэтому они оба позволяют происходящему просто утянуть в это, позволяют просто прочувствовать.
Ладонь Чонгука отклоняется от курса, скользит по паху, касается ануса, ловкие пальцы обводят по кругу, проникают поочередно от большого к мизинцу совсем слегка, лишь на несколько мгновений, входя только подушечками. Тэхена подбрасывает над кроватью, и его член дергается от передозировки возбуждения и ласки. Чонгук в кровь искусывает свои губы, пока Тэхен материт его, смотрит на него прожигающие с нотками то ли ненависти, то ли слишком сильного вожделения. Возможно, что это смесь того и другого одновременно.
Чонгуку просто необходимо отыграться по полной, насколько это вообще будет возможно в свете их обоюдного желания. Он роется рукой в своих джинсах, небрежно откинутых в сторону, находит там дорогущую ручку фирмы Cross, утащенную им на время с работы, успевает словить недоуменный взгляд Тэхен, прежде чем эта самая ручка не пишущим концом оказывается в его анусе.
– Ебнутый нахуй в край мудак, боже. . . – вопит на него Тэхен, ударяет ладонями несколько раз по кровати, дергается всем телом, пока Чонгук принимается размашисто двигать ручкой, каждый раз точно задевая простату. Тэхен находит в себе силы приподняться, хватает Чонгука за загривок и шипит сквозь зубы, – Не вынуждай меня просить тебя, блядь.
Чонгук облизывается, ловит чертенят в глазах Тэхена и тут же вынимает ручку, с силой умещает ее между губ Тэхена вертикально, а затем, пока тот не успел одуматься, роняет парня на кровать, хватая под бедрами, дергая с силой на себя, заставляя проехаться спиной по покрывалу и обвить его ногами, чтобы удержаться.
Чонгук входит резко и как-то нервно, и Тэхен ощущает, как напрягаются его мышцы, как потрясывает его тело в каждом из его сантиметров, слышит как тот рычит громко и утробно, сжимая с силой ладони на бледных бедрах, оставляя неминуемо следы от коротких ногтей. Тэхен выплевывает ручку в тот момент, когда громко вскрикивает, он снова материт Чонгука красочно и сочно, пока тот замирает, дышит тяжело и даже физически ощущает напряженную испарину, покрывающую постепенно его тело.
– Я так скучал по тебе, я так нуждаюсь в тебе, не сбегай от меня, – на выдохе говорит Чонгук, мутными глазами встречая глаза Тэхена, отмечая у того на дне зрачков озадаченность и все же отмечая, как тот кивает на его слова.
Он лишь подстегивает его:
– Да что угодно, только не томи.
Чонгук срывается. Его движения размашистые и точные, ритмичные и дерзкие, он упирается ладонями в кровать на уровне чужих ребер, затем ретируется, задирает чужую толстовку до самого горла, кусает ключицы, зализывает кожу на груди, помечает засосами, терзает соски лаской и жадными болезненными укусами, пока Тэхен сжимает до боли (приятной, если признать честно) его волосы, стонет под ним отчаянно и даже как-то истошно, исступленно, тут уж как угодно, но как факт осипший вскоре до хрипоты голос, закрытые в удовольствии глаза, движения тела навстречу, как можно ближе, быстрее, и все в одном ритме, непременно, сжимая ногами чужие бедра. Член Тэхена оказывается зажатым между их телами, трется о чужой торс, отдается предэякулятом по чужой коже.
Чонгук кусает Тэхена за ухо. Больно и настойчиво, шепчет ему хрипло, выбивая из того стоны и душу заодно, кажется, в особо озверевшем ритме, собираясь вот-вот уже:
– Ты-мое. Мое и только. – Заявляет ему Чонгук оставляя еще несколько меток на шее, плечах, растягивая ворот одежды, после целомудренно как-то даже возвращая ту на тело, обхватывает ладонью член Тэхена снова, надрачивает тому ровно в ритм собственным движениям.
– Блядь-блядь-блядь, – трехэтажно выругивается Тэхен, царапает чуть ли не в кровь спину Чонгука, сдирает кожу, кусает того за плечо, оставляет на нем будущее для яркого синяка, так же помечает шею, и именно в этот момент Чонгук мелодично как-то на удивление стонет ему на ухо, резко выходит и кончает на плоский торс Тэхена, пока его ладонь грубовато и слегка подрагивая от оргазма доводит Тэхена до разрядки буквально следом же.
Чонгук слизывает показательно сперму со своей ладони, переводит дыхание, прикрывая глаза, заставляя Тэхена смотреть на это. Тэхена все еще трясет мелко и возбужденно, и он тянется к Чонгуку, чтобы отнять его ладонь, помочь ему, посасывая его пальцы поочередно, вынуждая того обхватить его лицо ладонями, поцеловать глубоко, настойчиво и долго, сплетаясь языками, кусая губы друг друга еще в течении затянувшегося прилично мгновения, пока дышать не станет совсем невыносимо – слишком обжигающе снова.
Чуть позже они лежат на кровати рядом, их ладони переплетены, взгляды направленны в потолок, пока каждый из них дрейфует в пелене из собственных рассуждений. Чонгук – о Тэхене и только, о их пальцах, так идеально подходящих друг другу, о дыханиях, в смешении превращающихся в нечто прекрасное на его скромный взгляд. Тэхен. . . – просто спрашивает:
– Кто такой Мин Юнги? – Чонгук вздергивает удивленно брови, поворачивает голову к Тэхену, понимая, что раз тот интересуется, то Чонгук точно должен знать, но он без малейшего понятия, о ком может идти речь и, более того, не понимает даже, с чего бы это вдруг Тэхену вообще говорить о ком-то.
