Любовь и Ненависть.

      Крис прошел несколько поворотов, поднялся по лестнице и толкнул дверь, которую не открывал за последние полгода ни разу. Воздух кабинета был тяжелым и сырым, и поднятая хозяином пыль высветилась лучом солнца. Достав из наручи палочку, Крис пробормотал очищающее заклинание, и опустился в темно-синее кресло у пустого камина. Рассеянный взгляд карих глаз неспешно заскользил по кабинету, подмечая каждую деталь: ворох пергамента на столе, несколько перьев и полупустая чернильница; раскрытый «Сильмариллион», забыто оставленный на диване; большая картина над диваном, на которой была изображена зеленая долина под грозовыми тучами; книжные шкафы, заполненные старинными талмудами; балконная дверь, задрапированная легкими портьерами; камин, в котором уже давно не разжигали огня. На душе стало еще тоскливее, чем было до этого. Призвав к себе перо, чернильницу и пергамент, Крис разместил их на круглом столике и, обмакнув перо в чернила, занес его над желтоватым листом. Ветер хлестает безудержно северный, Бьет по губам, по щекам, по ладоням. Слушай, мой друг, вечно вольный и ветреный, Уж не несешь ли ты, гулкие грозы? Там, вдалеке, собираются тучи. Скоро хлестнет дождь по щекам впалым. Слушай, мой друг, вечно вольный, могучий, Есть в моей жизни иная отрада? Снова ладонь рукоять обнимает. Сталь холодит так привычно сурово. Слушай, мой друг, что преграды не знает, Есть в мире крепче безумия оковы? Взгляд улетает в просторы лазури, Видит вдали облака грозовые. Слушай, мой друг, что несет эти тучи, Пусть этот дождь ливнем бешеным хлынет! Холод кольчуги привычный на плечи, Холод меча под рукой такой грубой, Знаешь, мой друг, я привык только к сечи. Хлестни сильнее, Ветер холодный! Струи воды по щекам бьют впалым, Каплют на сталь холодящию руки. Знаешь, мой друг, я давно не плакал. Я позабыл, что такое слезы. Струи воды по щекам струятся. Нет, я не плачу. Давно не плачу. Слезы ушли в забытое прошлое, А я стал льдом, и уже не растаю…       Снейп ворвался в Каминный Зал, и находящиеся там маги сразу поняли, что пахнет уже не жареным, а горелым. А учитывая, что горело что-то у Зельевара, картина обещала быть неутешительной.  — В чем дело, Северус? — рискнула вызвать на себя огонь МакГонагалл. Снейп метнул в анимага свирепый взгляд.  — Какой интересный вопрос, — последние остатки веселья, если таковое было покинули Зал, и в воздухе повисло ощущение всеобщей напряженности. — Если попросите, Поттер вполне способен просветить вас всех по этому поводу. Гарри прерывисто вздохнул и сжал кулаки. Джинни встревоженно посмотрела на своего жениха.  — Что Вы натворили, мистер Поттер? — сурово спросила МакГонагалл.  — Он ничего не натворил, — ответил за гриффиндорца Снейп, с таким выражением, словно несообразительность Минервы заслуживала самого отборного сарказма. — Я говорю сейчас о Лорде Горморне.  — А что с ним?..  — С ним все не в порядке! — ядовито прошипел Зельевар, яростно перебив коллегу. — Я настаиваю на том, чтобы собрание наиболее близких к Горморну людей было проведено немедленно. Где Альбус?! Двадцать минут спустя в Каминном Зале собралась половина Ордена, и то лишь потому, что другая половина не смела покидать свои посты. Настроение у всех было чуть ли не похоронное, а когда Снейп, с помощью Гарри, в самых черных красках расписал им положение дел, и в лицо заявил, что еще немного и они получат второго злобного Снейпа вместо нынешнего Горморна, в Зале воцарилась мертвая тишина.  — Он просто закрывается, замыкается в себе и никого всерьез не воспринимает. Он берет на себя огромную ответственность, и в то же время ни с кем не делится своими планами и опасениями. На рядового гриффиндорца он похож только безрассудной смелостью, а в остальном он больше напоминает забитого жизнью, но все еще гордого волка, который уже настолько разочаровался в людях, что хоть и продолжает защищать их, верить им больше не собирается.  — Если это правда, Северус, — после недолгой паузы заговорил Люпин. — То ответы нужно искать в прошлом Криса. Он ведь не мог просто так стать этим угрюмым зверем. Здесь наверняка должна быть причина. Римус умолк, и все взгляды обратились к мрачному, как туча Натанусу.  — Что?  — Ты его брат, Нат, — произнесла Гермиона. — Ты его знаешь лучше всех. Даже родители порой не настолько просвещены о жизни и характере своих детей, как братья друг о друге, тем более, что вы провели вместе большую часть своей жизни с самого раннего детства. А учитывая, что ты его всего на полтора года младше вы почти сверстники, и наверняка было время, когда вы доверяли друг другу свои тайны и секреты. Лучше тебя нам о Крисе никто не расскажет. Взгляд лорда Гриффиндора явственно говорил о том, что ничего хорошего он в этой затее не видит. Прерывисто втянув воздух сквозь зубы, Лев поднялся со своего места и стремительно отошел к окну.  — Сынок, — тихо позвала Лили. — Будет лучше, если ты все расскажешь. Ты же видишь, что Крис и правда становится слишком замкнутым. Раньше он таким не был. Плечи Феанора вздрогнули и напряглись. Он опустил голову, а потом вскинул подбородок и заговорил, и голос звенел от напряжения.  — Да, раньше Крис таким не был. Вы даже не представляете, каким он был раньше, когда мама с папой уходили на работу, а он оставался дома за старшего. Годрик замолчал и твердым шагом вернулся к своему креслу. Вжавшись в темно-красный бархат высокой спинки, Нат взял со столика серебряный кубок с лимонадом и смочил горло. Взгляд карих с золотыми искрами глаз остановился на огромном пылающем камине, и пламя взревело, невольно привлекая внимание волшебников. Секунду спустя маги с изумлением поняли, что Лев использует огонь в камине в качестве Омута Памяти. Пламя стало цветным, хотя и со значительной примесью красных, желтых и оранжевых оттенков, что делало картинку похожей на старую пленку, однако картинка было четкой и почти осязаемой. В пламени вычертилось смеющееся лицо темноволосого мальчугана, который сейчас не слишком напоминал маленького Снейпа. Снейп не мог вспомнить, чтобы он сам когда-либо так смеялся, даже когда рядом была Лили. Весь облик маленького Криса излучал свет и радость, какие сейчас исходили разве что от маленького Севы.  — И с чего начать? — с некоторой злостью прозвучал отрывистый вопрос, и картинка исчезла. Снейп чуть вздрогнул.  — С вашего отца, — резко бросил он. Желание узнать об этом человеке как можно больше одолевало Зельевара. Нат только усмехнулся.  — Папа… Папа ведь тоже не всегда был таким, каким Вы его тогда увидели.  — Он был тот еще ублюдок, — яростно выплюнул Гарри. — Снейп и вправду ангел по сравнению с ним. Несколько секунд Нат молча переводил взгляд с Поттера на Снейпа, пока орденцы обменивались невеселыми взглядами. Равнодушно поведя плечами, Лев продолжил.  — Поначалу папа был прекрасным человеком. О лучшем папе мы даже не мечтали. Он помогал маме с цветочным магазином и играл с нами. В первые годы нас чаще оставляли у маминых бабушки и дедушке, а папа с мамой работали с утра до вечера. А иногда почти круглые сутки. Мама торговала в магазине, папа возил товар по ночам, а днем разрывался между магазином и нами. Сначала, когда мама с папой ездили за товаром, они брали нас с собой, а потом мы попали один раз в аварию и чудом уцелели. С тех пор мы сидели у стариков. Прабабушка и отец выучили Криса читать. Вернее, он сам научился. Они прошли с ним алфавит только до буквы «К», а дальше он просто начал сам читать, и если встречал новую букву приходил и спрашивал и запоминал с первого раза. В три с половиной года он уже читал по слогам, а в четыре не хуже чем сейчас. Он глотал книги, все, что попадались под руку. Когда он делал порядок в комнате, он мог так его и не закончить, если среди разбросанных игрушек ему попадалась книжка. Пусть даже он уже зачитал ее до дыр, он не мог удержаться, чтобы не начать читать, с первой попавшейся страницы. И в такие минуты до него трудно было докричаться. Он уже ничего не видел, ничего не слышал, терял счет времени. Для него существовали только он и книга. Впрочем, хочу заметить, что к научной литературе он не пылал такой любовью. Даже если он и читал какие-то справочники или учебники, он просто искал в них цитаты из книг разных писателей, которые приводились там в качестве примеров того или иного правила или построения предложения. А прочитав все цитаты, откладывал книгу, как неинтересную. Но вернемся к папе. Раньше он был вполне нормальным, и Крис с гордостью заявлял, что у нас лучший папа в мире. Да, иногда он бывал строгим, иногда злился, но мы все списывали на плохое настроение, на которое каждый человек имеет право. Правда, тогда мы были слишком маленькими и несообразительными, чтобы уже в то время заметить некоторые настораживающие моменты. Уже тогда, когда у отца было плохое настроение, он выражал это довольно агрессивно. Например, когда Крису было пять лет, а мне, следовательно, три года — Траю тогда только-только стукнул годик, — папа учил нас бороться. Мы с Крисом сошлись в поединке, и Крис повалил меня на лопатки. И, разумеется, обрадовался своей первой победе. Отец тогда, не пойми с чего взъярился, и начал орать на Криса, говоря, что, мол, радуешься, что слабого и младшего победил. А потом поднял и швырнул его об стену. Криса тогда здорово приложило головой. Он летел через полкомнаты, а комната была, скажу вам, не маленькая, и едва не сломал себе шею. Я до сих пор помню, как Крис сидел в углу, куда прилетел, и плакал, не только от боли, но и от обиды. А отец еще говорил, что так ему и надо. Я тогда сам не понимал, почему отец так разозлился, если по правилам борьбы один противник и должен был повалить другого. Крис потом, когда мама увела отца, спросил меня — зачем он вообще тогда учил нас бороться? Однако такие вспышки агрессии проявлялись всего несколько раз в год, и мы тогда еще не понимали, что в те дни отец просто напросто был пьян. Но в остальном, когда алкоголь на него не действовал, он был иногда добрее мамы. В те годы Крис любил отца, наверное даже больше, чем мы. И, наверное, именно поэтому он впоследствии возненавидел его в сто раз сильнее чем мы. Тем, к кому мы больше всего привязываемся сложнее всего простить предательство. А то, что отец нас всех предает, обманывает, использует, Крис понял не сразу и приходил к этому пониманию долго. И болезненно.       Два темноволосых мальчика, почти одногодки, на вид не старше пяти лет, с громким смехом носились по зеленому газону парка. Невысокий мужчина, в котором с трудом узнавались черты Эдуарда Горморна, стоял на краю поляны с мячом в руках. На худощавом, но не костлявом лице, обрамленном золотой щетиной играла веселая улыбка. Зеленые, с едва уловимым серым оттенком глаза задорно блестели. На скамейке поодаль сидела молодая Лили с маленьким ребенком на руках, и с счастливой улыбкой смотрела на мужа и детей. Эдуард замахнулся, делая вид, что собирается бросить мяч, и когда два брата метнулись в противоположную сторону, ловко сшиб старшего.  — Иди на мое место, Кристи, — рассмеялся он, глядя как мальчик недовольно утирая нос, берет мяч и идет на край поляны. — Давай, охотник, стреляй по зайцам! Крис улыбнулся, наморщив нос и, подняв мяч над головой, с силой швырнул его в отца. Однако тот оказался проворнее, и легко ушел в сторону. Нат поднял мяч и бросил его брату.  — Целься лучше, Кристи, — улыбнулся отец, — И бросай резче и сильнее. Крис прищурился и снова бросил мяч, на этот раз в зазевавшегося Ната. Младший, не забыв громко выразить свое возмущение, взял мяч и пошел на место охотника. Игра продолжалась около пяти минут, пока Лили не окликнула их.  — Идем домой, Трай уже спать хочет.  — Кто тут у нас такой соня? — передавая мяч Нату, подошел к жене Эдуард. — Давай я его понесу. Иди к папе, малыш. Щас я тебя усами защекочу! Легонько боднув кареглазого малыша, Эдуард поцеловал Лили в щеку и потрепал Криса и Ната по темным, как у матери, волосам. Дети, сияя счастливыми улыбками схватили маму за руки, и вся семья не спеша двинулась по парковой аллее.  — Да, ранние годы Криса можно назвать золотыми, — словно издали звучал голос Феанора. — Но, как говорится, за все хорошее расплатимся слезами. Крис всегда был воином и мечтателем. Одной из его любимых книг был «Волшебник Изумрудного Города». Именно после его прочтения Крис начал мечтать вслух. Когда родители уходили на работу он мог часами расхаживать по комнате и рассказывать, как мы сами станем волшебниками и королями, как построим не один, а сотни изумрудных городов, научим птиц и зверей разговаривать, сделаем так, чтобы в мире не было ни войн, ни голода, ни болезней. И он был прекрасным художником слова. Он мог с увлеченностью расписывать все до мельчайших подробностей, было бы кому расписывать, а мы всегда были рады его послушать. Он рассказывал вдохновенно и с увлечением, но стоило появиться на горизонте хоть одному взрослому, как весь поток красноречия тут же иссякал. Крис не любил выдавать взрослым свои мечты. Взрослые часто могли посмеяться и сказать, что это невозможно, а Крис не хотел этого слышать. И он всегда чувствовал фальшь, особенно плохо скрытую. Если родители соглашались с его словами слишком поспешно, или кивали и поддакивали с явным желанием поскорее прекратить эту тему или отшить его, Крис это чувствовал. И он этого не забывал. Он убеждался, что взрослые — тупые ослы, которые не верят в чудеса, и которым нет до сказок и его собственных мечтаний никого дела. Зато нам, детям, было до этого дело. Мы буквально просили его начать снова свои рассказы, как только за отцом закрывалась дверь. И он начинал.       