The Place I Belong To

Мало кто знал, что Микки умел играть на фортепьяно, — он делал это крайне редко и неохотно: например, если Мэнди сильно болела, а по телевизору не шло ничего путного, чтобы успокоить ее (девушка ужасно боялась тишины, потому что у Терри была больная привычка нарушать ее очередными разборками). Однако никто не знал, зачем он вообще освоил этот музыкальный инструмент, — не очень-то подходящее занятие для гопника из Саус Сайда, должного, между прочим, производить эффект устрашения, но никак не выпускника филармонии, — ну, Йен знал, но это было как-то в порядке вещей, потому что рыжеволосый был причиной, по которой Микки владел игрой на фортепиано. Все началось с Моники. Йену было лет семь, когда его начало волновать, что происходит с его матерью: он постоянно ходил как в воду опущенный, не хотел играть и веселиться, он мало спал и практически не ел. Микки это достало в конце концов. Он хотел вернуть в мир Йена краски и сделал это единственно верным путем, который знал, — музыкой. Когда Микки был маленьким — совсем маленьким, правда, — его мать играла на пианино песни типа "Битлз" и "Пинк Флойд". Это были единственные моменты в жизни брюнета, когда он чувствовал себя в безопасности, — и ему было важно, чтобы Йен тоже чувствовал себя в безопасности. Галлагеры никогда не могли себе позволить излишеств вроде дорогостоящих игровых приставок и плазменных телевизоров на всю стену в каждой комнаты — да что там, у них было два допотопных телефона на пятерых нуждающихся (не считая Лиама, конечно), поэтому, когда Йен надумал приобрести цифровую видеокамеру, ему потребовалось здорово потрудиться. Микки не любил фотографироваться — так не было заведено в семье Милковичей, и Йен отчасти понимал его позицию, но иногда ему удавалось раскрутить друга на несколько совместных фотографий — он смело считал это своей маленькой победой. Заснять Микки Милковича, играющим на фортепиано, у рыжеволосого получилось лишь однажды — правда, пришлось поплатиться собственным обедом, но это того стоило. Микки было семнадцать на этой фотографии — и Йен ее обожал. Они тогда проникли в местную филармонию и целую ночь делали, что душе угодно: слушали музыку, исполняли ее сами, объедались мороженым, стащенным из буфета. Йен всегда таскал эту фотографию с собой — в бумажнике — вместе с фотографиями Карла, Дэбби и Лиама. На самом деле, в одном из карманов покоилась и потрепанная временем и почти выцветшая карточка Моники, еще совсем молодой и неразрушенной, — такой, какую Йену никогда не удалось узнать. — Собираешься, выпускник? — грустно усмехнулась Фиона, присаживаясь рядом с братом на кровать: положив огромных размеров чемодан на пол, Йен скидывал туда вещи. — Вроде того, — коротко кивнул рыжеволосый, совсем не настроенный на разговоры. — Я хочу, чтобы ты знал: я очень горжусь тобой, — Йен закусил губу. — Я могу просто побыть один? — очень тихо попросил он, смотря сестре прямо в глаза. — Я сказала что-то не то? — обеспокоенно поинтересовалась Фиона. — Нет, я… — парень вздохнул. — Хочу оказаться как можно дальше отсюда, вот и все, — честно ответил Йен. — Мы все еще семья. — Конечно, — равнодушно пожал плечами он. — Дело не в этом, знаешь, — Фиона накрыла его руку своей. — Знаю, — улыбнулась она. — Всегда хотела отсюда выбраться, — она покачала головой, — но, кажется, я просто принадлежу этому месту, — Йен болезненно усмехнулся. — Я заберу вас сразу, как только освоюсь, хорошо? — Фиона кивнула, сдерживая слезы. — Это не твоя ответственность, Йен, — моя. Ты должен научиться жить для себя, даже если будет чертовски сложно, — обещаешь? — рыжеволосый заключил сестру в объятия. — Береги нас, — попросил он, ощущая, как футболка намокает от слез Фионы. — Ну чего ты, не реви, — я же буду приезжать. — Ты всегда был самым разумным из нас, — Фиона понизила тон, — пожалуйста, не позволяй своим чувствам загубить себя. — Лип рассказал тебе, — догадался Йен, умывая лицо рукой. — Сложно не заметить, как ты смотришь на него, — честно сообщила девушка. — Он будет тянуть тебя вниз, если ты останешься ради него. — Я не останусь, — покачал головой Йен. — Вообще-то, я уезжаю ради него, — признался он. — Устал быть опустошенным. — Я верю, что у тебя все получится. Йен тысячу раз представлял, как будет прощаться с родными, — и все равно это было также тяжело, как если бы он не запрещал себе об этом думать. Лип пытался свести все в шутку, цепляя на лицо улыбку, — но Йен имел достаточно опыта в общении с людьми, скрывающими свои истинные чувства, чтобы не остаться проведенным таким простым фокусом. — Мичиган ждет тебя — в любое время, ты же знаешь, — улыбнулся Йен, заключая брата в объятия. — Если выгорит, пройду в вашем университете практику, — пожал плечами Лип. — Я свожу тебе в гей-бар, — пообещал рыжеволосый, усмехаясь. — В Мичигане куча гей-баров — ты знал об этом? — Лишь бы залезть кому-нибудь в штаны — в кого ты такой, никак не пойму? — рассмеялся Лип. — В Монику? — сделал разумное предположение Йен; Лип только покачал головой. Наказав Карлу беречь сестер, поцеловав Лиама и Дэбби, Йен направился в сторону дома Милковичей. Мэнди уже ждала его там: сидела на лестнице с сигаретой во рту и одной дорожной сумкой в руке. — Ты налегке, — не переметнул заметить рыжеволосый. — Неожиданно осознала, что почти нечего взять с собой, — пожав плечами, сообщила девушка. — Такси скоро приедет, — известил Йен, присаживаясь рядом. — Уверена, что это хорошая идея? — она кивнула. — Будет трудно первое время, — Галлагер криво усмехнулся, — но мы переживем, ага? Как всегда. — Микки бухает в «Алиби», — зачем-то сказала Мэнди, затягиваясь. — Он ужасно подавлен — и не хочет говорить, что случилось. — Кажется, я знаю, что, — Йен прикрыл глаза. — Подожди здесь, хорошо? — он зашел в дом и направился прямиком в комнату брюнета. С тех самых пор, как он был здесь последний раз, ничего не изменилось: все такой же жуткий бардак, много мусора, конфетные обертки и пустые пачки из-под чипсов. Йен вытащил из бумажника свою любимую фотографию и аккуратно разгладил загнувшийся уголок пальцем, задержавшись взглядом на умиротворенном лице застывшего Микки, ловко перебирающего клавиши. — Будь счастлив, мудак.