explanations
19 апреля 2017 г., 12:10
В каждой из неизмеримого ни одной, даже невероятно всеобъемлющей и продуманной, системой вычислений количества жизней – самой заурядной и невзрачной в том числе – есть своя уникальность.
Одни называют это судьбой. Они верят так отчаянно и амбициозно, почти что наивно, доверчиво и безоговорочно полностью полагаясь на нечто гораздо более высшее и сильное, контролирующее заведомо все, что они когда-либо делали и так же то, что им когда-либо еще только предстоит совершить.
Запутанно – сложная система одностороннего подчинения, сложившаяся еще при зарождении мироздания.
Они доверяются и вверяются этому, принимают так смиренно и покорно, будто бы это единственное, что им остается, будто бы их жизнь – лишь чей-то эксперимент, заранее прописанный, сложенный из миллиардов точнейших и сложнейших взаимосвязанных алгоритмов, и их это вполне удовлетворяет.
Другие же скептически отмахиваются, пытаясь откреститься от этого как можно увереннее, прикрывший наукой и логикой, самым проверенным и подтвержденным из всего того, что только есть в этой вселенной.
Они, спрятавшись за чем угодно, кроме неотрицаемо правдивых фактов, которые выстраивают пласт того, что не смогла характеризовать и проанализировать ни одна из всех известных доктрин, существуют в системе исповедания непринятия, и их стезя – весь период своего существования бороться за право поступать только по собственной воле.
Бунтарство как степень ответственности за собственные поступки. И нужно отдать должное уважение тому факту, что кто-то в современных реалиях все еще в состоянии брать на себя контроль за тем, что совершает в течении всей своей жизни, не списывая действия на посторонние факторы и плохое настроение, не придумывая еще тысячи других псевдопричин, за которыми человек привык прятаться с целью обеления самых ужасных из своих поступков.
Если бы сознание Тэхена работало так же отлаженно и точно, как его неизвестного происхождения умение выдвигать различные теории даже не осознавая, откуда именно те берутся, то он со стопроцентной вероятностью не был бы так до оцепенения напуган осознаниями, обрушивающимся на него на вероятной скорости одно за другим. Словно ледяной водопад, пытающийся привести в ясность сознания, но пока что довольно безуспешно.
Ему казалось, будто его личный мир крошится как домино, при этом непредотвратимо выкладываясь в его мировоззрении целой картиной откровений, которых он не просил ему показывать. К которым не был готов. И вряд ли смог бы быть в состоянии ожидания такого вообще когда-либо.
Воспоминания проносятся неуправляемым болидом прямо перед его глазами, пока он рассматривает Чонгука, стоящего на пороге его квартиры. Возможно, что Тэхен потерял в своем странно устроенном сознании день или несколько, и он допускает это только потому что подобное с ним уже случалось когда-то ранее. Иногда из его памяти выпадали некоторые моменты так бесследно и обреченно, что он уже никогда после не имел ни единого шанса на то, чтобы найти их снова.
Но он, все же, прибывал в своем уме достаточно устойчиво для того, чтобы знать, что несколько часов назад проснулся рядом с человеком, стоящим сейчас перед ним, дожидающимся того, когда его впустят, в то время пока его лицо выражало не менее сильную, чем у самого Тэхена, озадаченность всем происходящим, потому что одно дело видеть перед собой чей-то призрак и совсем другое – видеть призрак свой собственный, находящийся от тебя в шаговой доступности.
И вся эта ситуация в целом словно бы без наркоза и стерильных инструментов вскрывает Тэхену череп. Снимает скальп с его привычного взгляда на вещи, но, кажется, для Чонгука все еще сложнее, потому что он берет все в свои руки, хватая себя самого же за плечи, затаскивая в узкую прихожую, а после – закрывает дверь, слышимо переводя сбившееся дыхание и давая отдых его громко колотящемуся сердцу.
