discoveries
7 апреля 2017 г., 21:35
Жизнь в целом становится очень простой, понятной и отлаженной, превращается в выверенную и алгоритмизированную систему, если подстраивать каждое из своих действий под четкий план, график, сценарий, тут уж как угодно. Чонгук был самим олицетворением безупречно отлаженного миром механизма, почти что машиной, запрограммированной на то, чтобы существовать в идеализированной закономерности замкнутых условностей, заявленных ему в требования еще при изначальной заводской сборке.
А потом в его излишне правильном форматизированном (что его, впрочем, устраивало без каких бы то ни было оговорок или просто он не умел иначе – не суть важно, если учесть все факторы) настоящем появился Ким Тэхен.
И тогда он спросил его:
– Какой сегодня день? – хватая за локоть, смотря глазами горящими и сумасшедшими, явно ошалевшими от чего-то, что никогда не будет доступно сознанию Чонгука целиком и полностью. Чонгук посчитал его двинутым на всю голову, возможно, наркоманом, сбежавшим из лечебницы или заключенным, проведшим в неволе слишком долгое время для того, чтобы уверенно теперь ориентироваться в социуме и любых реалиях преимущественно, – Мне нужна точная дата.
Чонгук замялся на несколько очень долгих мгновений, рассматривая чужие растрепанные серовато-русые (в свете дневного естественного освещения) волосы, красную кашемировую ветровку, расстегнутую настежь, слезшую с одного плеча так небрежно и в то же время так очаровательно, а затем слегка нахмурился и ответил:
– Тринадцатое февраля, две тысячи пятнадцатый год, – Чонгук и сам помнит это только потому что у него за правило каждоутренний ритуал, заключающийся в проверке даты и времени на его смартфоне. – Планета Земля.
Чонгук добавляет это с самым серьезным выражением на своем лице, хотя в его голове пояснение звучало как отличная шутка, и от этого уголки его губ насмешливой параллелью чуть дергаются вверх, Тэхен же смотрит на него так, будто Чонгук его предал, отпускает его локоть, неловко треплет волосы на своем затылке.
– Вряд ли есть какая-то другая, да? – Тэхен хмыкает, явно недоговаривая кучу всего, что останется за этой самой завесой если не навсегда, то слишком на долгое для того, чтобы оказаться в пределах досягаемости для познания этого в настоящем, время.
Тэхен кидает беглый взгляд вокруг. Автобусная остановка шумит близостью проезжей части и гулом множества людей, которые не говорят, но думают на преувеличенных волнах громкости. Звуки вселенной – это шумный рой, жужжащий ежесекундно, превращающий все в жуткую, практически невыносимую атмосферу неизбежного краха.
– Пригодная для жизни, разумеется. В пределах нашей солнечной системы, – Тэхен же добавляет уточнения только для того, чтобы не сойти за сумасшедшего от и до.
Чонгук сверяет время по своим наручным часам – как всегда не опаздывает, но осознает, что его автобус почему-то задерживается – снова смотрит на Тэхена со смесью непонимания и странного легкого страха перед странным. Это нормально, ведь кому бы такое показалось обыденным, но Тэхен, кажется, ничуть не смущается даже (просто принимает как данность), поправляет ветровку на своем плече, застегивает молнию.
Поясняет снова:
– У меня некоторые проблемы с памятью, я не сумасшедший, – Чонгук предполагает, что этот непонятно свалившийся на его голову парень может говорить правду, но его познания в медицине слишком посредственны для того, чтобы делать какие-то выводы.
Приезжает его автобус. Двери открываются с шипением немного большим по уровню децебельного восприятия сравнительно с тем, каким Чонгук его помнил. Он хмурит брови. Тэхен достает свой телефон быстрее, чем Чонгук выходит из странно неуместного задумья. Смартфон встряхивается вместе с рукой Тэхена.