Худощавый мальчик лет пяти размашистыми шагами мерил комнату, сцепив руки за спиной, и выдавая привычную манеру Криса. Карие глаза горели, но не ледяными искрами, а предвкушением и восторгом.  — Так вот, — широко улыбаясь, произнес он, словно продолжая прерванную речь. — Когда я стану королем и волшебником, я тоже создам Волшебную Страну. Я подниму вокруг нее огромную цепь гор, чтобы туда не могли попасть бандиты, и мы построим Изумрудный город.  — И кучу деревень, как в Голубой и Фиолетовой странах, — вставил маленький Нат.  — Да, и это тоже, — оживленно кивнул Крис. — Я буду править в Изумрудном городе, а вы в других странах Волшебной страны. А папа будет императором, и мы все будем его слушаться.  — И дедушку королем сделаем, — снова не удержался Нат.  — И дедушку. И у нас всегда будут расти много-много яблок, и мандаринов, и бананов, и персиков, и арбузов с дынями, и вообще много всякой всячины, и каждый день все люди будут устраивать пир и запускать салюты.  — И мы с утра до вечера будем смотреть мультики!  — Нет, я больше коня хочу. Я буду ездить по всей стране на коне, и помогать пахать поля, как Железный Дровосек. И вообще, мы будем такими сильными, что сможем сами поднимать огромные булыжники и все дома сами построим. Знаешь, как все обрадуются!  — А страна подземных рудокопов тоже будет? — прижимая к себе рыжего кролика, спросил Нат.  — Конечно! Надо же будет откуда-то изумруды брать! И, наверно, я не всегда буду королем. Я лучше буду принцем, а королем пусть будет папа. А пока он будет королевствовать, я буду жить в домике в деревне и у меня будет во-от такущий сад, и громадный огород с помидорами и картошкой.  — Я тогда тоже в деревне буду, — подскочил Нат. — И у меня тоже во-от такущий сад будет!  — У всех будет, — важно успокоил брата Крис. — Уже через год. Я желание на Рождество загадал, и на день рожденья. Вот увидишь: однажды проснемся и — бац! — уже волшебники! Знаешь как папа с мамой удивятся! Снейп с болью отвел взгляд от камина. Поверить в то, что такой сияющий и дышащий энергией мальчик вырос в угрюмого замкнутого волка было неимоверно трудно. А Натанус между тем продолжал, и голос его звучал размеренно и монотонно.  — Взрослым Крис никогда этих рассказов не рассказывал, потому что понимал, что они не отнесутся к ним серьезно. Один раз он сказал маме, что мы все однажды попадем в Волшебную страну из книжки, на что мама ответила, что это только сказка, и попасть туда мы не сможем. Наверное с тех пор начали образовываться первые замки в душе Криса. Он начал понимать, что очень часто, даже очень близкие люди, которые тебя любят, могут тебя не понять. Что твой мир, который ты хочешь построить, пусть он будет даже нескончаемо светлым и радостным, может быть им неинтересен за кучами их взрослых проблем. Тогда Крис впервые убедился, что взрослые могут быть глупыми, что они, как дураки, не верят в чудо и сказку, а ведь достаточно просто поверить, чтобы сказка ожила. Однако, помимо неистощимого веселья, — продолжал Феанор. — У Криса была и другая черта. Он часто завидовал отцу, видя с какой легкостью тот поднимает нас на руки. Он всегда мечтал стать таким же сильным папой, чтобы тоже так носить на руках маленьких детей. Однако вскоре он убедился, что до папы ему еще расти и расти, и я к тому времени тоже изрядно вырасту и стану больше и тяжелее. А быть большим и сильным Крису хотелось сию минуту. И тогда его выручили младшие братья, которые были еще совсем крохи. Трай для Криса был еще слишком тяжелым, но тот все равно называл его сынком. Потом, через два года, когда Трай подрос, родился Нил, и титул «сынка» перешел к нему. И, надо сказать, Крис настолько вошел в роль отца, что называть братьев братьями у него уже язык не поворачивался. Как сын может быть братом? Если вы заметили, он обращается к нам исключительно по именам. И наверное, в глубине души до сих пор уверен, что мы для него больше сыновья, нежели братья. Оно и неудивительно. Пока родители были на работе он отвечал за нас головой уже с пяти лет. Ведь и к прадедушке нас отвозили только когда родители уезжали за товаром почти на сутки. Отец всю жизнь был параноиком, и боялся отдавать нас в детский сад. Таким образом мы росли дома, в отсутствие родителей из квартиры не выходили, и вообще, за пределами нашей семьи ни с кем не общались. Да и не особо-то нам это было нужно. Во все возрастающей семье было достаточно детей, чтобы они могли запросто играть друг с другом и не нуждаться в друзьях. Тем более что друг друга мы понимали чуть ли не с полуслова, и налаживать контакт с другими не шибко умели. Самым необщительным всегда был Крис, который нес большую ответственность и ему и младших братьев хватало, чтобы разнообразить обстановку. А учитывая то, что каждый следующий брат был на два года младше предыдущего, скучать не приходилось. С более старшими можно было поболтать по душам, с маленькими поиграть в папу и сына, а когда мы играли все вместе и вовсе было весело. Поэтому нехватки друзей мы никогда не испытывали. Родители всегда учили нас, что мы братья и должны все делить между собой. И мы делили, по крайней мере те, кто мог понять, что означает слово «делить». Конечно, мы иногда ссорились из-за игрушек или самого большого яблока, как и все маленькие дети, и нам за это влетало от отца. Впрочем, если спор касался яблока, Крис решал его очень просто, по принципу «все самое лучшее должно достаться самому маленькому». Разумеется, иногда мы были не согласны с этим, но старшего брата нужно было слушаться, потому что он был вторым папой. Да, можно с уверенностью сказать, что до рождения Нила, а значит до шестилетия Криса, нашу жизнь нельзя назвать плохой. Это были золотые годы детства короля, о которых он позже