Тэхен слышит отборные маты в своем воспаленном рассудке, отходит чуть поодаль, рассматривая двух вполне себе реальных парней, стоящих друг на против друга так, словно бы два мира сошлись в одной точке, слово бы вселенная с невероятным треском раскололась в этот самый момент.
Виски сдавливает болью неуемной и какой-то даже громкой, словно бы заявляющей ему о том, что объяснение всему – где-то в его голове, просто ждет, когда же его, наконец, отыщут и обличат в форму правды всего существа. Тэхену это кажется слишком тяжелой ношей, и он неспешно сползает вниз на кафель прихожей, спиной прислоняется к стене в попытках охладиться хоть в какой-то степени, переводит дыхание и прикрывает глаза.
Чонгук смотрит перед собой и понимает, что даже если этот юноша напротив и выглядит как его странного происхождения объемная копия, то все равно все дело в деталях, которые делают их разительно до безнадежного разными. Его слегка взлохмаченные волосы, его одежда, его манера держаться, его глаза, даже беспокойные руки, которые тому явно некуда приткнуть.
Этот парень не может быть им по определению, потому что у него дрожат ладони и бегает взгляд, потому что его черная худи и потасканные серые джинсы не чета выглаженным рубашкам и строгим брюкам, потому что тот выглядит как пытающийся бунтовать школьник, находящийся в любом случае в нерушимых ничем рамках беспрецедентного подчинения в то время как сам Чонгук всегда был волен существовать так, как только пожелает (или ему только так казалось, в данный момент он не может быть уверенным уже абсолютно ни в чем).
Это похоже на недоразумение. На реализацию странного сна Тэхена, рассказанного несколькими часами ранее. Чонгук уверен, что не все так уж просто, а так же уверен в том, что точно не спит (для убедительности он впивается остриженными ногтями в собственные ладони – ощутимо больновато). И он переводит в поисках хоть каких-то ответов взгляд на абсолютно потерянного Тэхена, который старается даже не смотреть на происходящее, видимо, надеясь на то, что все же отыщет истину внутри себя.
---
– Что это? – голос Тэхена звучал слегка иначе парой лет ранее, был более спокойным и мягким, а волосы Чимина имели оттенок иссиня-черный, являлись угольными росчерками небрежно-естественной укладки и подходили его образу гораздо больше его нынешнего огненного противостояния. Чимин протягивал ему шумящую содержимым стандартизированно белую баночку с верно оформленной с маркетинговой точки зрения надписью «Boehringer Ingelheim», и Тэхен знал, что можно найти под крышкой, но все равно хотел услышать пояснения. – Это то, что позволит тебе жить спокойно, – звучит слишком лживо в свете того, что Чимин поджимает губы и опускает взгляд. Выдержав странную паузу размером с неловкое убеждение в том, что это единственное, что он может предложить, Чимин добавляет, – Если говорить честнее, то позволит тебе забыть все, что тебя беспокоит. Тэхен сомневается не так долго, как кажется в звучной тишине, что буквально растягивает время, превращая то в нечто осязаемое и при этом действительно тяжелое. Тихая музыка из дешевенького музыкального центра похожа на фоновую заставку его неоднозначных решений, которые он должен принять, но может. Смирение, которое ознаменует отречение от собственного знания. Слишком большая роскошь для того, кто никогда не умел молчать и, более того, никогда не считал это необходимым. Важная часть его личности, которая всегда боролась за то, чтобы даже самое неугодно правдивое всегда было услышанным. Чимин здесь для того, чтобы помочь, и это, пожалуй, единственное, что не требует того, чтобы быть обдуманным и проверенным. Именно поэтому Тэхен принимает из его рук средство от правды. Лекарство от того, кем он является. И Тэхен хмыкает чуть надломлено, осознавая то, что на деле все не так уж и прозрачно ясно, как звучит. Чимин смотрит на него со смешением понимания