– Я. . . серьезно не в курсе, о ком ты, Тэ, – Чонгук хмурит брови, пристально наблюдает за тем, как Тэхен тяжело выдыхает и прикрывает глаза.
– Ну ты просто подумай, нет ли у тебя друга или знакомого с таким именем, – Чонгук целует Тэхена в плечо поверх его толстовки, натягивает на них одеяло только сейчас, когда разгоряченные тела превратились в легкое (пока что, до поры до времени, пока все не пошло к чертям), напряжение.
– Моим единственным другом был Хосок, и ты прекрасно знаешь, что он укатил покорять Элэй еще год назад, - тихо поясняет Чонгук, – Мы с тобой тогда только начали встречаться тогда и так часто собачились, а он помогал нам не натворить хуйни. Это было хорошее время, кстати.
Тэхен согласно кивает и улыбается болезненно и надломлено как-то. Чонгук беспокоится обо всем и сразу и, откровенно говоря, не понимает слишком многого (вообще ничегошеньки, если быть предельно откровенным).
– А в чем дело-то? Ты меня пугаешь, – Тэхен вздыхает, садится на кровати, и ему приходится расцепить их ладони.
Он одергивает одеяло Чонгука, ведет рукой по чужой голени, обращает его внимание на алеющие на светлой коже полосы – их заметно даже в темноте. Будто от бечевки. Чонгук подскакивает, садясь, осматривает себя и думает, что этому совершенно неоткуда было взяться на его теле. Мелькает мысль о том, что он мог что-нибудь натворить по пьяни, но он помнит тот вечер очень отчетливо. Он ведь просто лег спать, когда алкоголь и сигареты взяли над ним верх. А еще он в красках и деталях помнит его до жути странный сон даже сейчас. И он был настолько же странный, насколько эти чертовы непонятные следы на его лодыжках, как вообще все, что творится в его жизни в последнее время.
Тэхен не помогает нисколько от слова совсем. Он говорит ему:
– Задумывайся чаще и будь внимательнее ко всему, что делаешь.
---
Его сон жаркий и беспокойный, он похож больше на болезненное забытые, нежели на запланированный продуктивный отдых. Чонгук то и дело ворочается, хмурится и бормочет что-то едва ли различимое, даже в какой-то момент всхлипывает болезненно и как-то томно, в следующий момент подскакивает на кровати, дышит прерывисто и шумно. Юнги спит на другой половине собственной кровати, отвернувшись к стене, и Чонгук успокаивается как-то даже, рассматривая его оголенные плечи, выступающие косточки и позвонки. Когда его дыхание приходит в норму, он ощущает, что спину нещадно саднит, так же, как шею и губы, и он уверен, что подобное бывает только после чувственного секса. Он еще раз осматривает Юнги. Тот ерзает во сне и переворачивается на спину. Его рука элегантно взмывает вверх и падает за его голову на подушку. Так картинно. Чонгук обозвал бы его позером, если бы не был настолько сильно озадачен. У них точно не было ничего, кроме серьезного разговора и выкуренных на пару сигарет. Иначе он на полном серьезе вздернется при ближайшей же возможности. Чонгук вспоминает, чтобы убедиться: – Знаешь, я куда больше задумывался не о подтексте, а о том, что не собираюсь гонятся за тем, кто сам норовит от меня поскорее отречься, понимаешь? – Чонгук между делом стреляет у Юнги одну из его дорогущих сигарет, пока тот задумчиво рассматривает оживленную улицу под окнами. Юнги даже курит как выпендрежник, тонкие пальцы держатся за фильтр так, словно бы сама по себе сигарета – невесомость, не требующая от них особых действий, пересохшие губы (что странным образом тоже похоже на вычурный выебон) обхватывают так, будто от этого зависит целая жизнь, не меньше, но не важно, чья именно, но определенно, не жизнь самого Юнги. Юнги – это особенный безмятежный мир, бурлящий лишь в пределах его извращенно-прекрасного сознания. Именно поэтому Чонгук всегда знал, что ничего у них никогда не будет, именно поэтому Тэхен был совсем другим – именно таким, какой был Чонгуку нужен, и это было своего рода десять из десяти, невероятно точное попадание, против которого не пропрешь даже при очень сильном желании. Осознавать это так же больно, как закашливаться от никотина, потому что засматриваться и задумываться совсем не время. Юнги выдыхает дым куда-то в потолок. Его волосы жесткие на вид и холодные на ощущения. Волосы Тэхена всегда мягкие, и их постоянно хочется коснуться. Чонгука ведет от сигареты (или собственных мыслей, тут уже никто не скажет точнее), и он спешит докурить ее еще быстрее, чтобы тут же завалиться на кровать. Он констатирует факт: – Остаюсь сегодня у тебя, я знаю, что ты не будешь против, – Юнги ухмыляется, тушит окурок о стекло пепельницы, скрещивает руки на груди и все еще продолжает рассматривать улицу. За окном – надвигающийся неизбежной махиной закат, холод бесснежной зимы и сквозняки прямиком с океанических циклонов. Примерно тоже самое представляет собой душа Юнги, думается Чонгуку. – Сегодня я позволяю тебе остаться у себя последний раз, – спокойно и тихо заключает Юнги, даже не поворачиваясь в сторону Чонгука.
