Through the silence

До меня доносятся какие-то приглушенные голоса, но я не могу ничего разобрать, я слышу их словно через вату. Потом они медленно уплывают от меня, погружая меня снова в темноту. Я резко распахиваю глаза, задыхаясь. Все тело горит, а по шее скатываются несколько капель пота. Я начинаю озираться по сторонам, но от одного легкого движения головой по всему позвоночнику будто проходит электрический разряд, приносящий боль. Мне трудно пошевелиться, поэтому мне ничего не остается, как просто смотреть в потолок и стараться восстановить дыханье, хотя при каждом большом вдохе легкие болезненно сжимаются. Глаза потихоньку начинают привыкать к темноте, а боль утихает. В голове начинают всплывать картинки нашей последней операции, и на глаза начинают наворачиваться слезы. Я вспоминаю кучу этих мертвых тел, которые лежали в кабинете Пола, Гарри, который, наверное, тоже сильно пострадал, и которого мне пришлось оставить. И ради чего? Ради каких-то гребанный наркотиков, которые вскоре распространятся по всей стране, их будут принимать подростки и сходить с ума. Я рисковала жизнью ради какого-то идиота, который хочет получить еще несколько миллионов, распространяя эту дрянь. Когда я соглашалась на эту работу, я думала только о том, как помочь своей маме. Меня не волновало, что нужно для этого сделать, каким способом, и как долго это будет продолжаться. Но сейчас я понимаю, что все слишком далеко зашло. У меня больше не осталось сил, чтобы бороться. Я устала от постоянного бегства, от непонимания, притворства. Мне нужна моя семья, тепло, которое они мне дарили. Мне нужен покой. И его я обрету, только если навсегда покончу с этим. Левой рукой откидываю одеяло и сажусь на кровати. Голова сразу начинает кружиться, а в глазах темнеет, но посидев несколько минут, собираюсь с силами и поднимаюсь на ноги, опираясь здоровой рукой о прикроватную тумбочку. Включаю светильник, чтобы хоть немного осветить комнату, за окном уже потемнело. Замечаю, что нахожусь не в своей комнате, она совершенно мне не знакома. У противоположной стены стоит большой деревянный шкаф, возле которого один большой чемодан и моя спортивная сумка. В углу комнаты есть небольшое кресло и маленький столик, на котором сейчас стоит поднос со стаканом сока и фруктами. От еды мне становится тошно, но сок я выпиваю залпом из-за ужасной жажды. Кажется, что я не пила несколько дней. В шкафу оказывается несколько футболок, толстовок. Замечаю, что на мне темные спортивные штаны и белая футболка. Штаны решаю оставить, но футболку поменять. Аккуратно высвобождаю сначала правую руку, которая сейчас забинтована от запястья до локтя, а на левой руке вижу несколько точек от игл. Если снимать футболку стоило мне неимоверных усилий, то надевать ее — это настоящее испытание. Через некоторое время мне удалось полностью одеться и как-то привести волосы в порядок. Открываю свою дорожную сторону, там лежит некоторая одежда и мои документы. У меня есть несколько паспортов: один настоящий, который я получила еще несколько лет назад, а другой мне сделал Найл, чтобы, если что-то случиться, и я попаду в полицию, не запятнать свое настоящее имя. Вытаскиваю все из сумки и складываю ее заново, помещая туда только самое необходимое: документы, деньги, необходимую одежду. Накидываю ее на здоровое левое плечо и иду к выходу. Тихо, стараясь не создавать шума, приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. Здесь царит тишина, но меня почему-то охватывает страх того, что сейчас я сделаю шаг и меня тут же схватят, как маленького ребенка-шкодника, сделавшего что-то