– Какао толк. Я напишу тебе, если ты не против, разумеется, но я в любом случае это сделаю, поэтому тут тебе придется просто смириться, – и Тэхен улыбается ему. Будто хлопковую ткань рвут на части с очень слышным грубым звуком – настолько ударяет по всем спектрам ощущений. Чонгук проверяет свой смартфон – странный смайлик с незнакомого аккаунта – кидает Тэхену на последок что-то о том, что тот угадал (учитывается тот факт, что добавление контактов через так называемое встряхивание не всегда работает слаженно, ведь может добавить буквально кого угодно), запрыгивая в автобус.
Если все и началось ломаться, то именно в тот момент, когда улыбка Тэхена стала для Чонгука самым ярких из всех его жизненных воспоминаний.
«извини, если напугал или озадачил тебя.» «меня зовут Ким Тэхен, кстати.» «и я бы хотел встретиться с тобой снова, ну, знаешь, чтобы не оставить впечатление только странного чудилы.» «13.02».
---
Рассвет сквозит кровавыми подтеками на стенах чужой квартиры. Алые дрожки стекают осознаниями без признаний по серым стенам, искажают изящный рисунок болью, смешанной с невозможностью ее выразить. Утренние откровения, погребенные под невозможностью высказаться. Чонгук не засыпает после того, как в холодном поту и странной агонии просыпается посреди ночи. Он порывается разбудить Юнги, но тот спит так мирно, что создается ощущение, будто бы и целый мир может рушиться вокруг него, но даже это не должно его потревожить. Чонгук проводит пальцами по своим губам. Кровь густая и теплая. Перетекает со стен на кровать, касается белого полотна одеяла своими обреченными пальцами. Чонгук осознает, что только Тэхен умел целовать его так, чтобы каждый сантиметр кожи помнил его еще очень долгое время. И это то самое чувство, которое он собирает подушечками на своих губах. Чонгук скучает. И это единственное, что доступно для безапелляционного осознания на данный момент. Юнги ворочается у него под боком. Светлые волосы разметались по подушке как ознаменования полнейшей безмятежности. Подтеки крови солнечного восхода касаются его щеки, прядей, делая их розовато-оранжевыми. Юнги щурится и улыбается так естественно и даже странным образом тепло. Так не похоже на него обычного. Будто многовековой лед тает, политый жертвенной теплой кровью. Чонгук думает о том, что просто он не тот человек, с которым бы Юнги было достаточно хорошо для того, чтобы он стал настоящим. – Доброе утро, – говорит Юнги, спросонья потирая веки тыльными сторонами своих костлявых ладоней, и Чонгук поднимается с кровати. Четкие линии его спины, сильных плеч и изящного ровного позвоночника так же оказываются залитыми алым светом. У Юнги панорамные окна на балконе и вид на магистраль и безмятежную рощицу, находящуюся прямо через дорогу. Солнце прокладывает себе путь прямо по верхушкам многолетних деревьев. Это почти окраина города, но Чонгуку здесь всегда нравилось. Уединение посреди беспощадной урбанизации. Чонгук принимается неспешно одеваться. Для того, чтобы найти все свои вещи, ему приходится обойти почти весь периметр комнаты. – Сегодня уволюсь, – говорит Чонгук, игнорируя формальности, игнорируя то, что едва заметная утренняя радость на лице Юнги превращается в будничную повседневную холодность и неприступность, – А потом поеду к Тэхену. Выясню все. Ну а дальше уже посмотрим. Юнги тяжело вздыхает, пока садится на кровати. Его болезненно бледная кожа становится полыхающих оттенков, его выступающие кости отдают еще более хрупко – привлекательной неправильностью в свете такого зарева. Чонгук задыхается на мгновение, несвежая одежда вызывает легкий дискомфорт на его отяжелевшем в каждой мышце теле. Юнги говорит ему: – Проваливай, – едва ли не скрипит зубами, осматривая шею Чонгука со спины, замечая на той россыпь алых-багровых засосов, которые оставлял точно не он. Его глаза прищуриваются опасно и строго, руки сжимаются