и некоего сочувствия, но более этого ничего не может сделать. Чимин считает нужным предупредить: – Как только ты начнешь принимать это, пути назад уже не будет, – Тэхен откручивает крышку – внутри странного голубоватого оттенка капсулы, покрытые полупрозрачной пленкой. Одна из них вскоре оказывается в его ладони, – Ты забудешь все уже после первой, но не факт, что когда-либо это отпустит тебя полностью. Суть в том, чтобы ты не помнил самого главного, но от мелочей никуда не деться, ведь они являются частью твоего сознания и время от времени все равно будут всплывать в той или иной форме. Тэхен хмурит брови, вертя в пальцах таблетку, рассматривает ее так, будто она может пояснить ему о своих свойствах гораздо больше Чимина, который опирается плечом о стену, скрещивает руки на груди и наблюдает. Так, будто это и есть его роль. Будто бы за ним никогда не было и не будет никакого участия. Это похоже на часть какого-то плана, но с этим Тэхен в силах примириться. Заботы Чимина – совершенно не его проблема, если подумать. – То есть, проще говоря, ты ни черта не знаешь о том, как оно будет работать, верно? – Чимин пожимает плечом, а его губы трогает едва заметная снисходительная улыбка. Эксперименты всегда подразумевают под собой первопроходное знание, которое и будет отправной точкой для дальнейшего изучения, для исправления допущенных ошибок, но Тэхен и без пояснений в курсе этого, так что здесь не требуется уточнений, – Я не уверен, что хочу все забыть, знаешь ли. – А в том, что хочешь жить? – Тэхен смотрит на Чимина с грузом невысказанного разочарования, которое перекладывает на его плечи. Словно убеждает в том, что ему не удастся избежать ответственности в любом из случаев. Напоминает негласно, но очень доходчиво о том, что даже если Тэхен и забудет, то кто-то должен помнить. – Это слишком провокационный вопрос, но смерть была бы слишком простым выходом, - Тэхен отправляет в рот таблетку торопливо и старается не думать о последствиях, потому что если что и известно наверняка, так это то, что больше ему не придется о них беспокоиться.---
Молчание есть особая форма более весомого облечения тех вещей, которые не имеют возможности быть представленными в виде чего-то более внушительного по факту их почти что материальной тяжести. Это особые частички мироздания, повисающие в воздухе, создавая, кажется, саму атмосферу в любом из доступных ее представлений. Иногда это простой и понятный чистый воздух, которых хочется вдыхать полной грудью, а иногда это смертельный яд, отравляющий любого, кто будет дышать им достаточно долго. Чонгук выдыхает шумно и звучно, его щеки слегка раздуваются под напряжением, пока он пытается логично обдумать все сложившееся. Он бросает взгляд на Тэхена, смотрящего куда-то совершенно мимо, улавливая в глазах того чистых хаос. Вопросы без ответов, поселившееся вокруг его радужки, внутри его вынужденного молчания. И это слишком сложно осознать стороннему человеку (ведь со стороны Тэхен выглядит как умалишенный – не более), но Чонгук достаточно хорошо его знает, чтобы понимать, что дело тут совсем не в этом. Он не верит в то, что Тэхен так же обескуражен, как он сам, так же, как этот непонятный паренек (его нелепое повторение), он больше уворован в том, что если кто-то в пределах этого помещения что-то и знает и, что еще важнее, осознает, так это Тэхен. Для Чонгука всегда было его уникальной особенностью уметь сохранять холодность рассудка в самых критичных ситуациях, навык неподчинения собственным эмоциям, норовящим взять верх в такие моменты слишком настойчиво, но сейчас он даже не находится с вопросами или фразами, которые запустили бы цепь разъяснительной беседы в рамках этого необъяснимого человеческого треугольника. За него решает его подражание, высказываясь: – Невероятная хуета, – заявляет тот, достает из кармана пачку NEXT и закуривает тут же, позволяя Чонгуку оглядеть его дрожащие в нервозном напряжении пальцы, – У кого-нибудь из вас есть достаточно убедительные объяснения? Запах сигарет странным образом успокаивает зашедшееся вокруг в бешеном ритме непонимание, оставляя лишь дрейфующее среди обреченности убеждение в том, что разобраться со всем будет реальным только в незатуманенном ничем сознании, в системе очередной бредовой теории.---