плохое. Еще с минуту я прислушиваюсь к тишине, боясь, что она нарушится чьими-то шагами. В конце концов, надо взять себя в руки. Я ведь не тряпка какая-то! Хотя сейчас я веду себя именно так, сбегая от своих проблем, как крыса с тонущего корабля. Ненавижу бегство от собственных проблем, но что мне делать сейчас? Кто поможет найти мне выход? Я попала в такое дерьмо, из которого не выбраться. Я погрязла в нем, и сейчас самый правильный выход — бегство. Буквально на цыпочках выхожу из комнаты и иду вниз по лестнице. Уже на ней я вижу выход на улицу. Стеклянная входная дверь открывается с легким щелчком, но мне кажется, что он прогремел на весь дом. Быстро выскакиваю на улицу, оставив дверь приоткрытой. На улице сырая и дождливая погода. Меня сразу пробирает холодный ветер, рука начинает ныть, и я жалею, что не оделась теплей, но вернуться я уже не смогу. Наверное, уже никогда. Потом мне ничего не остается, как натянуть капюшон на голову и идти до ближайшей дороги. Вокруг меня сплошные однотипные двухэтажные дома, скорее всего я нахожусь в частном секторе, которому нет конца и края. Сил становится с каждым шагом все меньше, и мне кажется, что сумка потяжелела раз в десять, глаза слипаются, все тело начинает ныть. Легко бью себя по щекам, надеясь снять с себя сонливость хотя бы ненадолго. Если сейчас я не дойду до ближайшей остановки, то засну прямо здесь, а с каждой секундой на улице становится все холодней. Слышу сзади себя странные звуки и легкое свечение. До меня нес разу доходит, что это машина, резко оборачиваюсь и поднимаю руку вверх, надеясь, что автомобиль остановится, и я хотя бы смогу узнать сколько еще идти до ближайшей остановки автобусов или такси. Но на мою радость это и оказывается такси, которые останавливается напротив меня. Я открываю пассажирскую дверь, заглядывая внутрь.  — До аэропорта довезете? Если довезете быстро, заплачу двое больше, — говорю я в надежде, что таксист согласится. Он утвердительно кивает, и я сажусь на заднее сиденье, блаженно откидываясь назад и прикрывая глаза. Все уходит на второй план, и я не замечаю, как уплываю в сон. Прихожу в себя только тогда, когда таксист толкает меня за плечо, говоря, что мы приехали. Я непонятливо озираюсь по сторонам, но немного сориентировавшись, отдаю таксисту деньги и выхожу на свежий воздух. Передо мной открывается вид на огромное здание норвежского аэропорта? Что? Норвежского? Я прищуриваюсь, пытаясь получше разглядеть большую надпись, думая, что мне просто показалось, но все оказывается правильно. Это аэропорт города Осло, столицы Норвегии. Помнится, когда последний раз я была в сознании, мы были в Бразилии. Что, черт возьми, происходит?! Пролететь через Атлантический океан? Я все еще отхожу от шока, когда вспоминаю, что у меня остается все меньше времени на то, что я затеяла. И чем быстрее я свалю отсюда, тем лучше. Быстрым шагом иду внутрь здания, где меня сразу ослепляет свет ярких белых ламп. Сам аэропорт тоже весь белый, в самой глубине зала стоит стойка администратора. Я подхожу к молодой девушка, которая явно хочет поспать, но пытается быть вежливой.  — Здравствуйте, когда ближайший рейс до Лондона? — спрашиваю я, облокачиваясь о стойку.  — Минутку, — отвечает девушка, пытаясь подавить зевок. — Следующий рейс через два с половиной часа.  — Оформите один билет, — говорю я, протягивая ей свой липовый паспорт и кредитную карту. Девушка осматривает меня несколько секунд.  — Простите, но дело в том, что места остались только в бизнес-классе, — начинает она.  — Оформляйте, — повторяю я, и девушка берет паспорт. Я не удивлена тем, что она не сразу начала оформлять билет. Вид у меня, наверное, сейчас как у человека, которого только что переехало катком, а может и того хуже.  — Вот, пожалуйста, — девушка протягивает мне паспорт и билет. — До посадки вы можете подождать в зале ожидания. Приятного полета. Я забираю документы, коротко поблагодарив девушку и идя подальше от ресепшена. Мне хочется забиться в какой-нибудь темный угол и просто дождаться посадки на самолет, и чем быстрее она будет, тем лучше. Рука снова начинает ныть, теперь с еще большей силой, и мне хочется прекратить эту боль хотя бы на несколько минут. Поблизости нет никакого аптечного пункта, и мне остается только терпеть. Следующие два часа проходят в какой-то прострации, я помню только, как самолет взлетел, и как стюардесса будила меня, потряхивая за плечо. Воздух утреннего Лондона наполнен сыростью и запахом только что прошедшего дождя. Тучи все еще нависают над городом, и мне кажется, что сама природа не рада меня видеть на родной земле. Я посильней натягиваю сумку на здоровое плечо и иду в сторону метро. Трястись там не хочется, да я практически забыла, что это такое, но так я хотя бы на сотую долю могу почувствовать себя обычным человек, а не той девушкой, которая буквально несколько дней назад убегала от пуль и бандитов. С каждой остановкой, на которой метро набирало новых пассажиров, моя паника возрастала с новой силой. И к тому моменту, как я приехала на свою станцию и подошла к своему дому, она достигала критической отметки. Вот они, родные стены! Место, где я прожила большую часть своей сознательной жизни. Тот же двор, та же дверь, лестница, ведущая на третий этаж, длинный коридор, ведущий к двери в квартиру. Но все кажется таким мрачным, тусклым, чужим. Мне кажется, что я пришла совершенно не туда. Я стучу в дверь, но мне никто не открывает. Мои ключи, наверное, остались в большом чемодане, а искать их у меня не было ни времени, ни сил. Ни через пять минут, ни через десять никто не откликается, поэтому мне приходится будить Маджи, чтобы взять у нее запасные ключи от нашей квартиры. Я слышу шаги через пару минут.  — Кого там принесло в такую рань? — ворчит старушка, приоткрывая дверь. — Вам кого? — Маджи щурится, пытаясь приглядеться, но спросонья ничего не понимает.  — Маджи, это я — Эви, — говорю я тихим голосом, слегка улыбаясь, но чувствую, с каким трудом мне это дается. Маджи сначала не верит своим глазам, но потом распахивает дверь и кидается меня обнимать. Я во время успела поднять правую руку, прежде чем старушка сильно обняла меня, я попыталась аккуратно положить руку ей на спину, но боль все равно пришла.  — Я так рада тебя видеть, Эви. Ты не представляешь, как я переживала. Николь уехала, потом и вы. Я тут осталась совсем одна, стало так скучно, — Маджи начинает причитать, еще сильнее обнимая меня.  — Я тоже рада тебя видеть, Маджи, — хриплю я от недостатка воздуха. Маджи вовремя опомнилась и отпустила меня, немного отходя назад. — Ты не могла бы дать мне ключи от квартиры? Свои я потеряла, а до Криса не могу достучаться.  — Конечно-конечно, — залепетала она, уходя в квартиру и приходя через пару секунд. — Вот, — она протягивает мне ключ. — Только Крис тут не живет, — говорит она, и я замираю.  — Как не живет? — спрашиваю встревожено я, сжимая ключ.  — Вот так! Я не видела его с тех самых пор, как вы уехали. Ты же знаешь, что если бы кто-то приходил, я бы знала. Я меня перехватывает дыханье от досады. Значит, Крис ушел, но домой не вернулся. И где он? Что с ним? Эти вопросы остаются открытыми, и ответы на них я получу не скоро.  — Спасибо, я еще приду к тебе, — отвечаю я Маджи, целую ее в щеку и иду к своей двери.  — Давай, я поставлю чайник, — отвечает она и уходит в свою квартиру. Как только я вхожу в дом, меня сразу охватывает холод и мертвая тишина. Мои шаги мучительно раздаются в тишине. Все кажется серым и невзрачным, пустым. Я захожу в комнату к Крису, все осталось таким же, когда мы уезжали, ничего не тронуто. Чувствую, как по щеке скатывается слеза, он так и не пришел домой, будто навсегда порвал связь с этим маленьким миром, который мы называли семьей. Отказался от меня, от мамы, от того, чтобы его называли сыном и братом. Навсегда. Это место меня гнетет еще хуже, чем если бы я осталась в Осло. Здесь ничего не осталось, что бы держало меня. Здесь мне теперь не место. Я скидываю сумку с плеча и иду в свою комнату. В шкафу еще остались некоторые вещи, которые я не взяла с собой тогда. Надеваю черные джинсы, майку и теплую кофту, несмотря на то, что сейчас уже конец зимы, погода отвратительная, как раз под мое настроение. В зеркало смотреться совершенно не хочется, потому что я знаю, что там увижу. Осунувшееся, бледное лицо, с мешками под глазами, небольшой ссадиной у виска и немного порванной губой. Здоровой рукой пытаюсь расчесать волосы, но не совсем не получается, поэтому я просто оставляю все, как есть. Заново собираю сумку, кладя туда только все самое необходимое. Обуваюсь и накидываю куртку, выходя за дверь и закрывая ее на ключ. Стучу в дверь Маджи и захожу внутрь. Она сейчас хлопочет на кухне, на столе уже стоит дверь чашки, заварник и небольшие тарелки, тихо работает телевизор.  — Проходи, все почти готово, — говорит Маджи, стоя у плиты. Я сажусь на один из стульев, осматриваясь. Не помню, когда последний раз была здесь, мне, наверное, было лет семь. Я всегда забегала в Маджи попить или выклянчить яблоко, когда не хотелось, чтобы мама загнала домой. Все здесь мне кажется родным и знакомым, от чего сжимается сердце. У меня уже этого нет, то, что называло домом, теперь больше похоже на убогую лачугу, в которой ничего нет, вообще ничего. Маджи улыбается мне и ставит на стол тарелку с блинами, варенье и сахар.  — Я заварила твой любимый чай, — говорит она и наливает мне в чашку ароматную жидкость. Я благодарно киваю и беру посуду в руки, чтобы хоть немного их согреть. Кусок в горло не лезет, но я заставляю себя съесть хоть немного, ради приличия. — У тебя все в порядке? — спрашивает Маджи, садясь напротив меня. Она оглядывает мое лицо, и я пытаюсь скрыть ту часть лица, где видны ссадины.  — Я в порядке. Как ты тут? — спрашиваю я ее, стараясь перевести тему в другое русло.  — Скука смертная, без Николь тут стало так пусто. Не сидеть же мне с другими бабками на лавочках, которым уже за семьдесят перевалило. В отличии от них я разносторонняя личность, — Маджи расправила плечи и подняла подбородок вверх. — Кстати, «Грин Дэй» выступают на следующей неделе, пойдешь со мной? — она подмигивает мне, от чего я улыбаюсь. Да уж, Маджи умеет поднять настроение.  — Я хочу съездить на пару дней к маме, проведать ее, а потом снова вернуться в Лондон, — сказала я, отпивая душистого чая.  — О, тогда я соберу тебе немного фруктов и блинчиков, отвезешь Николь. Она, наверное, соскучилась по тебе, — Маджи залепетала и стала бегать по кухне, складывая продукты.  — Я надеюсь, — прошептала я, действительно уповая на то, что мама скучала по мне. Она — единственный лучик света в этой тьме. Маджи быстро собирает небольшую сумку с продуктами и подает мне. Я целую ее в щеку и обещаю долго не задерживаться. Рядом с домом все так же стоит моя машина. Побросав вещи назад, пристегиваюсь и отъезжаю от дома. Все делать приходиться одной рукой, но это не доставляет мне трудностей. Честно, я уже забыла, когда ездила на машине просто так, не из-за гонок или другой обязанности. Просто ехать и никуда не спешить. Разве это не кайф? Именно в такие моменты я чувствую настоящее умиротворение, которое сейчас очень вовремя помогает мне. Но его хватает лишь до того момента, когда я проезжаю мимо Энд-Парка. Я заворачиваю и выхожу из машины. Невооруженным глазом видно, что здесь все запустело. Везде полно мусора, краска на дороге, которая обозначала финиш, почти полностью стерлась, а мастерская Олли наглухо закрыта, будто там уже никто не живет. Это место будто вымерло, и я вместе с ним. Мне больше не хочется здесь находиться, я как можно скорее пытаюсь уехать отсюда. Как можно дальше, может хоть так я смогу не чувствовать ту ужасную боль, которая не дает мне покоя. Боль от того, что я просто так взяла и забыла свою прошлую жизнь, не хотя больше к ней возвращаться. Мне плохо от того, что даже если бы я этого захотела, все равно уже ничего не изменить. По пути, которому ты идешь, можно идти только вперед. Всегда так было. Возвращение назад — губительно, смертельно. Чем дальше я от дома, от Энд-Парка, от Лондона, тем больше мысли успокаиваются, но рука начинает ныть все сильнее, а одно резкое движение приносит боль, которая пробирает до слез. Я стараюсь терпеть, все сильнее и сильнее сжимая руль, но проезжая Манчестер у меня больше не остается сил. Завернув возле ближайшей аптеки, буквально бегу туда.  — Здравствуйте, можно, пожалуйста, пачку самого сильного обезболивающего, желательно морфия, — говорю я, облокачиваясь о стойку, и почти плача от боли.  — А у вас есть рецепт? — монотонно спрашивает девушка, сидевшая за стойкой, безэмоционально смотря на меня.  — Нет. Девушка, просто дайте мне, пожалуйста, обезболивающее.  — Я не могу этого сделать без рецепта. Пожалуйста, покиньте помещение, — девушка встает, показывая на дверь.  — Просто дай мне обезболивающее, черт возьми, — уже кричу я, ударяя здоровой рукой по стеклу, которое трескается. Девушка испуганно вскрикивает, отпрыгивая назад. Она начинает судорожно рассматривать полки, хватает пачку таблеток и кидает мне. — Спасибо, — отвечаю я, кладя сто фунтов ей на стол и забирая таблетки. В машине выпиваю сразу три таблетки, но сразу легче не становится. Только через час меня немного отпускает, рука немного немеет, но самое главное, то я не чувствую боли. Уже ближе к концу дня я въезжаю в Бирмингем, проезжаю его и приближаюсь к пансионату «Лейтли». За большими воротами вижу, как многие пациенты и сотрудники гуляют по парку, который шикарно оборудован здесь. На пропускном пункте меня пропустили по документам, хоть машину и прошлось оставить за воротами. Но приближаясь к зданию, я уже замечаю ее. Она сидит на лавочке вместе с какой-то женщиной и мужчиной, в руках небольшая книга, наверное, опять любовные романы. Темно-рыжие волосы отрасли, и челка теперь красиво убрана на правую сторону. Родные глаза на секунду отрываются от своих собеседников и находят меня. И я понимаю, что ради этого стоило получить столько боли, столько страданий. Она встает и идет ко мне. Я не выдерживаю и бегу ей навстречу. Такие родные и теплые объятия. И только сейчас я понимаю, что мой дом всегда существовал, просто для этого не нужно большое здание, украшенное дорогой мебелью, не нужно было много денег и прочей ерунды. Сейчас у меня снова появился маленький мир, моя семья, ведь я думала, что почти утратила все это, а оно было рядом, нужно было просто заново поверить.