в кулаки так сильно, что до боли царапают ладони. Юнги чувствует, как его нервозно трясет. Чонгук смотрит на него взглядом побитого щенка. Кровь стекает по его лицу, касается красивых очертаний, гладит по щекам. Юнги молчит. – Ги-я. .. ну, прости меня, я думал, что ты все понимаешь, не думал, что у нас проблемы, но. . . – Чонгук собирается добавить еще хоть что-нибудь объяснительное, что даст хотя бы покалеченный шанс на дружбу между ними, но Юнги изображает ладонями крест, отрицательно мотает головой – не собирается больше ничего слушать. – Дверь закроешь с той стороны, провожать не буду, – лед в его голосе настолько многослойный, что если бы начал таять, то затопил бы точно ни один город. Чонгук хмурит брови, ощущает, как к горлу подкатывает злость, раздражение и стопроцентное непонимание происходящего. Взгляд Юнги абсолютно пустой и бесчувственный. Как сама арктическая пустыня. И это просто невыносимо наблюдать, чувствовать, а самое болезненное – не понимать причин. Юнги обхватывает себя руками. Чонгук всегда думал, что между ними все предельно ясно. Но, видимо, его заблуждения гораздо глубже даже предполагаемого уровня последствий потопа после таяния льдов Юнги. Чонгук уходит, не оглядываясь, хлопает дверью со всей силы, и его голова начинает болеть слишком сильно, виски сдавливает словно металлическими тесками. Чего-то недопонимать – самое паршивое, что только можно себе представить. Нечто, что, казалось бы, вот, перед самым твоим носом, но ты не все равно не можешь дотянуться до полного представления о нем. Словно белый кит, ставший твоим самым сильным помешательством. Отчаянные попытки добраться до самой сути не всегда сулят облегчение. Иногда это лишь еще большая боль, иногда это лишь то, от чего тебя старательно пытались уберечь, зная, насколько фатально это могло бы сказаться. Суть в том, что иногда поиски правды – это лишь обреченный путь в бездну.---
Мин Юнги – всего лишь парень из офиса по соседству с местом работы. Пока Чонгук сортирует посылки в ближайшем к своему дому почтовом отделении, целыми днями слушая тяжелый рок в своих вечно полу сломанных наушниках, тот подписывает десятки различных безумно важных (для этого мира, но не для него в частности) бумажек, получает просто огромную зарплату за это и полный социальный пакет, разумеется, куда же без этого. Дорогие запонки и тонны неподъемных для соблюдения правил, приемы и улыбки, фальшь современности, погребенная под грузом обманчиво привлекательных перспектив. «Все будет оправданно», – заверяет общественность каждый раз, когда очередной молодой парень с амбициями запутывается в этих цепких путах. Назад пути не будет уже никогда, но нет никого, кто бы предупредил об этом. И это все последствия животного природного страха. Они встречаются осенью, когда проливные дожди и сбивающий с ног ветер становятся неотъемлемой частью каждого дня. Чонгук подрабатывает на доставке в этот день; он заносит в соседнее здание одну из бесценных посылок с пометкой «осторожно, хрупкие вещи» (и тогда он даже не знает, что рядом с его работой располагается один из тысячи филиалов одной из самых известных компаний по всему миру), случайно сталкивается с куда-то спешащим темноволосым улыбчивым юношей перед самым ресепшином, который даже первым извиняется перед ним, опускает взгляд на коробку в руках Чонгука и говорит тому: – О, это, кажется, мне, – Чонгук осторожно опускает коробку на край стойки под возмущенный возглас девушки за ней, сверяется со списком имен, записанным на его бланке доставки. Он уточняет: – Вы Мин Юнги? – тот кивает в согласие, и строгий костюм на его теле странным образом становится больше словно вырванным из кадров фильма о людях, которым совершенно неуютно их носить, нежели положенным ему по дресс-коду, – Подпишите вот здесь. Чонгуку не особо идет эта дешевая форма, темно-синие оттенки и