вспоминал с горечью и болью. Когда родился Нил, мы переехали к маминым родителям, так как съемная квартира, на которой мы жили до тех пор понадобилась хозяевам. Мамин отец был параличным, у него не функционировала левая часть тела, а мать на фоне этого не гнушалась алкоголя. Однако, отец настоял на том, чтобы мы заняли одну комнату в их трехкомнатной квартире, по большей степени в качестве экономии, так как тогда нам не приходилось бы платить за жилье. В те полтора года, что мы жили у бабушки мы почти не видели родителей, и Крис почти полностью заменил нам их. Отец почти целыми днями сидел у мамы в магазине, наверняка чтобы поменьше видеть бабушку, а Крис оставался за старшего. В те годы отец и начал все больше спиваться. Если раньше это было пара бутылок пива в год, то теперь он пил сначала несколько раз в месяц, а потом уже и раз в неделю. И это не могло не отражаться на его настроении. Мы стали замечать, что он все чаще ходит злой и сильнее придирается к тому, что раньше мог оставить незамеченным. Удары, прежде редкие и часто заменяемые стоянием в углу, стали более частыми и сильными. Мы сначала думали, что это из-за того, что бабушка, напившись, начинала довольно громко учить папу с мамой жизни, часто вставляя в речь крепкие словечки. А когда мама на вопрос Криса, почему папа такой злой сегодня ответила, что он просто пьян, мы не поверили. Мы вообще впервые узнали, что папа тоже оказывается пьет. Это было для нас шоком. Крис тогда прямо заявил, что это не правда, и даже если папа и выпил, он не может быть пьяным, потому что на него эта дрянь не действует. В тот период отец стал озлобляться все больше. Он был непонятным человеком. Когда мы были детьми, мы не заморачивались по этому поводу, но чем старше мы становились, тем больше нового замечали. Он являл собой жуткую смесь самых разных предпочтений, взглядов и принципов. Он верил в Бога, но не причислял себя ни к одной из конфессий или религий. И, наверное, это сказалось на нем особенно сильно. Он признавал, что пьянство это грех, но в то же время говорил, что грехи ведь можно простить, а он «больной» и ему просто необходимо выпить, и нес всякую околесицу, с которой, как это ни странно, было крайне трудно спорить, тем более нам с нашими ограниченными на тот момент познаниями. Он признавал нормальными книгами только произведения русских классиков, так как вырос в СССР и западную литературу считал бесполезной макулатурой, не утруждаясь даже навести хоть какие-то справки по той или иной книге. Отец был философом-любителем, который умел мастерски играть словами, и запутывать человека во всевозможных доводах и рассуждениях. И больше всего он любил играть на чувствах людей, на совести, на жалости, так было легче всего людьми управлять. Это, впрочем, мы тоже не сразу поняли. Во всех своих неудачах и бедах отец всегда винил кого угодно, но только не себя и, главное, находил неоспоримые тому доказательства. Слушая его, невозможно было сказать, что он неправ. Даже если все твое существо кричало об этом. Даже если ты понимал, что-то, что он говорит неправильно, возразить ты не мог, не находил доводов, будь они убедительными или нет. Он обезоруживал вас своими убеждениями и аргументами, которые были одновременно и до ужаса абсурдными, и до невозможности неоспоримыми. Впрочем, — отпив еще лимонада, продолжал Годрик. — Эта ментальная атака началась чуть позднее, когда незадолго до рождения Нейрона мы съехали наконец от бабушки на новую съемную квартиру. Там и начался настоящий кошмар. Начать нужно с того, что полы в квартире были деревянными, а внизу жила ужасно вредная соседка, которая не выносила, когда сверху топали. Маленький Нил этого не понимал. Он только-только учился ходить, а маленькие дети все больше бегают, а не ходят, по той простой причине, что быстрые и короткие шаги не дают им упасть. И Нил носился по этому деревянному полу, производя такое впечатление, будто по квартире носится табун лошадей. Отец предпочел не ссориться с соседкой и начал бить Нила, за то, что тот топал. Двухлетний ребенок не понимал, за что его бьют и, поплакав на руках у Криса, продолжал все с тем же оживлением топать дальше. Тогда Крис впервые перестал думать, что несмотря на вспышки злости, папа все еще самый лучший. Если себя Крис считал взрослым, вторым папой, то смотреть, как отец можно сказать ни за что бьет маленького ребенка он спокойно не мог. Несколько раз он вступался за Нила и тоже нехило получал за то, что не следит за братом. В то же время на работе у мамы начались проблемы, и торговля несколько упала, поэтому мама иногда оставалась в магазине допоздна, надеясь на выручку, и таким образом о том, что происходит дома в течение дня знала мало. Несколько раз мы рассказывали ей о том, что папа поколотил Нила, и когда она спрашивала отца «за что?» тот выворачивал все так, что мы непременно оказывались неправы и получали иногда добавку. Со временем мы перестали рассказывать об этом маме, чтобы не расстраивать ее, и чтобы они с папой не ссорились. А Крис, убедившись в том, что теперь отец всегда будет наказывать того, кто что-нибудь в доме натворит и того, кто за этим не уследил, начал все чаще брать нашу вину на себя, аргументируя это тем, что он все равно получит, как самый старший, и что толку тогда подставлять еще кого-то. Правда такие трюки проходили, только если отца не было дома, и он не мог с точностью вычислить, кто именно разбил вазу или банку с медом или вареньем, или стащил с кухни сладости, или порвал что-нибудь. Правда иногда правду скрыть не удавалось еще и потому, что Крис просто не мог уже сделать то или это. А если это все-таки он, то это означало, что у него явно что-то не в порядке с мозгами, или он просто нагло врет. А вранье Криса в таких случаях отец распознавал быстро и влетало тогда всем.       Маленький Снейп, уже гораздо более соответствующий своему привычному образу, торопливо собирал на совок осколки, которые были перемешаны с липкой желтой субстанцией. Нат, несколько бледный, держал на руках белокурого кареглазого малыша, а рядом стоял еще один темноголовый и теребя конец скатерти со страхом следил за действиями Криса. Сам Крис тоже был бледен, но решителен и в его движениях кроме нервности была четкость. Поднявшись с колен, он ссыпал осколки в мусорное ведро и вышел из комнаты. Нил завозился на руках Натана, и тот крепче сжал его.  — Сиди уже смирно, герой, — судорожно вздохнув, прошептал он прижимая брата к груди, от чего тот заскулил, стараясь вырваться. Крис вернулся с половой тряпкой и принялся с силой оттирать мед от ковра.  — Скажете все, что это я уронил банку, — жестко, почти яростно бросил он через плечо. — Ясно?  — Но, Кристи…  — Ясно, я спрашиваю? — со злостью обернулся к брату Волк. На бледном лице было остервенелое выражение решимости и отчаяния. — Нил и так получает, только за то, что ходит. Ему и этого хватит.  — Тогда можно на меня свалить, — выплюнул Нат, хмуро глядя на старшего.  — Делать больше нечего, — саркастично усмехнулся Крис. — И пусть только кто-нибудь из вас посмеет сказать, что было на самом деле. Лично потом дам в нос. Нат и Трай промолчали, но на лицах обоих была написана злость и обида. Впрочем, злились они явно не на старшего брата.  — Кто это сделал? — тон Эдуарда не предвещал ничего хорошего.  — Я, — хрипло ответил Крис, и голос чуть дрогнул.  — И как же? — издевательски склонил голову набок Эдуард.  — Банка стояла на краю, и я ее случайно задел, — голос мальчика был нетвердым, и определить, боится он или врет было трудно, особенно принимая во внимание то, что он упорно прятал глаза, избегая прямого зрительного контакта, как часто делают испуганные дети. Хотя кто говорил, что он не был напуган?  — А что банка делала на краю? — дотошность Эдуарда была с лихвой разбавлена презрительными интонациями.  — Я ее там случайно оставил, — с явной досадой мелькнувшей на бледном лице ответил мальчик. И снова понять на что именно он досадует — на то, что забыл банку, или на то, что не предусмотрел такой вопрос, было не понятно.  — Значит, ты оставил банку на краю, а потом случайно ее задел, и она упала? — вкрадчиво уточнил отец, с злобным блеском в помутневших зеленых глазах. — Так? Крис коротко кинул, не поднимая головы, и каждую секунду ожидая удара.  — Точно ты? — недобро прищурился Эдуард. — Или опять кого-то прикрываешь?  — Точно я, — едва не плача, ответил Крис, с силой сжимая кулак в кармане.  — Точно? — похоже, Эдуард все еще не слишком верил сыну. — А может это кто-то из вас? — он с нехорошей улыбкой обернулся к испуганным Нату и Траю. — А? Кого Кристи сечас прикрывает? Крис метнул в братьев мечущий молнии взгляд, и они нервно сглотнули.  — Никого, — дрожащим голосом ответил Нат. — Это правда был он. Трай только кивнул, и Эдуард, поморщившись, перевел взгляд на Криса. Несколько секунд он молчал, и выражение его подвижного лица менялось с презрительного, на недоверчивое, ненавидящее, и снова презрительное.  — Ну, — с издевательским смешком наконец произнес он. — И как, мне интересно знать, все это было? По минутам. Крис с трудом сдержал яростный вздох и, крепко стиснув зубы, некрепким шагом подошел к столу. Было видно, что мальчик едва сдерживает то ли плач, то ли вой. Судорожно вздохнув, он бросил на отца неуверенный взгляд, в котором все еще горела слабая отчаянная надежда, от которой сжималось сердце. Однако Эдуард только кивнул головой.  — Давай-давай, показывай. Крис сглотнул и с диким отчаянием посмотрел на стол, словно желая, чтобы тот немедленно исчез.  — Банка стояла здесь…  — Нет! — резко оборвал отец. — Сначала расскажи, как банка туда попала. Крис едва сдержался, чтобы не ответить отцу что-нибудь колкое, но только скрипнул зубами.  — Я делал себе медовую воду, и оставил банку на краю.  — Почему?  — Забыл…  — Вот! Значит будем память удлинять. Иди сюда. Получив звонкий удар по «пятой точке», Крис, с трудом сдерживая слезы, вернулся к столу.  — Потом я вставал и задел ее локтем, — голос мальчика дрожал от обиды и злости.  — Может тебе тогда руки отрезать? — с ненавистью спросил отец. — А что, меньше разбитых банок будет. Ты вообще в курсе, что это был единственный мед в доме? А на новую банку зарабатывать нужно. Ты можешь заработать на новую банку с медом? Нет. А разбить главное ничего не стоило. Легко было, да? А раз заработать не можем, значит, будем получать. Иди сюда, старший.  — Это лишь один из немногих случаев. Отец начал замечать со временем, что у Криса очень волевой и упрямый характер, и это начало его злить. Бизнес все больше и больше рушился, а отец, вместо того, чтобы бросить пить и начать исправлять, здраво исправлять ситуацию, твердил нам об экономии и запрещал покупать сладости, хотя сам уже ежедневно тратил на алкоголь в два раза больше, чем мы бы тратили на конфеты. И во всех проблемах, которые начали на нас сыпаться, он начинал винить всех вокруг; правительство, бюрократию, маминых родителей, своего старшего брата, который, впрочем, был от другого отца, маму, даже нас. Он все чаще начинал говорить, что без нас ему было бы гораздо легче жить, что он вообще не собирался иметь детей, и во всем виновата мама. И это еще не все. Свою злость и раздражение он всегда срывал на нас. Тех, кто не мог ему возразить, кто не мог дать сдачи, кто, по сути, лишен был права голоса. Его излюбленным занятием было доводить Криса до слез. Этого было трудно добиться, и именно поэтому отец делал это с таким увлечением. Гордость Криса не давала отцу покоя. Наверное он видел в Крисе соперника, который может со временем отнять у него, главы семьи, его власть в семье. И Крис вполне был способен однажды сделать это. С его мечтами о светлом будущем, с его силой и волей, с его верой в свет, он был рожден, чтобы вести людей за собой. В прошлом году я, по долгу прорицателя, навел о нем некоторые справки по гороскопам, и согласно одному из гороскопов Крис — вождь, который обладает силой поднимать людей с насиженных мест и вести их к светлым рубежам. Отец, как мужчина, чувствовал в брате соперника, вполне способного со временем не просто сместить его, но и стать лучше. И он боялся этого, и старался задавить в нем этого вождя. Но вождь не собирался сдаваться и становиться на колени, и это только подливало масло в огонь. Крис все больше закрывался и ненавидел отца. Он все еще хранил надежду на то, что прежний светлый и любящий папа вернется, но от этого злость на то, что он так долго не возвращается только росла. Он злился из-за многого. Или вернее не понимал и отчаянно хотел получить точный и справедливый ответ, но только вопрос задать не решался. Он хотел понять, почему отец так нас не любит; почему так не уважает маму; почему говорит, что мы должны защищать слабых, а сам бьет беспомощных детей; почему утверждает, что мужчины должны быть смелыми, но вместе с этим всегда посылает маму решать все трудоемкие вопросы, а сам выжидает за бутылкой пива; почему живет с нами, если мы ему так ненавистны и не нужны. Почему, почему, почему… Этих «почему» было так много, что Крис иногда когда отец опять уходил за выпивкой, уходил на кухню и плакал. Молча и тихо, просто не мог сдержать слез этой жгучей обиды и отчаяния. И он не терпел при этом никаких свидетелей. Он уже тогда был гордым, очень гордым. Издевательства отца действовали на него, как удары молота по клинку, делая его только крепче, тверже, острее. А отец именно издевался, играя на детской наивности и чувствах Криса, медленно, но верно убивая в нем жизнерадостного ребенка и сильного вождя. Причем делал он это методично и жестоко. И использовал все возможные способы, чтобы уничтожить его гордость и чувство собственного достоинства.       