Жизнь Юнги целиком состояла из принципов, которых он старался придерживаться до отчаянно самоотверженно ровно до тех пор, пока обстоятельства окончательно не припирали к стене, сжимая свою невероятно сильную ладонь на его горле. Одним из таких обстоятельств был Чон Чонгук. Хватка этого недоразумения была настолько сильной, что он задыхался каждый раз, когда Чонгук появлялся в поле его зрения. Но он все равно не мог найти в себе достаточно сил для того, чтобы разжать цепкую удавку на своей шее, вычеркнув Чонгука настолько окончательно, чтобы больше никогда даже не подумать о нем снова. Все началось в его первый рабочий день. Белый халат поверх его строгого костюма темно-серых оттенков смотрелся нерезонным несогласием с реальностью, вызывающим внутри него дисбаланс между внешним видом и внутренним предназначением. Он почти не нервничал, пока его непосредственный начальник – Ким Намджун (ему, к слову, не требовалось надевать халата, будто бы ткань его одежды была произведена этим местом, поэтому никогда бы ему не навредила) – проводил для нескольких новых сотрудников ознакомительную экскурсию. – Невероятное занудство, да? – Спросил его улыбчивый парень, намекая на каждое сказанное до этого момента слово. Информация была важной, но куда важнее было осознавать все на практике, нежели тратить время на объяснения «на пальцах». Юнги тогда кивнул в согласие, пожимая протянутую ему в формальном жесте знакомства руку, сопроводив это едва заметной улыбкой (больше знак показного дружелюбия, еще одна необходимая шаблонность). Юноша представился как Пак Чимин и сказал, что, возможно, им придется работать вместе, намекая на то, что людям с небольшим стажем работы в компании обычно поручали один проект на несколько человек. Будь то продажи или нечто касательное самих разработок и их испытания – не суть важно. Флуоресцентный свет помещения напоминал период вечного кварцевания, воздух был тяжелым и разряженным и становился еще менее пригодным для постоянного вдыхания по мере того, как бесконечные коридоры в стиле металлического ангара уводили все глубже или ниже – разобрать было сложно, так как ярусы внутреннего обустройства были спроектированы таким образом, что было совсем неразличимым, спуск это или очередное погружение. Юнги ощущал практически физически тот факт, что сама по себе экскурсия изначально имела совершенно иные цели, прикрываясь лишь образным макетом ввода в курс дела. Это была своеобразная подписка о неразглашении, заключение сделки с дьяволом, подразумевающие сдачу собственной души в пожизненную адскую аренду. Юнги размышляет о том, что если сатана и существует в современном мире, то выглядит он как мелкий шрифт на договорах, как неосторожное подписание бумаг без их предварительного детального прочтения. У тех, кто доходил до конца этой экскурсии, уже не было вариантов для отступления. Идти на попятную было просто напросто некуда, за спиной разверзалось настоящее адское пекло – либо вечные муки, либо смиренное подчинение. Намджун нажал пару кнопок на пульте дистанционного управления, что подняло завесу правды и основной цели их дальнейшей работы. Юнги вдохнул как можно глубже, а затем лишился возможности делать вдохи и выдохи в системе стандартного исправного функционирования легких. Плотные жалюзи из лития открывались подобно медленно надвигающейся трагедии, представляя вид на саму ее причину – несколько комнат, разделенных между собой плотными стенами, обшитыми звукоизоляционным материалом по всему