козырек, закрывающий его янтарно-карие глаза. Но он все равно поднимает голову чуть выше со странным смешением эмоций в виде восхищения и презрения, ведь Юнги больше напоминает того, кому банально навязали выполнять работу, от которой он совсем не в восторге (Чонгук никогда не стал бы заниматься тем, к чему его душа не лежит даже за все деньги мира, вложенные в его руки). Но Юнги смотрит на Чонгука вопросительно и надменно, и это спускает с небес на землю своевременно и в одночасье. – Спасибо, – говорит Юнги, беря коробку в руки, та помещается легко, но все равно занимает большую часть его тела. Чонгук поправляет свою абсолютно безвкусную казенную кепку, натягивая ту получше на глаза, собираясь уходить, но Юнги внезапно оборачивается ровно на шестьдесят градусов, и Чонгук успевает задуматься о такой точности в соотношении с немалым грузом в его руках, – Слушай, может, это странно прозвучит, но ты во сколько заканчиваешь работу? Я смогу рассчитывать на ни к чему не обязывающий разговор в твоей компании сегодня вечером? Чонгук лишь пожимает плечами беспечно и фривольно как-то, про себя думает, что «а почему бы и нет?». – В восемь. Я закончу в восемь и потрачу еще минут пять на то, чтобы покурить на крыльце вашего безумно богато обставленного офиса. Придешь – поболтаем, а нет так нет. Этим вечером Чонгук узнает, что Юнги забавно выговаривает шипящие (те застревают где-то на подлете и это очаровательно в своей не идеальности), что у него обворожительная улыбка и вечно холодные руки, которые он любит распускать при любом удобном случае. Он понимает это тогда, когда Юнги поправляет его волосы, будто бы и без тени намека совершенно, но еще мгновение и ладонь задерживается на чужой щеке. Чонгук не особо заинтересован, но все равно нуждается в ком-то, ведь у него совсем никого нет, и, более того, его влечет странно и не обоснованно, и он предлагает Юнги отношения в рамках, которые будут установлены только ими двумя и только между ними с течением времени. Обоюдно придуманная новая система. После того, как он мягко уворачивается от касания, – пара безумно располагающих красивых улыбок, и вот это уже не выглядит как отказ, а больше становится похожим на своеобразную игру и «еще рановато» – после того, как между ними все решено на этот вечер, он говорит Юнги: – Не пойми меня не правильно, но я бы никогда не доверился полностью такому человеку, как ты, – Юнги на это прищуривается и слегка кивает. Слишком сдержанно. Будто бы понимает. Чонгук уверен, что тот в бешенстве, но из-за фамильярной гордости не хочет показывать. Чтобы не быть уязвимым или больше для того, чтобы не выйти из себя под обзором множества камер слежения. – Это из-за моей работы? – голос Юнги похож на сквозняк, его строгий костюм отдает гордостью его добровольного отшельничества, что виднеется даже если не особо присматриваться. – Это из-за твоих холодных рук. С этого момента Мин Юнги становится номером в его мобильном, на который можно звонить в любой момент, словно в экстренную службу спасения. Вот только это ни черта не благотворительность. У слишком своеобразной дружбы Юнги всегда была своя собственная цена. И это было намного дороже, чем Чонгук мог бы себе позволить, но Юнги был из другого мира, из той вселенной, в которой цену оглашают только после того, как вся работа уже выполнена, а бежать оказывается совершенно некуда. Оплата по факту.---