Крис со слабой, но довольной улыбкой смотрел на свою новую куртку. Из старой он уже вырос, и теперь мама купила ему новую, удобную и крепкую, черного цвета с серебристыми полосками на рукавах, груди и спине, которые отражали свет. Мама счастливо смотрела на сына, а отец с неясной ухмылкой стоял в дверях кухни.  — Нравится? — чуть насмешливо спросил Эдуард. Крис честно кивнул, подтверждая, что куртка ему очень нравится. Эдуард усмехнулся и подошел к лежащей на стуле куртке. Положив руку на плечо сына, оценивающе глядя на куртку.  — Да, — протянул он. — Крутая курточка. И теплая, и вообще шикарная… У меня в детстве такой не было. И прежде чем Крис и Лили успели что-либо понять, Эдуард достал из кармана ножницы, и, взяв куртку, распорол ее от плеча до кармана. Улыбка с лица Криса исчезла, сменяясь выражением горькой обиды и непонимания, которое через минуту скрылось под маской холодного отчуждения. Эдуард не спеша изрезал внешнюю сторону куртки и бросил ее под ноги сыну.  — А теперь нравится? Крис посмотрел отцу в глаза. В карих глазах мальчика был непривычный для детей холод, разбавленный непониманием и плохо скрытым вопросом «за что?». Эдуард сухо хмыкнул.  — Что поделаешь? Видно не судьба тебе в ней ходить. А ты, мамаша, нефиг тратить деньги на такие крутые шмотки. Им надо что-то попроще и по скромнее, чтобы не выпендривались. А то вырастут отморозками. И так ничего хорошего не делают. Отец удалился на кухню, а Лили, тяжело вздохнув, погладила сына по голове.  — Ничего, сынок, я тебе другую куплю.  — Не надо, мам, — тихо, без особого выражения ответил мальчик. — Только деньги зря потратишь. У тебя ведь и так торговля сейчас не очень, а еще папа пропивает много. Не надо ничего покупать.  — Тебе все равно новая нужна.  — Тогда возьми что-нибудь похуже. Это тоже далеко не единичный случай, — со вздохом продолжал свой рассказ Лев. — Так Крис, да и мы тоже, скоро поняли, что лучше не привязываться к вещам и игрушкам, или хотя бы не показывать своей привязанности, так как отец мог, узнав об этом, тут же это уничтожить. И именно из-за такого поведения отца, Крис выработал недоверие к людям и, казалось бы, невинным вопросам. Когда спрашивают вроде даже с доброжелательностью, а когда честно доверишься человеку ,он ударит с двойной силой. Поэтому Крис никогда не ответит на вопрос, нравится ему что-то или нет, или что он больше предпочитает, или чего больше всего боится. Как говорится «все, что вы скажете, могут обратить против вас». И это правило Крис усвоил твердо. Другим фронтом, на котором воли отца и Криса столкнулись стала таблица умножения. Кстати, именно из-за отца Крис ненавидит математику. Отец всегда любил придираться к малейшему пустяку. Даже если мы были заняты делом, он находил причину, по которой мы занимались не тем делом, и должны были заняться чем-то другим. Так, например, он однажды отнял у Криса «Войну и Мир» Толстого, которую только вчера советовал почитать и с подзатыльником всучил ему таблицу умножения, сказав, что если он за час не вызубрит первые три столбика, получит. Крис тогда просто взъярился и намеренно не стал учить эту таблицу вообще. Когда мы с мамой сказали ему, что лучше же будет выучить эти пару столбиков, и отец отстанет, он буквально взбесился — «Выходит, я должен выучить эти чертовы столбики, чтобы он думал, что достаточно меня поколотить или пригрозить поркой и я сделаю все, что прикажут?! Я бы их выучил, если бы он попросил, просто попросил, как папа. Но под страхом наказания я даже торт есть не буду! И пусть не думает, что я трус и раб!». С тех пор Крис возненавидел числа и все с ними связанное. Он получал от отца, сильно получал, но не собирался уступать и ломаться. Он был воином, гордым воином, и этого отец не учел. Новые удары делали его лишь сильнее и жестче, и чем больше он получал, тем крепче и упрямее становился. Особенно ярко это доказал один случай. Когда Крис в своем хаотичном чтении нарвался на произведение Джека Лондона «Морской Волк», больше всего он начал презирать не Волка Ларсена, жестокого человека и тарана, а Хэмфри Ван-Вэйдена, главного героя, который хоть и расходился с Волком Ларсеном во взглядах относительно человечности, этики и морали, был слишком мягкотелым, чтобы остановить жестокую тиранию капитана Ларсена. «Этот Хэмп — настоящая тряпка, — презрительно заключил Крис, прочитав роман. — Будь я на его месте, я бы встал на сторону Лича и Джонсона, а он просто сопливый трус, в котором нет ни капли смелости и мужества». И я с ним согласен. Крис всегда был воплощением безрассудной смелости и не терпел несправедливости. И несправедливое отношение отца ранило его, особенно потому, что он когда знал его другим. А отец все больше старался сломать волю сына и сделать его из вождя подчиненным. И ничего лучше, чем изводить нас всеми возможными способами, он не находил. Он наверняка отметил, что у Криса особенно развито чувство ответственности и инстинкт защитника, и часто отыгрывался на этом.       Эдуард высился над сидящими на полу сыновьями, которых было уже пять, причем пятый — маленький Нейрон — сидел на руках Трая. Лица детей выдавали страх и напряжение, а от Эдуарда исходило злорадство и злость.  — Ну что, детки, — вызывающим тошноту довольным тоном начал он. — Хочу вам кое-что рассказать. Вам, как я понял, хорошо живется. Из-за игрушек деретесь, — обида, проступившая на лицах старших, а также полное отсутствие игрушек в комнате говорили о том, что в последнее время они к игрушкам вообще не притрагиваются, что, впрочем, их отца мало беспокоило. — Так вот, — цокнув языком продолжал Эдуард. — Вы здесь как сыр в масле катаетесь, а кому-то сейчас есть нечего, кого-то сейчас на кусочки режут и убивают. Тебе будет жалко, если у тебя на глазах будут маленького мальчика резать? — пронизывающе глядя на Нила, спросил он. Нил молчал, вжав голову в плечи и испуганно глядя на отца. Тот только хмыкнул.  — А ты? — он вперил тяжелый сверлящий взгляд в Трая. Тот тоже промолчал, но все же неуверенно кивнул. — А сам бы на его место смог встать? Чтобы тебя порезали на кусочки вместо этого маленького мальчика? На лице Криса было явственно написано, что он скорее сам порежет на куски убийцу. Эдуард перевел на него прищуренный взгляд.  — А ты, старший, самый крутой, самый сильный. Вот представь себе, что сейчас сюда придут здоровенный дядьки, меня убьют, а потом начнут твоих братиков резать. Ты бы согласился вместо них сдохнуть? Не смотри так, дебил! Это будет! Что, не нравится? Да, Кристи, так жизнь устроена. Вас всех будут резать на кусочки, и спрашивать, согласны вы сдохнуть вместо своих мамы, папы и братиков. И знаете, что я вам скажу? Вы все — продажные твари. Вы за игрушки деретесь, а братиков и папу с мамой за кусок пирожного продадите. Что, нет разве? Да. Да, придурки. И радуйтесь, что только я вам шпицы выписываю. Я вам только добра желаю, а другие просто убили бы, чтобы с такими отморозками не возиться. И такое повторялось не раз, — мрачно продолжал Феанор. — Крис каждый раз после таких промывании мозгов в ярости лупил кулаком о стену. Он говорил, что пусть отец подавится своим «добром». Он иногда готов был убить отца и с трудом сдерживал эти порывы. Помню, мы часто строили планы о том, как его обезвредить. Предложения были самые разные, от того, чтобы связать его, и держать связанным, как пленника, до побега. Первый вариант отпадал, так как тогда нам пришлось бы каким-то образом поддерживать его жизнь, не теряя при этом контроля над ситуацией, а отец в свое время занимался китайскими боевыми искусствами и мог ударить быстро и внезапно. Он, кстати, и нас пытался им обучить, навсегда привив Крису ненависть к шао-линю и азиатским народам, от монголов до корейцев. Помню, Крис говорил мне: « — Я ненавижу Китай и Японию. У них все ни как у людей. Убивают не пойми за что, дерутся неправильно и подло, и главное не за правду и свет, а просто ради того, чтобы их мастерами признали. Ну не тупицы ли? Убивать друг друга, ради бесполезного звания, которое и на хлеб-то не намажешь.». Отец нам часто показывал фильмы про мастеров кунг-фу и самураев. Крис их не мог смотреть. Он не понимал, зачем эти реки крови и смерти, если ни к чему хорошему это ни приводит. Воцарится один император, начнет казнить недовольных, опять кровь, опять смерти… И так без конца. Битва лишь ради самой битвы никогда не прельщала Криса. Для него бой имел смысл, только если он вершился ради великой цели, ради защиты правды, ради счастья простых людей. Наверное поэтому одним из его любимых персонажей во «Властелине Колец» стал Фарамир. Так же не любимый отцом, так же стремящийся к свету и миру, так же мечтающий быть мудрым, благородным и великодушным, как древние короли Нуменора. Незадолго до нашего переезда из Румынии в Англию умер прадедушка, который на пять лет пережил прабабушку. Крис воспринял эту смерть спокойно, со светлой грустью. Он верил, что дед не умер, а просто оставил этот мир и ушел в мир иной, недоступный живым. И это, конечно, правда. К тому же, Крис не был сильно связан с дедом, и все еще жил в царстве детских фантазий, и пребывал в полной уверенности, что однажды, когда он станет волшебником, он сумеет воскресить бабушку и дедушку. От прадедушки нам достался частный дом на окраине города. Мы надеялись, что нам удастся когда-нибудь переехать туда и развести наконец свой сад и огород, но мы недооценили лень отца. Когда цветочный бизнес окончательно себя изжил, он настоял на том, чтобы мама продала дом и магазин, и мы перебрались в Европу, к более высоким зарплатам и к новым людям, которых легче будет расположить к себе. А надо сказать, отец обладал поразительным талантом располагать к себе малознакомых людей. Отец был трус, трус и подхалим. Только в семье он вел себя как самый наглый и крутой, чтобы почувствовать себя хоть где-то главным и всемогущим. Перед остальными он всегда старался выслужиться и выставить себя с лучшей стороны, что, несомненно, льстило человеку, не сильно разбирающемуся в людях. Отец был мастером слова и умел убеждать и завладевать вниманием людей. Только сейчас я начинаю понимать, что он не уходил от нас, потому, что больше никто не признал бы его главным и не стал бы перед ним выслуживаться. Он просто не хотел терять ту мизерную власть над людьми, которая у него была. Да, он прекрасно умел надавить, когда нужно, на совесть, и заставить наивных детей и жену, которые все еще сохраняли остатки былой любви к нему чувствовать себя виноватыми перед ним и обязанными ему. Вы не представляете, Профессор, как я Вам благодарен, за то, что Вы нас забрали от этого монстра. Снейп вздрогнул, и бросил на Гриффиндора цепкий взгляд. Лицо мальчика было непроницаемо, но золотистые огни в карих глазах горели тускло и слабо. Тяжелая тишина висела в Зале. Орденцы боялись смотреть друг другу в глаза, чтобы не выдать своего потрясения. Детство короля вовсе не было похожим на детство сказочного принца, хоть чистый и светлый луч неистребимой веры в добро и справедливость прошивал суровый мрак, даря хоть какую-то надежду на хороший конец. Пламя в камине полыхнуло.       Крис стоял посреди кухни у стола. По бледным щекам бежали слезы, хотя мальчик не издавал ни звука. Боль и отчаяние перекосили лицо мальчика, и ноздри часто вздрагивали, судорожно вбирая воздух. Мальчик бросил быстрый взгляд на стол и взял лежащий на нарезной доске нож Прижав лезвие к ладони, он сжал клинок, словно он был в ножнах, прижимая лезвие к коже.  — Кристи! Нат стремительно ворвался в кухню, и Крис резко отшвырнул нож. На ладони остался только чуть покрасневший след.  — Что? — в голосе Волка была ярость.  — Ты чего задумал? — Нат тоже был зол.  — Ничего.  — Кристи…  — Один раз он все равно меня прикончит! — остервенело прошипел старший брат.  — Не прикончит, — крепко сжав руку брата, отчеканил Лев. — Он нас любит…  — Мне такая любовь сто лет не нужна!  — А мама? О маме ты подумал? Ты идиот, Кристи! Может, папа и ведет себя, как сволочь, но он очень огорчится, если кто-то из нас умрет.  — Вот как! Очень даже хорошо! Пусть порыдает, когда я сдохну, заодно и вас ценить начнет. Может поймет, наконец, что вы хоть что-то для него значите!  — Кристи!..  — Что?! Что еще, Нат?! Пока не потеряешь что-то не начнешь ценить то, что у тебя уже есть! И наш папаша именно из такого разряда.  — Кристи! Ты меня слышишь?! Папа же не центр вселенной! Когда-нибудь мы от него удерем. Вместе с мамой. И все будет хорошо. Поверь мне, Кристи. Снейп с силой сжал кулаки. Дикое желание разыскать и убить Эдуарда долгой и мучительной смертью вспыхнуло внутри.  — Крис один раз сказал мне, — с горькой усмешкой произнес Нат. — Что если бы он не был обязан отцу своим появлением на свет, он бы убил его. А потом он нервно рассмеялся, и добавил «Нет, если бы он не был моим папой я бы его так не ненавидел». За те годы, что отец устраивал свои непрерывные пьянки, Крис ожесточился и стал тем замкнутым и угрюмым мальчиком, который приехал в Хогвартс, как в сказку. За эти годы он стал недоверчивым и саркастичным. В школе он всегда был одиночкой и нелюдимым, не желая пускать к себе душу никого, чтобы потом не нарваться на такую же тварь, как отец. В какой-то мере отец добился своего, сделав из вождя воина-одиночку, который просто не хотел уже вести за собой кого бы то ни было. Он на примере отца убедился, как опасно иметь даже небольшую власть. К тому времени, как мы встретили Гарри он уже не хотел быть королем. «Я и за вами-то не могу нормально уследить, а тут мне за целой страной следить придется» говорил он. Но это был только один из предлогов. Вы видели его боггарта. Он больше всего боится уподобиться отцу и стать таким же беспринципно жестоким и безжалостным монстром. Он боится, что не сможет стать настоящим отцом своему народу. И он, видя, как отец постоянно винит всех вокруг в своих проблемах, поклялся себе никогда так не делать. Поэтому он никому не доверяется. Легче быть злобным ублюдком, чем доверять, зная, что тебя все равно не поймут. И Крис привык к тому, что до него обычно никому всерьез нет дела; что его мнение ничего никогда не решает; что он для людей на самом деле ничего не значит; что он нужен только в качестве старшего, на которого можно свалить все шишки и обвинить во всех провалах и неудачах. Постоянные накручивания отца навязали ему убеждение в том, что если с теми, кто находится под его ответственностью что-то случится, причем случится что-то плохое, а не хорошее, именно он будет в этом виноват. Поэтому он не желает и слышать о том, чтобы выпускать наших людей в бой. Поэтому он предпочитает сам броситься на штыки, чем потом выслушивать гневные упреки. Он всегда предпочитал получить физическое наказание, чем выслушивать длинные обличительные речи отца, который использовал все, что знал о сыне, чтобы заставить его плакать. А грубые побои воспринимались воином с гордой стойкостью, что отца еще больше злило. Крис стал циником, однако умудрился при этом сохранить свою веру в свет и торжество добра. Он предпочитает не верить людям, но при этом всегда готов им помочь. Он всегда сочувствовал чужим страданиям и горю, и, как истинный воин, и вождь всегда стремился помочь человеку, если ему было плохо. Жизнь в постоянном напряжении и необходимость постоянно улавливать малейшие изменения в настроении отца научила Криса чуткости и умению разгадывать возможный ход мыслей и стремления человека. Он легко способен распознать ложь, если говорит с незнакомым человеком, но стоит ему однажды полностью довериться человеку, и подсознательный блок, и защита против него исчезают, и тогда этот человек легко может соврать, и Крис не заметит этого, просто понадеявшись на то, что тот, кому он один раз поверил, не подведет его. Так он верит нам и маме. Поэтому иногда шутки Нила и Нейрона, которые иногда поддразнивали Криса удавались. В остальном он предпочитает держаться на расстоянии от человека, как бы он к нему не привязался, чтобы однажды не ошибиться. Поэтому он такой скрытный и неразговорчивый. Он давно вбил себе в голову, что ничего в жизни не заслуживает, и существует только для того, чтобы приносить пользу другим. Он, по сути, живет ради долга. Причем долгом для него становится все, что он считает делом Света. Так он считает свои долгом защищать свою семью, друзей и народ, и войну с Томом. И он не успокоится, пока этот долг не будет исполнен.       Крис поставил точку и с легкой улыбкой пробежал глазами пергамент, на котором теперь чернели четырехстопные строки. …Сталь холодит так привычно сурово. Руки давно огрубели, навеки. Есть ли отчаянья крепче оковы? Скажи мне, мой друг, Северный Ветер! Дождь по плечам, по щекам, по ладоням. Плащ за спиною уж насквозь мокрый. Сталь холодит так привычно сурово. Нет! Мне не нужно другой дороги! Пусть я один. Пусть в сердце лишь холод. Я не привык сидеть у камина. Я не хочу уютного крова. Кровь в моих жилах навеки остыла. Пусть впереди только смерть и раны, Пусть через битвы израненный сталью, Пусть. Мне другой дороги не надо. Пусть даже в битвах я вечных устану. Я и сейчас устал. Ну и что же? Кто мою жизнь оборвать решиться? Кто мне вонзит острый меч под ребра? Чей клинок кровью моей обагрится? Я никогда, никогда не сдавался. Я шел вперед, даже в ранах кровавых. Не отпускал я заветной стали, Вечно рука верный меч сжимала. Пусть я один, никому не нужный. Пусть мои раны, никто не лечит. Я уж привык к этой вечной стуже. Северный Ветер, хлестни сильнее! Дождь по плечам, по щекам, по ладоням. Сталь холодит так привычно сурово. Слушай, мой друг, такой ветрено-вольный, Есть ли безумья сильнее оковы? Я не любил. Не просил. Не плакал. Я не знаю, каков вина вкус. Я только знаю, как пахнут травы, Когда дождем смочило полыню. Я только знаю, как пахнет ветер. Как он пьянит, как голову кружит. Я знаю, лучшего нет на свете, Чем запах свежий морозной стужи. Холод кольчуги привычный на плечи, Холод меча под рукой такой грубой, Знаешь, мой друг, Хладнокрылый Ветер, Мне ведь и жизни иной не нужно! Пусть я устал. Кто это увидит? Кто заглянуть мне захочет в душу? Раны и время теперь не залечит. Сердце сковала накрепко Стужа. Пусть я устал. Не вернусь, не вспомню. Я уж привык к бесконечным битвам. Я уж привык к бесконечным ранам. Что-то менять не имеет смысла. Слушай, мой друг, вечно вольный и ветреный, Да, я устал. Только Смерть не видит. Слушай, мой друг, Ветер хладный, северный, Я не вернусь обратно, не вспомню. Я уж другой. Высокий, суровый, Хмурый и к битвам привыкший воин. Сталь холодит так привычно сурово. Меч я сжимаю рукой, такой грубой.