периметру, но соединенные общей панорамой стекла, сквозь которое каждый миллиметр пространства был на всеобщем обозрении. Чимин по правую руку от него издал странный звук, больше напоминающий удивленное присвистывание, нежели тяжелый обреченный выдох, коим являлся на самом деле. Чимин оказался гораздо более адаптированным чем Юнги. Он дернул его за полы белоснежного халата и шепнул возле чужого уха: – Вряд ли нам поручат сразу же работать над подобным, но я точно сделаю все, чтобы держаться от этого дерьма подальше. Юнги тогда лишь хмыкнул довольно обыденно и саркастично, рассматривая четыре комнаты размером не более чем три на четыре квадратных метра. Этого пространства хватало только для кровати, небольшого стола и стула возле него, и именно в таком стиле была обставлена кварта этих помещений. Намджун помедлил с комментариями, а после заявил: – Это наш новый проект, как вы поняли, – он указал на спящих в кроватях парней (если их можно было так назвать, конечно), проведя ладонью образно вдоль всей длины стекла, – То, что вы видите, это не совсем люди. Они лежали там, словно куклы, больничного вида покрывала выглядели совершенно нетронутыми поверх их тел, будто бы ни один из них даже никогда не шевелился во сне хоть самую малость. Это напоминало наблюдение за манекенами, если исключить тот факт, что приборная панель, находящаяся тут же, всего в каких-то тридцати от силы сантиметрах над неподвижным силуэтом, выдавала вполне человеческий спектр данных. Пульс, давление, прочие внутренние показатели – Юнги не был достаточного образования для того, чтобы разбираться в каждой из мелочей, но ему хватало мозгов для того, чтобы сложить факты. Именно поэтому Юнги готов был поклясться, что над одной из кроватей электронные цифры разительно отличались от маячащих над остальными тремя, но он все еще не был достаточно опытен и осведомлен для того, чтобы что-то заявлять в открытую. Более того, раз этого не учли ранее, значит – это было в пределах нормы. В конце концов, подобный открытый вид на пространство комнат предполагал непрерывный контроль за всем происходящим в помещении. – Это новый биовид, его базовое название Exemplum-14, – продолжил свои пояснения Намджун, – Данный проект был запущен около семнадцати лет назад, и на сегодняшний день то, что перед вами – наиболее идеальная из всех когда-либо созданных разработок по данному проекту. Юнги казалось, говорить обо всем, но опускать суть – это само естество подобных нововведений. Так у сотрудников не возникало никаких дополнительных вопросов. Метод отвлечения от главного чрезмерной откровенностью. Самая опасная ложь – нарочито никак не скрываемая правда. Юнги был достаточно умен для того, чтобы не вестись на это, но не достаточно влиятелен для того, чтобы хоть что-нибудь изменить. Чимин дернул его за рукав халата и кивнул в сторону одной из комнат – привлек внимание к тому, что происходит внутри. Один из парней сел на кровати и осматривался по сторонам так, словно бы буднично придумывал, чем себя занять. И Юнги был почти стопроцентно уверен, что тот иногда поглядывал в сторону окна, встречаясь с чужими взглядами, но еще большая уверенность была в том, что встреча была односторонней: большого ума не требовалось, чтобы понять, что стекло прозрачное только с одной стороны. Намджун успел закрыть жалюзи до того, как можно было бы разобрать что-то еще, но происходящего вполне хватило для того, чтобы у не слишком глупых и безропотных появились свои особенные провокационные вопросы. – А в чем именно заключается ценность этой разработки? – Спросил Чимин с совершенно непринужденным видом хладнокровного ученного – зазнайки, беспокоящегося лишь о прогрессе, независимо от его цены. Намджун выглядел так, будто бы сам не был осведомлен до конца, но Юнги знал, что уж он-то должен быть в курсе дела от и до. – Возможность клонировать человека, в процессе