Солнечный свет слишком настойчив, петляя между волос Тэхена, поглаживая его по щекам и закрытым векам, он смаргивает тот со своих ресниц, но крохотные остатки лучей все же добиваются того, чтобы его сон уступил место (словно бы день прогоняет ночь, пытаясь рассказать что-то важное). Когда Тэхен открывает глаза, он видит, что залитая мягким солнечным светом комната преломляется в своей идеально спокойно и безмятежной картине в том месте, где Чонгук все еще спит у него под боком. От него будто бы веет чем-то холодным и страшным, чем-то надвигающемся слишком настойчиво и неизбежно в любом случае. Тэхен хмурит брови, ощущает, как мурашки бегут по его спине. Этот страх настолько глубинный и неосознанный, что у него даже трясутся руки. Словно бы предчувствие, которому никто не поверит, словно безрассудство, запутавшееся в расстоянии между ними. Тэхен обвивает Чонгука руками поперек спины, прижимает к себе крепко, надежно и сильно, прикрывает глаза и поджимает губы в тонкую линию беспокойства. – Ты сломаешь мне ребра, – сонный шепот с легкой хрипотцой проникает до самого сердца, оставляет там нечто очень теплое и особенное, то, что никогда не будет возможным описать словами во всех деталях, но этого и не требуется – это просто по умолчанию всем понятное чувство. Самое древнее и сильное из всех существующих и известных. Чонгук обнимает за плечи, покрывает нежными поцелуями чужую шею – словно кончик мягкого птичьего пера целенаправленно скользит по нежной коже – улыбается все еще сонно и так спокойно, наивно списывая усиленное сердцебиение Тэхена на реакцию от их близости, – Эй, посмотри на меня. Тэхен тихо скулит в чужое плечо и только после этого поднимает взгляд. В его глазах – целая вселенная его эмоционального потрясения, объяснительных причин которому он пока не смог найти. Чонгук целует его в кончик носа, заменяет собой ласки солнца, поглаживая ладонями чужие щеки. Тэхен говорит ему: – Мне снился сон. – Он безбожно врет, потому что этой ночью ему снилась лишь пустота, лишь абсолютное ничто, словно бы дающее ему передышку от любых эмоций. Затишье перед бурей. Чонгук слушает внимательно, смотрит своими глазами без дна, кажется, в саму суть, лезет этим своим самоотверженным участием туда, куда бы ему не стоило, если честно. Тэхен вспоминает, что оказался вчера под вечер в его квартире только потому что не смог смириться с жизнью без этих самых глаз, этого взгляда с неизмеримым объемом эмоций, спрятанных за светло-карей радужкой. – В нем был ты. Только ты один, а я мог лишь наблюдать. Будто находился за стеклом и никак не мог до тебя докричаться. Я колотил по этому стеклу, царапал рамы, но все равно ничем не мог привлечь твоего внимания. Ты не слышал и не видел меня. А я хотел рассказать что-то очень-очень особенное. То, что просто необходимо было тебе знать в тот момент. Должен был предупредить тебя или что-то вроде того, я не уверен, но ощущалось это вот так. Тэхен осекается, когда его голос ломается от волнения, его руки дрожат на чужой талии, и он сжимает их сильнее. Дрожь расходится по всему его телу, сковывает не только речь, но, кажется, даже его мысли, и он шумно выдыхает, прикрывая глаза. Чонгук целует его в губы. Забирает часть его нервов себе, этот поцелуй – глоток успокоительного, это сама искренность, передающаяся через невесомые касания. Чонгук берет руки Тэхена в свои, мягко снимая те со своей талии, переплетает пальцы, совершенно ничего не говорит, лишь слушает и помогает, как может, выражая все в действиях. – А потом в этом помещении, где ты был, – тихо и неуверенно продолжает Тэхен, смотря на Чонгука со смесью благодарности и все того же беспокойства (это лишь из того, что на свой поверхности), - появился кто-то еще. Мне не было видно его лица, я видел его лишь со спины, но еще я видел этот ужас на твоем лице, это недоумение и боль, кажется, и я слышал, как ты кричал, кричал не от страха, но больше от злости и непонимания происходящего. И я не мог разобрать ни одного твоего слова, но этого и не требовалось особо. А затем стало очень темно. Словно все лампочки мира взорвались разом. Чонгук хмурит брови, пока Тэхен подносит их ладони к своим губам, касается ими тыльных сторон рук Чонгука так, как целуют только однажды за всю жизнь. В том спектре эмоций, в который можно угодить лишь единожды, а после, потеряв по глупости или