избавив его от любого из заболеваний, – Намджун натянуло улыбнулся и жестом указал на то, что экскурсия закончена, – Грубо говоря, это клонирование не просто тела, но самого сознания, воссоздание идеальной для каждого человека индивидуально ДНК. По пути к выходу Юнги думал о том, что по сути в этих самых комнатах не четыре человека, а всего лишь два, о том, что двое другие из них – лишь оболочки для чьего-то жестокого эксперимента. Ведь нет более жестокого нарушения, чем покушение на чью-либо личность без ее добровольного на то согласия. Юнги не знал деталей, да и откуда бы, но почему-то был уверен, что никто бы в здравом уме на подобные эксперименты над собой не согласился был. Впрочем, возможно, что о здравом уме тут говорить и не приходилось, поэтому это знание осталось в нем лишь странным шокирующим открытием, к которому он решил проявить больше внимания чуть позже, когда мысли об этом перестанут быть столь дикими.---
Чонгук смахивает пепел со своей сигареты прямиком на кафельный пол, искрящийся пепел сопротивляется холоду, но все равно тухнет под его влиянием и невозможностью переброситься на что-либо еще. – Ты что-нибудь знаешь? – Тэхен не уверен, от кого именно он слышал этот вопрос, но ему приходится открыть глаза и подняться. Его голова раскалывается нереальной болью где-то глубоко внутри его подсознания, словно бы все еще отчаянно пытается выудить оттуда что-то безумно важное, но в итоге оказывается совершенно не в состоянии для этого – приходится просто смириться. Хватая свою легкую кожаную куртку с вешалки, он накидывает ее на плечи и под два недоумевающих взгляда собирается выйти проветрить свои гудящие подобно пчелам мозги. И это точно необходимо сделать в одиночестве, иначе выход останется только один – прямиком в дом для признанных невменяемыми. Прежде, чем закрыть за собой дверь, он говорит: – Да, я знаю кое-что, я знаю, почему нам нужно было расстаться. Странно, что я так просто спустил все на тормоза. Дверь за ним закрывается с глухим разочарованным звуком.---
Спустя буквально пару месяцев исправной работы в должности милой мордашки, благодаря которой фармацевтические продукты компании продавались даже лучше, чем было завялено в требования, Юнги уже не обязывали носить халат. Теперь его костюмы так же состояли из внутренностей его рабочего места. Из тонн бумажной волокиты и погребенной под ней реальности, которая заключалась в том, что современность дышит лишь эгоизмом и тем, что средства иной раз (а если честно, то зачастую) превосходят в масштабах даже саму цель. Юнги осознает странность своего положения в мире слишком отчетливо, поэтому даже не сопротивляется и почти не удивляется, когда запыхавшийся растрепанный Чимин ловит его в одном из коридоров и говорит: – Он умирает, – Копна непослушных слегка осветленных до молочно-коричневого оттенка волос падает ему на глаза, а растянутый черный кардиган оттеняет легкое помешательство, плещущееся в широко распахнутых глазах, – Тот парень. Из инкубатора. Чимин предлагает Юнги совершить преступление. И Юнги почему-то ведется на это, даже не раздумывая, пока они крадутся в самую защищенную из частей здания. В этот раз Юнги впервые видит двери, а не окна. На них горят буквы, призванные быть именами, но на деле – лишь условные обозначения, словно личные номера на партии товара. Тонкими электронными буквами поверх холодного металлического блеска.«JJK – показатели в норме». «JJKE14 – показатели в норме». «KTH – клиническое состояние – смерть». «KTHE14 – показатели в норме».
Чимин звучно цокает и говорит, что они опоздали. А затем успевает совершить преступление в одиночку – хватает всего лишь нажатия кнопки, чтобы оставить одну из дверей открытой. Данное происшествие с легкостью сходит им с рук лишь потому что Чимин отлично успел изучил здание и места, по которым стоит передвигаться, если необходимо оставаться незамеченным.