неосторожности, а, может, по жизненной несправедливости, тут уж как (не)повезет, искать его снова и снова, но каждый раз осознавать, что палитра все равно не та. – Когда свет появился снова, то он был очень тусклым, словно запустили запасной генератор, но его мощности хватало лишь на аварийное освещение, - Тэхен выдыхает шумно, пытается, наконец, собрать свои мысли в нечто единообразно логичное и выстроенное по всем правилам, но это оказывается для него слишком сложным, и он рад, что до сих пор лежит на кровати в близости тепла Чонгука, чувствуя его, ощущая, иначе бы его ноги точно отказались бы его держать, - Ты был без сознания. Лежал прямо на полу, словно в обмороке, пока другой человек оставался на том же месте, на котором я его видел до того, как погас свет. И он даже не шевелился. А потом повернулся ко мне. И посмотрел прямо и четко на меня. В глаза, Чонгукки. Чонгук говорит ему: – Тэ. . . это же был лишь сон, может, мы просто глянули не совсем удачный фильм перед тем, как пошли спать, или. . . Он осекается, не договорив, потому что Тэхен сжимает его ладони в своих до боли, перебивает своим ломанным хриплым голосом: – Это был ты. Один в один ты. Чонгук ощущает, как пульс заходится дикой паникой стуком в его висках, он выдыхает звучное «ох», направленное больше на выражение переживания о состоянии Тэхена, нежели на то, что в его голове или моральной составляющей его эмоционального фронта что-то задела эта история. Он думает, что это просто ночной ужастик. Один из тех, по которым снимают фильмы, которые Тэхен всегда недолюбливал. Хоррор стори. Скелеты из шкафов, разгуливающие по мирным улицам. Действительно мерзко и жутко. Чонгук не боялся, но все равно поцеловал Тэхена снова, убедил в том, что заберет его страх себе. Возьмет все на себя, лишь бы тот не переживал и не боялся. Тэхен смиряется лишь частично. Все утро старается касаться Чонгука как можно чаще, выступая в роли кота, возникающего из ниоткуда, но зато ощутимо, пока они готовят завтрак – омлет из трех яиц и тосты, заполнившие приятым запахом поджаристого хлеба все пространство кухни. У Чонгука первый выходной за неделю, и это определенно повод чтобы провести день вместе, и они обсуждают это, пока их трапеза не превращается в нечто затянувшееся из-за легких, скачущих с темы на тему, разговоров и поцелуев, заставляющих то одного, то другого, тянуться через весь стол. Только спустя несколько часов такой атмосферы Тэхена окончательно отпускает в его жутком непомерном страхе. Но если сказать точнее – просто усыпляет бдительность, но для этого утра это идеальное завершение.---
Субботнее утро лениво и неспешно трансформируется в полдень, солнце перебирается в зенит, светит ярко и действительно на совесть, и Чонгук отмечает тот факт, что погода прекрасная, как только расправляется с тем, чтобы написать заявление по собственному желанию, выслушать целую гневную тираду от начальства (было довольно ожидаемо, но так наплевать), когда роняет бумажку на офисный стол в душном кабинете, выходит на улицу и вдыхает полной грудью. Он даже едва заметно улыбается, теребит пальцами растяжку в своем ухе и неспешно совершенно идет к ближайшей остановке. У него уходит ровно 26 минут и 30 секунд на то, чтобы добраться от работы до дома Тэхена, ровно 8 минут и 12 секунд на то, чтобы дождаться, пока кто-нибудь выйдет из подъезда (не собирается портить все звонком в домофон, чувствует, что разговор будет действительно серьезным) и еще 1 минута и 45 секунд на томительное топтание у чужих дверей. Когда Тэхен ему открывает, то его лицо застывает в странном сочетании выражений ужаса и неподдельного неразумения. Чонгук думает, что это потому что тот просто не ожидал его увидеть. А потом странно знакомый силуэт врастает за спиной Тэхена, выглядывает из-за его левого плеча. Спрашивает: – Ну, кто там? Из дверного проема на него смотрит он сам.
